Глава 9

Лев

Я привык сдерживать свои обещания. Именно поэтому я, с утра отпросившись у Арсения и предупредив, что меня не будет сегодня первую половину дня, еду туда, где прошло мое детство и юношество. Где будут душить воспоминания. Но я справлюсь. Ради моей девочки я смогу договориться с демонами прошлого.

Она просила все узнать через мои связи. И я действительно мог бы, есть у меня среди бывших пациентов парочка, к кому я бы мог обратиться с таким щепетильным вопросом. Мне бы это ничего не стоило. А вот для Мадины такой интерес к ее семье с моей стороны грозит огромными проблемами. В частности, встает вопрос ее безопасности. Несложно будет выяснить, что она попала в мою клинику с моей же подачи, а на следующий день бесследно оттуда исчезла. И обязательно найдутся те, кто что-то видел и слышал. А эти слухи в конечном итоге приведут к тому, что ее отец узнает о том, где она скрывается. Именно поэтому, чтобы не подвергать такому риску свою девочку, я лично попробую узнать о ее матери.

Прошло шестнадцать лет, а на улице, где я вырос, ничего не изменилось, за исключением нашего дома. Вернее, уже давно не нашего. Судя по тому, что мне удалось увидеть за забором, а именно: заброшенный сад, грязные и мрачные окна, разбитый фонарь над верандой, здесь давно никто не жил. Такое ощущение, что счастье ушло из этого дома вместе со смертью моих родителей.

Я постоял еще какое-то время, предаваясь счастливым воспоминаниям, но все же я приехал сюда не за этим. Оборачиваюсь и внимательно смотрю на дом напротив. Странно, живя здесь столько лет, никто и предположить не мог, что в нем творятся такие ужасы, о которых говорила Мадина. Однако сейчас, глядя на этот строгий стиль во всем, начиная от забора, заканчивая лужайкой у дома, хочется скорее уйти отсюда, не возникает никакого желания зайти на чай и поболтать по душам. Но я не могу отступить. Я обещал.

Собираюсь с духом и с силой жму звонок. Долгое время никто не отвечает, но, когда я уже расстроился, что дома никого нет, и хотел уйти, неожиданно дверь приоткрыла невысокая женщина, вся в черном.

— Добрый день! Вам кого? — тихо интересуется она, не глядя на меня. И только я хотел рассказать заранее придуманную легенду моего появления, как позади раздался громкий грозный голос:

— Дина, кто там? — на лице женщины промелькнул испуг, она вся сжалась и как будто стала меньше ростом.

— Тут…мужчина…я не знаю… — бормочет она, заметно побледнев. Она определенно боится своего хозяина. А в том, что этот голос принадлежит Мурату Алиеву, сомневаться не приходилось.

— Кто вы и что вам нужно? — властно и строго спрашивает отец Мадины. Я не ошибся, это определенно был он: черты лица моей девочки похожи на отцовские. А вот глаза, видимо, ей достались от матери: несмотря на ясный голубой цвет, глаза этого мужчины источали холод и злость. Даже мне, привыкшему к такому властному, снисходительному взгляду со стороны авторитетов, захотелось поскорее распрощаться с этим мужчиной. Но я не могу. Моя девочка дома ждет новостей, ее мучают кошмары, и я в силах помочь ей от них избавиться.

— Здравствуйте! Я — Лев, я жил в том доме напротив, — кивком головы указываю на наш коттедж, — давно, правда, вы наверно меня уже не помните. Был проездом по делам в поселке, ностальгия замучила, решил заехать, вспомнить детские годы. Все же больше пятнадцати лет прошло. В свое время моя сестренка дружила с девочкой напротив, вашей дочерью, кажется, ее…Мадина зовут. Я не ошибся? — и смотрю в упор на Алиева.

Он же в свою очередь внимательно, с подозрением меня осматривает с ног до головы, прищурив глаза, сканирует своим взглядом, словно рентгеном, и лишь потом соизволил со мной заговорить:

— Помню, помню. Лев, кажется, да? — киваю. Надо же, какая хорошая память у мужика, запомнил имя пацана, с которым здоровался-то от силы пару раз. — Да, много времени прошло, — уже более расслабленно заговаривает, но глаз с меня не сводит, как будто пытается считать мою реакцию. Но благодаря врачебной практике и практически каждодневному общению с бандитами, я научился сохранять хладнокровное выражение лица. — Я помню вашу семью: спокойная, интеллигентная. Твои родители, кажется, были врачами?

— Да, верно. И я тоже пошел по их стопам, — зачем-то добавляю я.

А Мурат Алиев лишь усмехается.

— Молодец, Лев, врач — очень достойная профессия, но тяжелая и опасная, — загадочно сообщает мне Алиев. И этот обмен фразами, словно мы ходим по минному полю, проверяя реакцию друг друга, начинает меня напрягать.

— Согласен, но я уже привык. Как Мадина? Она наверно выросла такой красавицей, — прощупываю я почву.

А лицо ее отца вмиг стало злым и раздраженным, он весь напрягся, видно было, что это больной вопрос для него.

— У нее все хорошо. Замуж собирается, скоро свадьба, — отстраненно произносит Алиев.

— Я рад за нее. Счастья девочке, — также равнодушно отвечаю. Ага, как же выйдет она замуж, если живет у меня?

— Извини, в дом не приглашаю, у нас большой траур, не до гостей сейчас.

Я напрягся, моля высшие силы, чтобы это было не то, о чем я только что подумал. Но я не был услышан.

— Моя супруга, Далия, скоропостижно скончалась. Вчера похоронили.

Я окаменел от услышанного. Какого черта?.. Как? Как мне теперь сказать об этом Мадине?! Как переживет это событие моя девочка?!

— Мои соболезнования. Извините, что побеспокоил, я не знал, — только и смог пробормотать я.

— Спасибо. Аллах уберег ее от долгих страданий: она упала с лестницы, получила травмы, несовместимые с жизнью и скончалась на месте. Не мучилась бедняжка.

Стою в ступоре, не зная, что и ответить.

- Всего тебе хорошего, Лев.

Не помню, что произнес в ответ, я постарался поскорее уйти, чтобы не выдать своих эмоций. Было бы странно, если посторонний человек смерть незнакомой женщины воспринял так близко к сердцу.

Сев в машину, я глубоко затянулся, выдохнул дым в открытое окно. Раньше сигареты всегда приносили мне успокоение, сейчас же я просто травил легкие никотином. Выкидываю сигарету в окно и с силой бью по рулю.

— Твою мать! За что?!

Все же беру себя в руки и трогаюсь с места, направляясь в клинику. По дороге стараюсь отодвинуть мысли обо всем, что удалось узнать на задний план, все же мне предстоит сегодня операция и довольно непростая, я не могу себе позволить ошибку, все же в моих руках жизнь человека, и я не вправе решать его судьбу, допустив халатность.

К клинике подъезжаю, если и не взяв себя в руки, то хотя бы успокоившись. Прошу медсестру готовить пациента к операции, на автомате переодеваюсь и просматриваю карту болезни, обрабатываю руки и вхожу в операционную. И снова перед глазами образ любимой в слезах. Я еще не знаю, как она отреагирует на эту новость, но я не жду ничего хорошего.

В таком состоянии мне было невероятно сложно оперировать. Это первая операция, когда я работал, не отдавая себе отчета, делая все четко только благодаря многолетней практике. В конце операции я даже задумался и впал в ступор, из которого меня вывел обеспокоенный голос медсестры:

— Лев Романович, с вами все в порядке?

— Что? — перевожу на нее растерянный взгляд. — А, да-да, извините…Шьем, — и вышел из операционной.

Впервые я не хотел показываться на глаза Мадине. Впервые я не хотел возвращаться домой. Я не хотел стать тем гонцом, которого казнит боль моей девочки от услышанной новости.

Я паркуюсь во дворе, стараюсь взять себя в руки, глубоко вздыхаю и иду домой. В замочную скважину мне удалось попасть лишь со второго раза. Едва переступив порог, встречаюсь взглядом с Мадиной. Какое-то время мы стоим молча и неподвижно, лишь глядя глаза в глаза, словно ведем немой диалог. По тому, как она бледнеет, а ее руки начинают трястись, я понимаю, что мне и не надо ничего произносить вслух: она увидела ответ в моем взгляде.

— Ты что-то узнал, — не спрашивает, а утверждает она, произнося фразу лишь одними губами, но мне кажется, что Мадина оглушительно кричит, разрывая мое сердце на части. — Она в плохом состоянии? Отец избил ее?

А я молчу, хмурюсь, сжимаю кулаки от бессилия и не могу собраться с силами, чтобы сказать своей девочке, что ее матери больше нет. Казалось бы, я и сам был когда-то в такой ситуации, должен суметь подобрать слова, но я не представляю, как могу сделать больно той, кого люблю, за кого страдает моя душа.

Мадина трясет головой, постоянно повторяя:

— Нет, нет. Этого не может быть! Ты не так спросил… тебя обманули…они ошиблись, — и пятится назад, словно я прокаженный. А я аккуратно, шаг за шагом приближаюсь к малышке, желая обнять ее и успокоить, дать ей понять, что она не одна в своем горе.

— Мадина, тут нет ошибки.

— Почему ты так уверен?! Попроси узнать других людей, пусть перепроверят, — повышает она голос, и я понимаю, что еще чуть-чуть, и она впадет в истерику.

— Мадина, я лично ездил к твоему отцу. Он сам мне об этом сказал. Моя хорошая, твоей мамы больше нет.

Я говорил, что боялся, что малышка впадет в истерику? Вранье. Меня испугала ее реакция. Она, простояв с минуту или две неподвижно, словно под гипнозом, медленно прошла в гостиную, села на диван, выпрямив спину, сложив руки на коленях, как примерная ученица, и уставилась в одну точку. Я пытался поначалу вывести ее на разговор, просто утешить, но она не реагировала ни на один внешний раздражитель. Как будто со мной осталась лишь ее оболочка. И меня это до чертиков пугало. Все, что я мог сделать в этот момент: быть рядом. Я присел на диван, прижал к себе безучастную девочку и просто гладил по волосам, ничего не говоря. Не знаю, что этому поспособствовало: мои действия или шок, но спустя какое-то время она уснула. Я отнес ее в кровать и накрыл пледом. Может, оно и к лучшему: сейчас ей надо отдохнуть. В последнее время на хрупкие плечи моей девочки слишком много всего навалилось.

Однако, откровенно говоря, как врача, меня пугало ее состояние и реакция. Ничего хорошего я не ждал и готовился к худшему.

Я отправился к себе, уверенный, что не смогу уснуть, но стоило прилечь ненадолго, как я задремал. Понятия не имею, сколько прошло времени, но проснулся я как от толчка, не понимая, что же меня разбудило. Какое-то время я полежал на спине, прислушиваясь к своим ощущениям, как из соседней комнаты послышались тихие стоны, и я тут же сорвался к Мадине.

Она бредила, это было очевидно: одеяло валялось на полу, она металась по кровати, тихо постанывая. Коснувшись ее, я понял, что она вся горит. Черт!

— Мадина, — зову я, пытаясь ее разбудить. Она лишь ненадолго приоткрывает глаза, не в силах сфокусировать взгляд, и снова их закрывает. Меня самого начинает колотить, но я не могу себе позволить такую роскошь, как отчаяние. Черт, Лев, возьми себя в руки, ты сейчас ей нужен!

Быстро несусь на кухню за аптечкой. Хватаю термометр, жаропонижающее, наливаю воды в стакан, но потом, подумав, все же беру с собой весь графин, и спешу обратно в спальню. Растворяю лекарство в воде, помогаю ничего не понимающей малышке сесть и подношу стакан к пересохшим губам.

— Мадина, девочка моя, выпей, это поможет тебе.

Она немного отпивает, и обессиленно повисает на моей руке.

— Нет, девочка, до дна. Давай-давай, — умоляю ее, чуть ли не насильно вливая лекарство.

Она допивает и со стоном откидывается на подушки. Последующие несколько часов я замерял ей температуру, которая, несмотря на все мои усилия и медикаменты, не сбивалась больше, чем на полградуса.

К семи утра я, глядя на бледную Мадину с лихорадочным румянцем на щеках, постоянно повторяющую «Мама, не уходи, вернись!», чувствуя себя никчемным врачом, решил, что одна голова — хорошо, а две — еще лучше. Я позвонил своему давнему приятелю и одногруппнику, который работал терапевтом при обычной городской больнице, но еще в университете показал себя как отличный врач.

— Жень, привет.

— Доброе утро, Лёва. Кто ходит в гости по утрам…? — весело шутит надо мной товарищ, но мне сейчас не до его юмора, надо спасать малышку.

— Жень, мне нужен твой профессиональный взгляд со стороны на больного. Ты сможешь подъехать?

— Лёва, я в хирургии же не силен, ты же знаешь. Немного не по адресу, — серьезно и растерянно отвечает друг.

— В том-то и дело, что мне нужен диагноз от терапевта, который знает сове дело. Здесь проблема по твоей части, я думаю.

— Понял. Жди, скоро буду. Адрес, надеюсь, тот же?

— Да, жду. Поторопись.

Все время, пока не приехал Женя, я снова замеряю температуру, отпаиваю Мадину, переживая за ее состояние все сильнее.

Наконец, раздается звонок в домофон, и я несусь открывать дверь.

— Здорово, — протягивает мне руку. — Ну, кто у тебя заболел?

— Невеста, — не задумываясь, отвечаю я. Но у меня и мысли не возникает исправиться, потому что я не ошибся. Мадина — моя девочка. И я все сделаю, чтобы это было так.

— Ну, веди что ли, посмотрим, что это за чудо, которой удалось сломать убежденного холостяка и переманить на темную сторону, — хохотнул Женька, проходя в ванну, чтобы помыть руки.

А я лишь скрипнул зубами и сжал кулаки. Вдох — выдох. Если бы я не нуждался в помощи Жени, хрен бы я позволил ему говорить о Мадине в таком тоне, да еще и показать при этом свою девочку постороннему мужчине. Пусть даже и врачу.

Мысленно усмехаюсь. Никогда бы не подумал, что в тридцать два года во мне проснется собственник и ревнивец. А ведь я действительно ревную! Моему мозгу не объяснишь, что Женя — отец двух чудесных малышей и давно и прочно женат.

Женя тщательно осмотрел Мадину, изучил мои записи, динамику и какие препараты я ей давал. Послушал легкие, осмотрел горло, прощупал лимфоузлы.

— Вообще никаких признаков вируса и инфекции я не заметил. На первый взгляд она здорова. Я рекомендую тебе сдать анализы, могу оставить контакты лаборатории, они выезжают на дом, и к вечеру ты получишь результат на почту. Перешлешь его мне, я посмотрю, и, если понадобится, назначу дополнительное лечение. Сейчас я сделаю ей укол, температура должна снизиться.

— Договорились, спасибо огромное, Жень, — от души пожимаю руку товарищу.

— И еще: у нее стрессы были какие-нибудь в последние дни? Обычно организм так реагирует, когда бывают сильные потрясения, — внимательно рассматривая меня, интересуется друг. Я напрягаюсь, но все же отвечаю:

— У нее мать умерла позавчера.

— Вот ты же вроде бы врач, а всю информацию сразу не выдаешь! — сердито восклицает друг.

— Извини, когда дело касается Мадины, мой мозг напрочь отключается.

— Мадина? Интересное имя, как и внешность девочки. Красивая, кстати, — небрежно бросает Женька, а я снова напрягаюсь. Не хочу, чтобы ее кто-то оценивал, даже если это и хороший друг. Он, видимо, чувствует напряжение и снова возвращается к теме. — Купи это успокоительное, пить строго по рецепту. И смотри на ее поведение, если будет что-то беспокоить, я бы рекомендовал все же обратиться к психологу.

— Я понял тебя, Жень. Буду должен.

— Конечно, будешь. Я очень «Хеннесси» люблю, если что, — весело добавляет друг и покидает квартиру.

Я смотрю на часы. Арсений уже должен быть на пути к клинике. Конечно, мне придется выслушать кучу всего в свой адрес, но это последнее, что меня волнует в данный момент.

— Если ты хочешь сказать, что тебя сегодня не будет, я тебя уволю нахрен, Ворошинский, — вместо приветствия недовольно начинает Арсений. Он знает, если я звоню ему, да еще и с утра, то ничего хорошего не жди.

— Я тебе больше хочу сказать: я беру отгулы. Сначала на неделю, а там как пойдет. И да, можешь смело меня увольнять, хоть работать начну, как белый человек — с девяти до шести и только бумаги подписывать, никаких тебе пулевых, ножевых и криминальных авторитетов!

Петренко крепко выругался.

— Что на это раз? — успокоившись, процедил сквозь зубы партнер.

— Невеста заболела, — просто ответил я, пожав плечами.

— Не знал, что у тебя кто-то есть.

— Я просто не трепался.

— Ну-ну, а месяц назад драл у себя в кабинете операционную медсестру. Хорошо, между прочим так, качественно, я аж курить пошел.

— До связи, Арсений, — оставляю без внимания его последнее замечание, отключаюсь и иду проверить Мадину.

Она лежала, забывшись тревожным сном. Температура заметно спала, что меня радовало, и я смог выдохнуть хотя бы на короткое время.

Все следующие дни я не отходил от Мадины. Я ложился спать с ней рядом, зная что если она придет в себя, она будет здорово смущаться, но мне было по барабану. Я боялся упустить момент, если вдруг температура снова скакнет вверх, и она начнет бредить. Но все же, чтобы не смущать девчонку, я спал прямо в одежде. Правда, спал — это очень громко сказано. Так, дремал пару часов в сутки. Хорошо, что кто-то придумал доставку продуктов на дом. Потому что, несмотря на то, что ее физическое состояние не вызывало опасений, оставить девочку в одиночестве было страшно: она ушла в себя, за три дня не произнесла ни слова, как бы я не старался ее разговорить. Малышка меня не слышала, потому что была не здесь, не со мной. Она отказывалась от еды и просто лежала и смотрела в одну точку. Я знал, что Мадине нужно побыть одной, но не мог себя заставить уйти.

В одну из ночей, когда я не мог уснуть, обуреваемый различными мыслями, я в очередной раз аккуратно, стараясь не потревожить мирно спящую девочку, ушел на кухню. Открыл окно, запуская в дом прохладный ночной воздух. Выдыхаю сигаретный дым, стараясь вместе с ним отпустить из головы часть мыслей.

— Ты много куришь, — неожиданно раздался тихий голос за моей спиной.

Резко оборачиваюсь, а передо мной стоит Мадина: бледная, пошатывающаяся, осунувшаяся, с огромными кругами под глазами и впалыми щеками. Она такая маленькая, босая и завернутая в это огромное одеяло. Но все равно моя.

Я посмотрел на сигарету, которую продолжал сжимать в руке.

— Я давно пытаюсь бросить, но обстоятельства складываются так, что не получается, — оправдываюсь я.

— Это из-за меня? — тихо и печально спрашивает Мадина.

— Иди сюда, малышка. Ты тут не при чем, — обнимаю ее, крепко прижимая к груди, целуя в макушку. — Я рядом, поговори со мной. Раздели свое горе. Я представляю, как тебе непросто сейчас. В свое время я прошел через этот ад. Я знаю, что такое, в одночасье потерять близкого человека. Знаю, как никто другой. Но тогда мне не с кем было поделиться, я прошел все круги ада в одиночестве. А у тебя есть я. Раздели свое горе со мной.

Мадина стоит, уткнувшись лбом в мою грудь и тяжело дышит, пытаясь успокоиться. Я не давлю на нее, я просто рядом. И я рад, черт побери, что, когда стало невыносимо терпеть сжирающую изнутри черную бездну, она пришла за поддержкой ко мне, доверилась.

Я не знаю, сколько мы так простояли в обнимку на кухне, но через какое-то время Мадина глухо произносит:

— Отвези меня к маме. Я хочу попрощаться. Ты же можешь узнать, где ее похоронили? — и с надеждой смотрит на меня своими огромными, блестящими от слез глазами.

— Я все узнаю, не беспокойся. Но тебе наверно нужен мусульманский платок, или как он там называется. Я в них совершенно не разбираюсь, но если ты подробно все объяснишь, то я, думаю, справлюсь.

Мадина напрягается в моих руках, замирает и отводит взгляд. Долго смотрит в окно, словно, чего-то ждет, что-то ищет глазами. Но потом все же произносит отстраненным голосом, продолжая по-прежнему смотреть в окно:

— Купи любой, что покроет мою голову. Насколько мне известно, любая вера не разрешает приходить на кладбище с непокрытой головой. — Она делает паузу, как будто собирается с силами, чтобы сказать что-то важное. И я не ошибся. — Я не вернусь больше в ислам, Лев. Потому что моя вера в Аллаха рухнула с новостью о смерти моей мамы. Меня с детства убеждали, что Аллах — милостив, и Он каждому дарует по справедливости. Но это не так. Где эта чертова справедливость?! Почему моя мама в могиле, а отец, который ее избивал, который поднимал руку на меня и хотел продать за кусок в бизнесе человеку, славящемуся своей жестокостью по отношению к женщинам, жив?! Почему не наоборот?! Скажи, разве это справедливо?! Допустил бы Аллах такое, если бы он существовал вообще?! — последние слова она выкрикивает, глядя мне в глаза, словно там ищет ответы на свои вопросы.

И Мадина расплакалась. Прижимается ко мне, крепко обнимая за талию, как будто, если отпустит, то упадет, сотрясается всем телом и плачет в голос, выплескивая всю ту боль, что скопилась у нее за последние дни, месяцы, годы. А я хотел бы все забрать себе, но мне не под силу. Я — мужчина, который должен защищать женщин, не могу помочь маленькой и несчастной девочке…Поэтому все, что мне остается — просто обнять малышку и быть рядом.

Мне всегда казалось, что, приезжая на кладбище, ты попадаешь в другое измерение: здесь очень тихо, спокойно, по сравнению с большим и суетным городом, и даже громкий разговор кажется преступлением.

Мадина всю дорогу шла, смотря себе под ноги и не проронив ни слова. Я брел рядом с ней, все время кидая на нее встревоженные взгляды, потому что боялся, что она не выдержит такого психологического давления. Но она продолжала понуро идти и подняла голову, лишь когда мы пришли к могиле. Долго стояла, вчитываясь в табличку, повторяя имя матери одними лишь губами, словно не могла поверить, в то, что написано. Мадина возложила цветы, касаясь земли дрожащей рукой. 152e1bc

— Жаль, что тебе все же удалось найти ее могилу, — неожиданно отстраненным голосом тихо произносит моя девочка.

— Не понимаю…, - также тихо, в удивлении отвечаю я.

— Я убедилась, что моей мамы нет в живых. Нет никакой надежды, понимаешь, что это все неправда, чья-то злая шутка. Так бы я верила, что она жива, ходит со мной по одной земле и где-то рядом. Что у нее все хорошо, и моя мама счастлива.

Я разделяю ее боль и всецело понимаю. Запрокидываю голову, глядя на небо, словно ищу поддержки у тех, кто смотрит на меня с небес, как будто они могут подсказать мне, что я должен сказать, какие слова подобрать, чтобы убедить мою девочку, что надо жить дальше. Что пройдет время, ее шрам зарубцуется, и останется только фантомная боль, с которой потом научишься жить.

— Ты — ее продолжение, Мадина. Тебе просто нужно быть счастливой. Она ведь именно этого хотела для тебя, когда помогла бежать.

— И я буду счастлива. Назло этому чудовищу буду, — твердо произносит она, беря меня за руку и сжимая ее. — Прости, Лев. Ты столько сделал для меня, а я несу глупости. Я благодарна тебе, что ты узнал, где спит моя мама. И я ценю это, правда. Спасибо.

А я просто приобнимаю ее за плечи, целую в висок и тихо шепчу:

— Я всегда буду рядом, Мадина.