Глава 27

Хватаю ее за плечи. Ее тело холодное. Как лед. Как мрамор. Хрупкое, как фарфор, который треснет от любого лишнего движения.

— Ты что творишь?! — кричу я. Мой голос срывается. Я трясу ее, но она не реагирует.

Она не двигается. Не дышит. Глаза полуприкрыты, но они пустые. Пустые, как… как у мертвых.

— Не смей, слышишь меня?! — рычу я, впиваясь пальцами в ее плечи. — Не смей умирать, Снежана!

Мои руки дрожат. Я пытаюсь найти пульс. Провожу пальцами по ее шее, по запястью. Ничего. Только холод. Только кровь, которая капает на мои пальцы, на пол. Она везде. Кровь на ее теле, на моих руках, на полу.

Я смотрю на нее, и все внутри разрывается.

— Черт возьми, очнись! — кричу я. Вода стекает с ее волос, с ее губ. Ее лицо бледное, губы почти синие. Как я допустил это?

Моя девочка. Моя!

Мир вокруг разлетается на тысячи осколков. Все. Больше ничего не осталось. Я не знаю, жива она или нет. Не знаю, есть ли еще надежда, но я держу ее, как будто это может что-то изменить.

— Не делай этого со мной… — шепчу я, опускаясь головой на ее плечо. Мои руки обхватывают ее, прижимают к себе, как ребенка.

Ее кровь пропитывает мою рубашку, стекает на пол. Я больше не чувствую ничего. Только этот хриплый комок боли, который затапливает все внутри.

Она не должна была.

Не должна.

Я сижу на полу ванной. Холодный кафель давит в спину, в ноги, в голову. Но я этого не чувствую. Передо мной только она. Ее тело. Ее гребаное, бледное тело, которое я прижимаю к себе, как будто могу согреть.

Кровь. Она везде. На моих руках. На ее коже. На полу. Она горячая, липкая, живая. Но ее кожа — как лед. Контраст бьет в мозг, разрывает меня. Вода, кровь, ее дыхание — хриплое, слабое, почти незаметное.

— Нет… — я шепчу, потому что кричать не могу. Мое горло сжимает что-то острое, как будто меня душат изнутри. — Нет, ты не можешь. Слышишь, Снежана? Ты не можешь.

Я прижимаю ее крепче. Слышу, как она глухо стонет, но даже этот слабый звук, еле уловимый, дает мне какое-то жалкое подобие надежды. Она жива. Она еще здесь. Она должна быть здесь.

Дверь ванной резко открывается. Я даже не поднимаю головы.

— Босс?! — голос, громкий, испуганный. — Что… ЧТО ПРОИЗОШЛО?

Я молчу. Смотрю на ее лицо. Эти губы, которые всегда были теплыми, мягкими, теперь бледные, почти синие. Ее веки дрожат, но она не открывает глаз. Она просто лежит. Лежит у меня на руках, как сломанная кукла.

— Зови скорую! — орет кто-то. Шум шагов, звон в ушах. Кто-то пытается дотронуться до нее, но я резко дергаюсь, прижимая ее еще крепче.

— НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! — рычу я. Голос хриплый, сорванный, но наполненный злостью, болью.

Я чувствую, как мои руки дрожат. Нет, не руки. Все тело. Дыхание рваное, сердце долбит так, будто хочет вырваться наружу.

— Скорая в пути, — доносится чей-то голос.

Я не слушаю. Смотрю на нее. На ее лицо, на ее закрытые глаза. На кровь, которая продолжает течь, несмотря на мои попытки остановить ее. Сука, столько крови. Откуда столько крови?

— Уберите его, — говорит один из них.

Я резко поднимаю голову, сверлю его взглядом.

— Попробуй, — рычу.

Они не пытаются. Сразу опускаются на колени рядом с нами, начинают осматривать ее. Мои руки сжимают ее тело, но один из врачей кладет руку на мое плечо.

— Пожалуйста, дайте нам работать. Если хотите, чтобы она жила, отпустите ее.

Эти слова режут меня, но я ослабляю хватку. Они перекладывают ее на носилки, а я смотрю, как ее руки безжизненно свисают по бокам.

Она уходит из моих рук. Но я не могу ее отпустить. Я не могу.

— Вы не можете ехать с нами, — говорит врач, но он не знает, с кем говорит.

Я молча забираюсь в машину. Еще секунда — и дверь захлопывается. Внутри тесно, все гудит, пахнет кровью и медикаментами. Я сажусь рядом, почти касаясь ее.

Ее лицо такое тихое. Будто она спит. Но это не сон. Я знаю, что это не сон.

Машина рвется вперед. Я слышу, как врачи переговариваются, как они что-то делают, как стучат приборы. Но все это звучит как шум на фоне. Все, что я вижу — это она.

Ее пальцы, холодные, тонкие. Ее запястья, перевязанные чем-то белым. Ее лицо.

Я смотрю на нее и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Разваливается на куски.

Это я сделал?

Эта мысль ударяет, как молот. Ее рваное дыхание, ее безжизненное тело — все это результат моего гребаного характера? Моей ярости? Моего вечного желания все контролировать?

— Черт… — вырывается у меня из груди, но я сразу замолкаю, сжимаю зубы.

Один из врачей оборачивается.

— Она жива. Мы стабилизируем ее. Вы должны успокоиться.

Жива.

Эти слова отпускают меня, но ненадолго. Гнев, вина, страх — все это крутится внутри меня, как вихрь. Жива, но какой ценой?

Я закрываю глаза, облокачиваюсь о стену машины. Делаю глубокий вдох, но он не помогает. В голове только одно:

"Это я сделал. Я, сука, довел ее до этого."

Я стоял в углу комнаты, словно тень. Молчаливый. Неподвижный. Врачи суетились, шуршали капельницами, что-то проверяли, шептались, будто боялись разбудить мертвую. А для меня звук их голосов был глухим, как под водой.

Ее лицо все такое же бледное. Ее тело, это хрупкое, бесчувственное тело, казалось, могло сломаться от любого прикосновения. Я смотрел, как они осторожно перекладывают ее на каталку, как подключают трубки, вводят лекарства. В их руках она выглядела, как фарфоровая кукла, которую можно разбить одним неаккуратным движением.

— Стабильное состояние, — сказал врач. Голос спокойный, ровный, будто он говорит про прогноз погоды. — Ей нужно время. Восстановление займет время. И…психолог…как минимум!

Я кивнул. Не сказал ни слова. Даже не посмотрел на него. Глаза были прикованы только к ней.

"Стабильная." Слово гремело в голове, но не давало облегчения. Стабильная, но почему я все еще чувствую, как внутри все горит? Как будто на угли плеснули бензина. Как будто эта жара никогда не кончится.

Меня рвало изнутри. Все это время я держал себя в руках, но где-то в глубине все копилось, как гребаный шторм. И теперь он начинал разрушать меня.

Когда она исчезает за дверью реанимации, я разворачиваюсь и выхожу в коридор. Меня не останавливают, потому что никто не осмеливается. Я несу в себе такую ярость, что любой, кто попытается встать на моем пути, будет снесен к чертям.

Сажусь в кресло у стены. Телефон уже в руках. Сразу набираю номер.

— Скиньте мне записи с камер, — говорю я холодно, глядя в пустую белую стену перед собой. Голос тихий, безэмоциональный, но в нем есть что-то такое, что заставляет на том конце провода ответить без промедления.

— Да, босс. Уже занимаемся.

Я кидаю телефон на колени, сжимаю руками виски. Меня трясет. От злости. От бессилия. От всего этого дерьма, что скопилось внутри.

"Кто, сука, это сделал? Это не она… я, блядь, чувствую, что она не могла!»

Потоки мыслей, картинок, вариантов. Я вижу ее лицо в тот момент, когда она отшатнулась от меня, когда испугалась. Вижу, как ее руки дрожали, слышу ее голос. Я рву себя изнутри этими воспоминаниями, но остановиться не могу.

Телефон вибрирует. Наконец.

Я включаю записи с камер. На экране спальня. Моя спальня. Ее спальня. Место, где никто не должен был появляться без разрешения. Но кто-то был там.

И вот я вижу.

Горничная.

Эта сука заходит, держит в руках что-то. Смотрю на экран, не отрываясь. Замедляю видео. Вижу, как она подходит к ванной, кладет эту рубашку, а потом спокойно выходит, как будто ничего не произошло.

Горло сжимает. Мышцы на шее натягиваются, как струны.

Я хватаю телефон и набираю номер.

— Найдите ее, — мой голос тихий, но каждый звук режет, как лезвие. — Быстро. Узнайте, кто ее подослал. И… накажите. Жестко.

На том конце короткое:

— Понял, босс.

Я кидаю телефон на колени и смотрю в окно. Ночь. Тишина. Но внутри у меня все клокочет, как раскаленный металл.

Через час

— Босс, — звонок разрывает эту ебаную тишину. Я поднимаю трубку, голос на другом конце звучит неуверенно. — Она пропала.

Мгновение молчания.

— Что значит "пропала"? — мои зубы стискиваются так, что челюсть начинает болеть.

— Она покинула дом сразу после того, как… э-э… подложила рубашку. Мы проверили. Ее следы теряются в городе.

Моя рука сжимает телефон так сильно, что кажется, я сейчас раздавлю его к чертям.

— Найдите ее, — говорю я медленно, с расстановкой. — Переверните этот гребаный город. Переверните все. Но найдите ее. И доставьте ко мне.

— Понял.

Я заканчиваю звонок и кладу телефон. Поднимаюсь с кресла, прохаживаюсь взад-вперед по коридору. Меня трясет. Каждый мускул в теле напряжен. Эта сучка где-то там, и я найду ее. Узнаю, кто ее подослал. И те, кто это сделал, заплатят. Все до единого.

Но сейчас я не могу отвлечься. Не могу вырваться из этой гребаной больницы, потому что за этой дверью — она.

Она жива. Она моя. И я никому ее не отдам. Даже смерти!

Я сижу за столом в своем кабинете, смотрю на телефон, на экране мелькают уведомления. Новости, которых я ждал, приходят одна за другой. Горничная все еще на свободе. Ее ищут. А еще…осознание. Лохматый мертв!

Его нет, потому что я отдал этот приказ. Потому что я решил, что он виновен. Потому что я был ослеплен яростью.

Эти слова стучат в голове, но я не двигаюсь. Смотрю в экран, на фотографию, которая пришла от одного из моих людей. Жена Михаила. Молодая, совсем девчонка. И двое детей. Мелкие, смешные. Глаза у них такие светлые, такие чистые, будто этот гребаный мир их еще не успел сломать.

В груди будто что-то сжалось.

"Что ты наделал, мразь?"

Меня всего трясет, но внешне я спокоен. Я всегда спокоен. Только внутри все разрывается на части.

Я хватаю телефон и звоню.

— Организуйте похороны, — мой голос глухой, но каждое слово — как гвоздь. — На дорогом кладбище. На самом лучшем.

На том конце молчание. Потом осторожное:

— Босс… Сколько выделить?

Я сжимаю переносицу, зажмуриваю глаза, чтобы не сорваться.

— Столько, чтобы они больше никогда ни в чем не нуждались. Ни дня, ни минуты. Все ясно?

— Да, босс.

Я кладу трубку и смотрю в окно. Там город. Обычный город, который живет своей жизнью. Люди ходят, машины едут, светят фонари. Но внутри меня все замерло.

Михаил мертв. Его семья осталась без него. И все это на моей совести. Я, сука, ненавижу себя. За приказ. За то, что я позволил ревности меня ослепить. За то, что теперь это гложет меня изнутри.

Но больше всего я ненавижу ее. За то, что она сделала со мной. Это ее ненависть ко мне стала спусковым крючком, который уничтожил все….Ненавижу и до смерти люблю! Да! Я ее люблю как одержимый!

Я захожу в палату. Здесь тихо, только гул мониторов и мягкий звук капельницы.

Она лежит на кровати. Лицо белое, будто выточенное из мрамора. Губы сухие, потрескавшиеся. Ее руки, замотанные в бинты, кажутся еще более хрупкими, чем раньше.

Я подхожу ближе, медленно, как будто боюсь. Боюсь, что она разобьется, если я сделаю резкое движение. Сажусь рядом. Смотрю на нее.

Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, что мне ей сказать. Просто сижу, смотрю, пытаюсь дышать.

Ее рука лежит рядом, безжизненная, неподвижная. Я медленно беру ее в свою ладонь. Ее пальцы холодные, как лед. Такие тонкие. Ее кожа такая мягкая, такая уязвимая. Я наклоняюсь, касаюсь губами ее пальцев. Шепчу:

— Прости. Я накосячил...

Слова срываются, как осколки. Они вырваны из меня. Это не извинение. Это не просьба о прощении. Это просто констатация факта. Я все испортил. Я.

И вдруг она двигается. Ее веки дрожат, глаза медленно открываются.

Я смотрю на нее, и вижу в ее взгляде… ужас.

Она смотрит на меня так, как будто я — монстр. Как будто я — зверь, который сейчас бросится на нее. Ее глаза наполняются страхом, таким глубоким, что он будто вонзается мне прямо в грудь.

Она дергает руку, пытается вырваться. Но она слабая, слишком слабая, чтобы что-то сделать.

Это движение бьет сильнее любого удара.

— Не бойся… — вырывается у меня.

Но она боится. Я вижу это. Ее взгляд говорит мне все.

Она боится меня.

И это разрывает меня на части.

Ее взгляд прожигает меня до костей. Ее шепот — как острый нож, который вонзается прямо в грудь.

— Уйди, — выдыхает она, будто бросает яд. — Ты чудовище.

Я смотрю на нее и понимаю, что она говорит это серьезно. Она верит в это. Каждое ее слово, каждое движение говорит: я ненавижу тебя.

Я тихо улыбаюсь, но внутри эта улыбка разрывает меня.

— Да, — говорю я спокойно. Голос будто исходит из какого-то глубокого, холодного места внутри меня. — Я чудовище. Только попробуй еще раз это сделать.

Моя челюсть сжимается, кулаки дрожат. Ее слабость, ее бледное лицо, замотанные бинтами руки — все это горит перед глазами, как проклятое напоминание о том, что я чуть не потерял ее.

Она хрипло смеется. Зло. Усталость смешивается с яростью в ее голосе.

— Что? — шипит она. — Убьешь меня, если я еще раз так сделаю?

Я не отвечаю сразу. В голове звенит ее смех, ее слова, ее гребаная бравада. Она думает, что я блефую? Думает, что может разговаривать со мной так? Как будто я брехливый пес?

Мое лицо становится каменным. Я прищуриваюсь, и каждое слово, которое я произношу, звучит как приговор:

— Нет. Не тебя. Например, твою подружку Ксению. Или, скажем, однокурсницу Таню. Или ее бабушку. Вместе с собакой. Или котом. Кто у нее там есть — я разберусь. Выбирай, кто пойдет за тобой. Потому что, если ты сделаешь это еще раз, ты отправишься в ад не одна.

Ее лицо меняется на глазах. Еще мгновение назад в ее глазах была злость, горечь, но теперь там только страх. Настоящий, животный страх. Она замолкает, губы начинают дрожать. Ее слабое тело отшатывается от меня, насколько это вообще возможно.

Она шепчет:

— Ты… Ты реально чудовище.

Я наклоняюсь ближе. Моя тень закрывает ее лицо, мой голос звучит тихо, как шепот, но в нем слышна такая угроза, что даже воздух вокруг становится тяжелым.

— Да. Я чудовище. Но ты умрешь только тогда, когда я решу. А не тогда, когда захочешь ты.

Секунды тянутся, как вечность. Я вижу, как ее взгляд падает вниз, как ее плечи слабеют. Она не может выдержать моего взгляда. Она знает, что я говорю правду.

Я медленно выпрямляюсь, смотрю на нее сверху вниз. Ее слабость, ее страх, ее ненависть — все это мое. Все это держит меня на плаву, потому что я знаю, что она еще здесь. Она еще моя. И я не позволю ей уйти, даже если придется держать ее на этой чертовой земле силой.