Глава 19

Настало последнее утро нашего путешествия. Мы завтракали в миленьком трактире при небольшой гостинице, в которой ночевали. После обеда намеревались добраться до дома моего батюшки: до Петербурга было ехать еще шестьдесят верст.

Мы, как и накануне, завтракали молча. Дулись друг на друга. Нашу молчаливую пикировку глазами то и дело прерывала Элиза, спрашивая что-то. Я отвечала односложно и подливала малышке чай, следила, чтобы она сытно поела.

— Так что с фабрикой, Мария Ивановна? — спросил неожиданно Анатолий, сидящий напротив меня за небольшим столиком. Я вскинула на него глаза. — Или ты так зла на меня, что и продавать ее передумала?

Вот гад!

Значит, то, что мы поссорились, его мало волновало, а больше удручал вопрос о продаже фабрики? Какой же он мерзкий! И почему я сразу не раскусила этого ловеласа.

Мне было непонятно и обидно его отношение ко мне. Ну почему я не годилась ему в жены? Молодая, красивая, вроде, с приданным в виде фабрики. Да, пампушка, но, как я поняла, для Анатолия это был несомненный плюс. У меня еще и характер был золотой. По поводу и без пилить мужа точно не буду.

У этого же штабс-капитана даже фамилия была Муранов. От слов «мур-мур», как у мартовского кота. Который гулял сам по себе и соблазнял «кошечек». Конечно, на кота Анатолий нисколько не походил. Больше на породистого нахрапистого жеребца с непомерным самомнением и вольными взглядами на отношения с девицами.

Вот отчего он до сих пор не женат, спрашивается? Красив, молод, с деньгами вроде. Ан нет. Всё перебирает и нос воротит.

Одним словом, бабник.

Конечно, ради этого типа точно не стоило ломать свое будущее. Зачем мне неработающая фабрика? Нет. Деньги мне были нужнее. Тем более я уже почти утвердилась в мысли, что открою элитную кофейню в центре Петербурга. Клиенты у нее точно будут.

— Почему же, — удивилась я, сладко улыбаясь Анатолию. — Я продам вам фабрику, сударь. Точнее, вашей новой хозяйке продам, как мы и договаривались. Но цену вы дадите мне хорошую. Я привезу оценщиков, и они назовут настоящую стоимость моей фабрики, чтобы вы не обманули меня.

— Прекрасно. Я и не собирался вас обманывать, Мария Ивановна.

— Ага, так же, как и с женитьбой.

— Маша, я не обещал на тебе жениться! — вспылил он, кинув салфетку на стол. — Ты же сама прыгнула ко мне в посте…, — он не договорил, косясь на Элизу: понял, что не стоит подобное говорить при ребенке, и уже тише добавил: — Я тебя насильно туда не тащил.

— Ах, вот как? — округлила я глаза, мною завладело холодное бешенство после его слов. — Но не переживайте, господин Муранов, больше этого не повториться!

Он был прав. Я так втюрилась в этого красавца, что позабыла обо всём. А он этим и воспользовался. И это меня больше всего сейчас терзало. Неудивительно, что у меня оказалась незаконнорождённая дочь. Похоже, я становилась такой же, как прежняя Мари. Глупышкой, которая готова была броситься на первого встречного привлекательного мужчину.

Но в этот момент я поклялась себе, что такой, как Мари, не буду.

Петербург произвел на меня впечатление шумного строящегося города. Широкие проспекты и улицы, еще без зелени бульвары, мощеные кое-где досками для защиты от грязи. Новые, едва выстроенные дома и особняки вперемешку с деревянными трактирами и избами давали свой неповторимый колорит. Насколько я поняла, только десять лет назад Петербург был заложен и объявлен столицей империи. И теперь здесь обживались и селились чиновники, занимавшие посты в ведомствах, придворные и просто богатые дворяне, приехавшие жить в столицу.

На улицах в этот дневной час было полно народу. Многочисленные богатые и бедные горожане, экипажи вельмож, служебные невзрачные и гружёные телеги, бабы торговки с переносными лотками, продающие горячие пироги и мыло.

Сразу стало заметно, что мы въехали в крупный город.

Мы достигли Гороховой улицы уже после полудня. Въехали в чугунные ворота, и кучер направил карету к парадному подъезду дома. Небольшой яблоневый сад промелькнул сбоку. Через пять минут карета остановилась у небольшого добротного особняка в стиле барокко, модного в то время в архитектуре.

— Элиза, — обратилась я к дочке. — Давай договоримся. Отныне я буду называть тебя Лиза, — обратилась я к девочке по-русски.

Малышка плохо знала свой родной язык. Почему-то прежняя Мария не учила дочку родному языку.

— Лиза? — спросила девочка.

— Да. Елизавета, а кратко Лиза. Так звучит твое имя по-русски. А мы же русские, Потому ты будешь Лизой. Хорошо?

— Хорошо, мамочка. Лиза мне тоже нравится.

Муранов галантно протянул руку и помог нам выйти из кареты. Мы с дочкой остановились во дворе, разглядывая широкую белую лестницу и сам дом. Двухэтажный особняк из коричневого камня вперемешку с палевым, с большими окнами, мраморной лестницей и колоннами. Комнат, наверное, было не меньше тридцати, как мне показалось.

Хороший дом. Я довольно заулыбалась, уже предвкушая, как прекрасно мы заживем в этом уютном родительском доме с Элизой. И точно же не будем ни в чем нуждаться. Ведь папочка Абрикосов простил меня.

— Мамочка, мы будем здесь жить? В этом красивом большом доме? — спросила возбужденно малышка. Её глазенки радостно заблестели.

— Конечно, Лиза, это же дом дедушки.

— Скоро ты увидишь его, Елизавета, — кратно сказал Муранов. — Пойдемте в дом.

Мы нерешительно последовали за ним, чувствуя, что отныне наша жизнь изменится. И в лучшую сторону. Все горести, печали и нищета были позади, а впереди нас ждало только хорошее. Именно так я и думала, когда мы остановились на мраморном крыльце, и Анатолий позвонил в дверной колокольчик. Дом казался безлюдным и тихим. Не было видно ни слуг, ни дворовых людей.

— Лиза, ты должна поцеловать дедушку и сказать, что очень любишь его. Поняла меня, детка? — велела я ласково.

— Поняла, мамочка.

— Ну и я тоже скажу, что раскаялась в своих поступках и тоже люблю его, — тихо прошептала я себе по нос, чтобы никто не слышал.

Надо было исправлять свои прежние ошибки и быть прилежной хорошей дочерью, чтобы остаться жить здесь. И я уж постараюсь сделать всё, как надо.

Только через десять минут нам наконец открыл старый лакей.

— А, ваше благородие, здравствуйте! — воскликнул старичок, впуская нас в просторную парадную. — Извините, долго шел. Ноги уже не те.

— Ничего, Аникий, — ответил устало Анатолий, косясь в мою сторону.

Лакей же, едва разглядев меня, всплеснул руками.

— Простите, не узнал вас, барышня! Слепой совсем стал! Наконец-то вы приехали. Уж как вас ждал батюшка-то ваш. Очень ждал. А теперь уже поздно...

— Почему поздно? — не поняла я, оглядывая светлую парадную с широкой лестницей на второй этаж и мягкими красными диванчиками по бокам. Нет, мне определенно все больше нравилось место нашего нового обитания. Не дом, а шикарный особняк!

— Горе-то какое, горе, ваша милость! — запричитал Аникий. — Вы ж ничего не знаете. А батюшка ваш, наш благодетель Иван Матвеевич, скончались десять дней тому назад.

— Как же так? — нахмурился Муранов. — Лекарь же сказал, что ему еще точно полгода жить.

— Дак посчитай, вы только уехали, барин, так на следующий день Ивану Матвеевичу плохо стало. Ничего не ел, только лежал, как в беспамятстве. А на третьей день вошли в его спальню по утру, а он уж остыл. Оказалось, около полуночи помер. Так лекарь сказал.

— Я же обещал, что привезу к нему дочь. Он так хотел увидеть ее, — произнес удрученно Анатолий.

— Как жалко батюшку, — пролепетала я, вздыхая. — Даже никого рядом с ним не было в его последний час.

Хотя я не знала и не любила Абрикосова, но мне было просто по-человечески его жаль.