Глава 52

Домой я вернулась в прекрасном настроении. Анатолий довёз меня до крыльца, помог выйти из двуколки и поцеловал. Заверил меня, что завтра утром лично займётся приготовлением к благотворительному приёму. Мне только следует организовать фуршет и шоколадные лакомства, которыми мы будем потчевать гостей. Он сделает всё остальное.

Торопливо войдя в дом, я жаждала поскорее увидеть Лизу. Купила ей небольшой подарок — плюшевого белого мишку и хотела поужинать в её компании.

Но когда вошла в парадную, едва не свалилась с ног, запнувшись за большую коробку.

Какие-то коробки, тюки, сундуки и шляпные картонки были навалены по всей парадной. Одна из горничных с усилием запихивала в корзину какое-то тряпьё, а двое слуг в этот момент пытались вытащить большой сундук из дверей гостиной. Старый дворецкий Аникий недовольно ворчал и твердил, что всё это барахло не влезет в телегу.

Среди этого хаоса стояла Елена, как обычно разряженная в пух и прах. В ярком декольтированном платье пурпурно-розового оттенка и меховой дорогой накидке. Кокетливая белая шляпка венчала ее светловолосую головку.

Я усмехнулась. Вроде бы она уезжала на жительство в каморку в обувной лавке, а разрядилась, как на бал в царский дворец. Да и у крыльца стояла простая телега, запряжённая одной лошадью. Карету я ей запретила брать. Она что: в этих рюшах и шёлке на телегу полезет?

Хотя да, сестрица могла такое устроить. Она даже в деревне будет носить бриллианты: она же изысканная дама! А такое возвышенное самомнение о себе самой не пропьёшь.

Я машинально отдала шляпку и меховой редингот старому Аникию.

— Ты, наконец, собралась? — задала я вопрос Елене, проходя дальше и критично оглядывая коробки и вещи.

— Да, и не надейся, что я оставлю что-то из своего!

— Твоего? — удивилась я, не понимая, о чём она.

Естественно, её тряпки и побрякушки мне были ни к чему.

Елена в ответ фыркнула и громко велела двум слугам:

— Этот сразу выносите наружу, грузите в телегу.

Мужчины кивнули и потащили больший сундук, вынесенный из гостиной, ко входным дверям.

Ко мне же быстро подскочил Аникий и шепнул на ухо:

— Барышня, не позволяйте ей сервиз фарфоровый с мадоннами итальскими увезти. Его ещё ваша матушка, царство ей Небесное, поштучно покупала. Дюже дорогой он. Там почти двести предметов.

Я тут же смекнула, о чем говорит дворецкий. Быстро окликнула слуг.

— А ну постойте! — я проворно приблизилась к мужчинам, тащившим сундук. Они вмиг остановились, и я велела: — На пол поставьте.

— В чем дело?! — вскричала Елена, тут же подскакивая к нам. — Это мои книги!

Но я уже открыла сундук. Действительно, в нём лежал белоснежный сервиз с гравюрами итальянских мастеров, расписанный полуобнаженными девами и мадоннами. Тарелки и салатники были переложены тряпицами и бумагой.

Какая нахалка! И ещё врёт, что книги. Этот позолоченный фарфоровый сервиз наверняка стоил как пара породистых лошадей.

— Сервиз матушки? — обратилась я к сестре. — Разве по завещанию тебе он положен? По-моему, нет.

— У тебя их три! — возмутилась Елена. — Что, тебе жаль для сестры одного сервиза?

— Для сестры не жалко было бы. Но ты лживая изменница и потому немедля несите сундук обратно в столовую! — приказала я.

Слуги-мужчины кивнули и, закрыв крышку, потащили тяжеленный сундук обратно, ворча о том, что «эти бабы не знают, чё им надо.».

— Гадина, — прошипела одними губами Елена.

Я тут же обернулась. Гадина, значит? Ну, держись, тощая вобла.

— Наверное, надо проверить всё здесь, — заявила я, подбоченясь. — А то ещё что утащишь. Поди, и мои платья прихватила? Аникий, позови, пожалуйста, ещё слуг: мне нужны помощники.

Он убежал, скликая слуг.

Я проворно подошла к первой же коробке и раскрыла её, там лежали новые скатерти и серебряные подсвечники.

— Так. Это унести обратно в кладовую! — велела я горничной, которая хлопала недоуменно глазами. Но тут же исполнила мой приказ, схватив коробку в руки.

— Это моё! — заверещала Елена, хватая горничную за руку.

— Ступай, куда я велела, Фёкла! — прикрикнула я на горничную, и та, вырвав руку их цепких пальцев Елены, поспешила вперёд.

Я же уже следовала дальше. Открывала тюки и коробки и осматривала всё.

— Так. Книги, бельё это забирай, — цедила я сквозь зубы.

Было невообразимо мерзко проверять, что она увозит. Но приходилось рыться во всё этом, чтобы наглая девица не вынесла полдома. Я обнаружила целых три сундука белых свечей, которые стоили по рублю за две штуки, серебряные столовые приборы, три хрустальные люстры и другие вещи, никакого отношения к Елене не имевшие. Даже пять картин, снятые со стен спален. Это было просто возмутительно.

Эта нахалка, видимо, всё это вознамерилась продать, потому что в обувной лавке это точно негде было хранить.

Я велела слугам всё нести обратно. Елена истерила, хватала слуг за руки и требовала оставить ей её вещи. Если честно, мне было не жаль всех этих вещей, я бы с лихвой и в довесок отдала, но только не этой змее. Я пошла на принцип. За всё в жизни надо платить. И Елена заплатит. За все слезы и унижения Маши. Ведь эта поганка ни на минуту не раскаялась в своих гнусных поступках, даже сейчас.

В общем, я оставила «сестрице» только ее наряды, драгоценности, книги, две коробки с её личными бумагами. А также небольшую коробку с серебряной утварью и полусотней свечей. Даже чайный сервиз на двенадцать персон позволила ей умыкнуть, сделав вид, что не заметила ту коробку.

У входа стояло ещё две похожие небольшие коробки. Заглянув в одну из них, я увидела там письма и письменные принадлежности. А вторая была битком набита табакерками: инкрустированные золотом и драгоценными камнями, с пейзажными картинами, эмалями и изысканной чеканкой. Некоторые были полностью серебряные. Это было достояние покойного батюшки. Насколько я была осведомлена, батюшка очень любил табакерки и коллекционировал их. Оттого каждая из этих вещиц была целым произведением искусства. И Елена решила нагло присвоить их себе. Она точно всё продаст. Мне же эти три дюжины табакерок были дороги как память об отце. Ведь до сего дня они стояли в его кабинете в специальном серванте как коллекция.

— У тебя вообще совесть есть, Елена? Собралась продать память о батюшке? — возмутилась я.

К этому времени всё её оставшееся барахло уже вынесли и погрузили в телегу. А Елена злобно воскликнула, подходя к двери:

— Сама ты дура зажравшаяся. Не нужны мне эти табакерки!

— Раз так, то забирай последнюю свою коробку с письмами и проваливай. Я голодна, а ты никак не уедешь!

— Мамочка, ты вернулась? — раздался голосок Лизы с лестницы.

Я отошла от коробок и направилась к дочери.

— Тётя Елена сейчас уедет, и мы будем ужинать.

Поцеловав дочь, я услышала возню у входа. Обернулась. Елена схватила коробку с письмами и уже выскочила, словно ошпаренная, на улицу. Дворецкий быстро захлопнул за ней дверь. Я облегчённо вздохнула: свалила змеища.

— Аникий, пожалуйста, вели накрывать на стол, — попросила я, беря дочку за руку.

— Дак накрыто давно. Вас только ожидали, барышня.

— Прекрасно, вели подавать. Я только руки сполосну.

— Слушаюсь, барышня.

— Пойдём в гостиную, зайчонок, — обратилась я к дочери. — Смотри, какого я тебе мишку принесла.

Бросив невольный взгляд на последнюю коробку с табакерками, сиротливо оставшуюся у дверей, я приказала:

— Отнеси эту коробку в кабинет. Я потом расставлю табакерки обратно в сервант.

Дворецкий понятливо закивал и пошёл кликать кухарку, чтобы подавала ужин. Оставив дочку в гостиной с медведем, я быстро направилась в спальню, собираясь вымыть руки и снять тёплые ботиночки.