Глава 26

Я устал, блядь. До предела. Как пес, который весь день рвал цепь и разрывал пасть на всех, кто попадался на пути. Эти дела, эти люди, эта ебаная игра на выживание. Все это должно было закончиться здесь, в моем доме. В ее гребаном присутствии. Хоть минуту тишины. Хоть долю покоя, на которые я, мать его, имею право.

Но нет.

Стоило зайти, как я понял — что-то не так. Чувствую нутром, как животное. Воздух в доме другой. Слишком тягучий. Слишком пустой. А может, я просто заебался до такой степени, что начинаю сходить с ума?

Иду в спальню. Вроде все, как всегда: постель аккуратно заправлена, ничего лишнего, окна распахнуты. Но тревога не отпускает. Она только сильнее сжимает мое горло. Моя спальня. Моя территория. Моя.

Но стоило мне бросить взгляд в сторону ванной, и все внутри сжалось, как пружина.

Рубашка.

Чужая.

Сука, что?

Лежит, как будто случайно сброшена, на краю ванны. Не моя. Сто процентов. Не моя, черт возьми. Внутри все начинает клокотать, как на гребаной грани взрыва. Шаг. Еще один. Беру ее в руки. Мягкая ткань. Почти влажная, мать ее, как будто совсем недавно кто-то это носил. Инициалы «М.Г». У всех мои пацанов форма с инициалами.

И тут — удар в лицо.

Е е запах.

Эти проклятые духи. Ее. Этот сладкий, еле уловимый шлейф, который я всегда чувствую, когда она рядом.

Я больше не думаю. Вообще. Ни одной здравой мысли. Внутри только пиздец, который вырывается наружу, как пожар. Рубашка горит в моих руках, а в голове уже складывается картина. Чужая одежда. Ее запах. Что он здесь делал? Что ОНИ делали вдвоем в этой ванной?

Гребаный Мишка Григорьев был здесь. Лохматый был здесь! Ублюдок!

С моей женщиной.

Кровь гулко стучит в висках. Меня трясет и я вылетаю из комнаты.

С лестницы — прыжками, как ебаный зверь, которого только что выпустили из клетки. Знаю, где она. Конечно, знаю. Как я могу не знать, где она, черт возьми? Она в столовой. Тихо ест, как будто ничего не произошло.

Эта рубашка в моей руке — будто пламя. Я врываюсь туда, словно весь этот дом сейчас нахрен сгореть должен.

Она поднимает голову. Удивленная. Спокойная. Ничего не подозревающая.

— Что это, блядь, такое?! — мой голос, кажется, сотрясает стены. Я почти швыряю эту треклятую рубашку ей в лицо, но в последний момент удерживаюсь.

Она моргает, ошарашенная.

— Я… что?

Не слышит, сука?

Я подхожу ближе. Выхватываю тарелку из ее рук, сбрасываю ее на пол. Хлопок. Разлетаются осколки, со стуком прыгают по полу.

— Что это за херня, спрашиваю тебя?! — теперь рубашка перед ее лицом. Я почти врезаю ей этой тканью по щеке, сдерживаюсь только потому, что не могу заставить себя поднять руку на нее. Пока.

Она трясет головой. Губы дрожат, глаза расширились.

— Я… я не знаю… впервые вижу.

Впервые видит? Она издевается? Да? Она, блядь, серьезно?

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, Снежана?! — рычу я, делая шаг вперед.

Она отступает. Спина ударяется о стену. Она пытается отодвинуться, убежать взглядом, но я не позволяю. Прижимаю ее этой чертовой рубашкой.

— Это что за хуйня, говори! Почему она пахнет тобой?! — шиплю я, срываясь на крик.

— Я не знаю, — ее голос тихий, дрожащий. Она не смотрит на меня, взгляд метается по комнате.

Я хочу верить. Хочу, черт возьми, верить. Но внутри — дерьмо. Густое, липкое, захлестывающее. Она пахнет ей. Это, сука, правда.

Я бросаю рубашку ей в лицо. Резко, жестко.

— Ты врешь, — произношу я тихо, угрожающе. Разворачиваюсь и выхожу.

Я вылетаю из комнаты, как зверь, которому дали волю. Она там, в столовой, с этой ебучей рубашкой в руках, с глазами, полными ужаса и растерянности. Она сказала, что не знает. Что впервые видит ее. Но это не имеет значения.

Потому что я знаю. Кто был в нашей спальне!

Лохматый .

Его лицо сразу всплывает в моей голове. Этот охранник. Всегда рядом, когда ее куда-то ведут. Всегда слишком внимательный. Я давно замечал его взгляды — слишком долгие, слишком теплые. Но терпел. До сих пор терпел. Теперь — все. Терпение кончилось.

Мое тело движется само. Я шагаю по коридорам дома, спускаясь вниз, слышу, как кровь стучит в висках. Рубашка все еще у меня в руках, и каждый раз, когда мой взгляд падает на нее, внутри загорается новая вспышка ярости.

Я найду его. И разорву нахуй. Вижу его у ворот. Мишка стоит, болтает с другим охранником, как ни в чем не бывало. Беззаботный, спокойный, будто не он только что, возможно, оставил свои гребаные следы на моей женщине. Возможно трахал ее!

Он замечает меня. Секунда. Его глаза встречаются с моими, и я вижу, как он напрягается. Он понимает. Он уже, сука, понимает, что сейчас произойдет.

— Босс… — начинает он, но это все, что он успевает сказать.

Я подхожу к нему быстро, резко. Удар с размаху — в челюсть. Чувствую, как моя костяшка впивается в его лицо, слышу, как он с глухим стуком падает на землю.

— Ты охуел? — рычу я, нависая над ним.

Он поднимает руки, пытается что-то сказать, но я не слушаю. Второй удар. Третий. Удары обрушиваются на него, один за другим. Боль в моих кулаках острая, резкая, но я ее не чувствую. Мне плевать.

— Ты думал, я ничего не узнаю? — кричу я, уже не контролируя голос. — Ты, сука, думал, что можешь вот так, блядь, залазить на нее?! Прикасаться к ней?!

— Я… я ничего не… — он пытается говорить, но мои кулаки снова врезаются в его лицо. Кровь разлетается каплями, но меня это не останавливает.

Он бьется, пытается закрыться, прикрыть голову руками, но я нахожу каждый слабый угол. Колено в живот. Удар локтем в висок. Еще и еще.

— Босс… пожалуйста… — его голос срывается, хрипит, но мне плевать.

Мне нужно уничтожить его. Стереть с лица земли. Выбить из него каждую мысль о том, что он имел право даже посмотреть на нее.

— Ты не имеешь права! — рычу я, наваливаясь сверху. — Ты не смел даже думать о ней, слышишь меня?!

Удары отдаются болью в моих руках, но это не боль, это облегчение. Каждое движение — это выплеск ярости, которая разрывает меня изнутри.

Когда он перестает двигаться, я поднимаюсь. Смотрю на него сверху вниз. Кровь размазана по его лицу, он едва дышит.

— Уберите его, — бросаю я, обращаясь к своим людям, которые наблюдают за происходящим с немым ужасом. – Вывезите за город, пристрелите и прикопайте как собаку.

Они подхватывают его под руки и уносят прочь. Я провожаю их взглядом, тяжело дыша, чувствуя, как ярость все еще пульсирует в груди.

Я возвращаюсь в дом. Поднимаюсь наверх. В голове все еще шумит, руки дрожат. Но гнев не утихает. Он только крепнет, обрастает чем-то новым. Теперь — ее очередь.

Я нахожу ее в спальне. Она сидит на кровати, сжалась в комок, глаза красные, лицо бледное.

— Закройте ее в комнате, — бросаю я охраннику, который стоит в дверях. — Пусть сидит. Никто не выпускает, ясно?

— Но… — начинает он, но я кидаю на него такой взгляд, что он сразу умолкает.

— Я разберусь с тобой вечером, Снежана, — произношу я, глядя прямо на нее.

В моем голосе нет крика. Только холодная угроза.

Она молчит. Смотрит на меня так, будто я чудовище. Может, я и есть чудовище. Но это не важно.

***

Я сижу за столом в своем кабинете. Передо мной горы бумаг, телефоны, ноутбук — все, что требует моего внимания, всего, на что я должен сосредоточиться. Но все это кажется бледным, размытым, как будто оно перестало иметь значение.

Мысли возвращаются только к ней.

Сука. Она сидит у меня в голове, как заноза, как шип, который я не могу выдернуть. Чем больше я стараюсь вытолкнуть ее из своей гребаной головы, тем сильнее эти мысли вгрызаются в меня. Ее лицо, растерянное, напуганное. Ее голос, когда она сказала, что не знает, откуда эта рубашка.

Ложь? Правда?

Я закрываю глаза, чтобы не видеть эти образы, но это только хуже. Чувствую ее запах. Ее духи. Тот самый запах, который был на этой проклятой рубашке. Меня снова начинает трясти.

Она должна быть наказана. Она. Потому что это ее вина. Это она вертела задницей «сучка не захочет – кобель не вскочит». Потому что она притягивает. Потому что она разрывает мне грудь одним своим взглядом.

Но, черт возьми… я не могу найти покоя.

Гнев гудит в моей голове, как херовая сирена, но рядом с ним, на заднем плане, гнездится другое чувство. Оно слабое, мерзкое, подлое. Сомнение.

А что, если она правда не виновата?

Эта мысль бьет по мне, как плеть. Я хватаю стакан с виски, пытаюсь успокоить себя. Отхлебываю, но алкоголь не помогает. Мне нужно время. Мне нужно остыть. Мне нужно вернуться к ней вечером и все выяснить.

Но почему-то в глубине души я знаю: это не будет просто разговор.

***

Я поднимаюсь наверх медленно. Шаг за шагом. Кажется, что ноги ватные, тяжелые, как будто кто-то цепляет их невидимыми цепями. Грудь жжет от гнева, от ярости, от этой гребаной путаницы в голове.

Но с каждым шагом меня накрывает что-то другое. Чувство, которое я не хочу признавать. Страх. Слабость. Да что за херня? Я отбрасываю эту мысль, пытаюсь заглушить ее, но она въедается под кожу, словно яд.

Ее лицо перед глазами. Напуганное, растерянное. Это дрожащий голос: "Я не знаю." Может, она правда не знает? Нет. Черт. Нет. Я вцепляюсь в эту злость, как в последнюю нитку здравого смысла, чтобы только не утонуть в том, что поднимается изнутри.

Все сжимается. В голове пульсирует: разберусь с ней. Разберусь. Она должна понять, как больно от е е вранья. Как горит вс е внутри от е е предательства.

Я открываю дверь в спальню.

Тишина.

Слишком тихо.

Сердце екает, будто кто-то резко сорвал его с места. Ее нет. На кровати пусто. Одеяло лежит ровно, ни единого складки, все так, как будто здесь вообще никто не был.

Но я знаю, что она здесь. Она должна быть здесь.

Я заставляю себя идти дальше. Свет пробивается через щель в двери ванной комнаты. Ноги тяжелеют еще больше, но я все равно делаю шаг. Один. Потом второй. Подхожу ближе, толкаю дверь.

И мир вокруг уходит из-под ног.

Кровь.

Багровая, густая, теплая. Она разлилась в воде, заполнила всю ванну. Красная вода переливается в отблесках света, но я вижу только одно.

Е е руки.

Бледные. Безжизненные. Они свисают через край, будто сломанные ветки. Хрупкие. Такие хрупкие, что кажется, я только дотронусь, и они рассыплются.

Меня парализует. Мозг орет, что это невозможно. Это не может быть правдой.

Но это не сон.

— Нет… — вырывается у меня из груди. Голос чужой, глухой, как будто не мой.

Я бросаюсь вперед. Колени глухо ударяются о край ванны, но я не чувствую боли. Только ужас. Только этот липкий, всепоглощающий ужас.