Глава 8

Мадина

Отец стоит напротив и смотрит на меня с превосходством. Ухмыляется, сложив руки на груди:

— Скажи, чего ты добилась, Мадина? Неужели твой побег стоил мучений твоей матери? Посмотри на нее. Посмотри, что ты натворила.

Он отодвигается, и я вижу свою мамочку. Она вся в синяках и крови, ее руки трясутся.

— Мама…мамочка, — шепчу я, отчаянно желая подбежать к ней, обнять и пожалеть, но что-то меня держит, не пускает.

Она в ответ медленно поднимает голову, смотрит на меня и пытается улыбнуться пересохшими и потрескавшимися губами.

— Мадиночка…доченька…, - только и может прошептать она. И вдруг она падает на бок, истекая кровью, и, не мигая, смотрит в одну точку.

Крик боли и отчаяния вырывается из меня. Я кричу, надрывая голосовые связки и легкие. Пытаюсь двинуться с места, побежать, но что-то удерживает меня, и я стою, словно пригвожденная к полу.

— Мамочка! Мама! Помогите!! Пожалуйста, кто-нибудь…

И тут же слышу торжествующий голос отца:

— Это ты виновата, Мадина, ты виновата, что твоей матери больше нет.

Я снова кричу, плачу, в легких не хватает кислорода, их жжет, словно огнем.

— Мадина, проснись! Хорошая моя, открой глаза, — слышу до боли знакомый голос. Слышу и не могу вспомнить, кому он принадлежит, но я иду на него, потому что чувствую в нем уверенность, защиту.

Чувствую, что меня трясут за плечо и утирают слезы. Открываю глаза и медленно прихожу в себя, осознавая, где нахожусь.

— Тише, успокойся, Мадина. Это сон. Это всего лишь сон.

Я сажусь в кровати, натягиваю одеяло до подбородка, кутаюсь в него, как в кокон, пытаясь согреться. Меня трясет, и я не могу успокоиться. Я думала, что сбежала от кошмара, оставив все дурное в отцовском доме, но на деле этот кошмар переехал вместе со мной, поселившись в моей голове.

Неделю я наслаждалась спокойной, умиротворенной жизнью: мои синяки и ссадины почти зажили, что радовало Льва; готовила для любимого мужчины, радуясь тому, что могла ему угодить, ждала его с работы, а вечером не могла на него насмотреться, с жадностью впитывая в себя каждую черточку его образа. Мне было хорошо и уютно.

Единственное, что огорчало меня в этом добровольном заточении и беспокоило — отсутствие возможности связаться с мамой. Каждый мой день начинался с мыслями о ней, ими же и заканчивался. Каждый миг я молила Бога, чтобы с ней все было хорошо. Но я понимала, что сейчас не время раскрывать свое местоположение, иначе все наши старания пойдут прахом.

Почему же так холодно? И страшно…

Лев аккуратно садится рядом со мной на кровать и приобнимает меня за плечи, от чего я вздрагиваю.

— Тихо, тихо, малышка, я просто хочу тебя согреть, — успокаивает мужчина, поглаживая меня по спине.

— Мне не холодно. Мне страшно.

Лев тяжело вздыхает и какое-то время молчит. Вдруг резко поднимается на ноги и тянет меня за собой.

— Пойдем, — лишь коротко произносит он.

— Куда?

— Бороться с твоими страхами.

Хороший мой, если бы против них было средство…В моем случае надо убивать причину, а не следствие. Но все же я кутаюсь в одеяло и, придерживая края, бреду за мужчиной.

Лев приводит меня на кухню, сажает на стул и достает из холодильника…пакет молока. Наливает его в большую кружку, кладет пару ложек меда и ставит греться в микроволновку.

— Моя мама всегда грела мне молоко с медом, когда в детстве я просыпался ночью и не мог уснуть, потому что боялся монстров под кроватью, — вдруг произносит он, стоя ко мне спиной и глядя в окно на ночной город.

— Я, наверно, тебе причиняю столько неудобств своим ночными криками. Прости, пожалуйста, — извиняюсь. — Я не знаю, как с этим бороться. Я хотела бы вылечить голову, но, кажется, ОНО пустило корни в мою душу, намереваясь задушить меня, — уже тише, сильнее кутаясь в одеяло и продолжая дрожать.

— Не говори глупостей, Мадина. Я- взрослый мальчик и, если бы меня что-то не устраивало, поверь, я нашел бы сто и один способ вернуть себе комфорт. Решив тогда, на улице, помочь тебе, я взял всю ответственность на себя за твою дальнейшую судьбу. Не потому, чтобы тебя чем-то обязать, а потому, что я так захотел. И я отдавал себе отчет, что могут возникнуть какие-то трудности, но это все — херня. Гораздо больше меня волнует твое душевное состояние.

Я не знала, что ему ответить на такое честное признание, но когда хотела возразить что-то, пропищала микроволновка. Лев подал мне стакан со словами:

— Пей, это должно помочь тебе успокоиться.

Я беру кружку двумя руками, грея об нее ладони, и осторожно делаю первый глоток. Лев открывает окно и прикуривает сигарету. Так мы и проводим время посреди ночи: я, укутанная в одеяло, пью молоко с медом, Лев, нахмурившись, курит, задумавшись о чем-то своем.

И неожиданно он начинает говорить и, чем дольше он говорит, тем сложнее мне понять: он рассказывает все это для меня или для себя.

— Мы расстались резко и очень давно. Я совсем тебя не знаю и не помню, потому что мы были тогда детьми, да и у нас довольно внушительная разница в возрасте. Но меня тянет к тебе. Тянет в эту квартиру, которую я никогда не считал домом. Тянет, потому что тут стало уютно, каждый вечер пахнет домашней едой, заботливо тобой приготовленной, несмотря на все мои запреты. И потому что тут ты. Такая чистая, добрая, доверчивая и беззащитная. Ты создана для того, чтобы тебя защищали, Мадина, — на этих словах безумно смущаюсь и краснею. Не знаю, куда себя деть, поэтому делаю большой глоток молока, чтобы мне не пришлось что-либо говорить. А Лев не видит и не чувствует моего замешательства, он словно ушел в себя, в свои воспоминания, и, судя по его напряженным плечам и глубоким затяжкам, это совсем не радужные мысли.

— Шестнадцать лет назад я жил в обычной семье. Хорошо, обычной для того района, где мы с тобой жили. Ты наверно, помнишь моих родных, — киваю, позабыв о том, что Лев сейчас меня не видит. Пусть. В данный момент я даже дышала через раз, боясь спугнуть момент его откровения. Потому что все предыдущие разы, когда мы заговаривали о нашем прошлом, он закрывался от меня, возводил каменную стену, а в глазах поселялась тоска. Но он быстро брал себя в руки, надевал маску серьезности или безразличия, и мы делали вид, что ничего не произошло. Сейчас же он заговорил сам. Лев хотел показать мне, что доверяет. Что открывает душу. А я не могла оттолкнуть его в такой момент, потому что мне было очень важно знать, что творится в его голове.

— Тот день, когда ты подарила мне этот медальон, — по движениям другой руки я понимаю, что он сжимает его в ладони, — стал для меня последним беззаботным днем. Тогда мое детство закончилось. На следующее утро машина с моими родителями и Ирочкой, направлявшимися на дачу, попала под КАМАЗ. Только знаешь, что странно: оказалось, что отец якобы был мертвецки пьян. В восемь утра. С учетом того, что он не пил ни грамма вот уже много лет. У него была страшнейшая язва и строжайшая диета. Да и дача наша была в другой стороне. А я…я остался дома, потому что играл за школьную команду по футболу, как раз должен был состояться матч с другой школой. Я уверен, что их убили, но только понять не могу, кому это понадобилось, и, главное, за что. Несмотря на то, что за последние годы работы в клинике я обзавелся связями, даже они не смогли мне помочь узнать заказчика и исполнителя. Он очень ловко замел все следы. Ты как-то спрашивала, как я жил все эти годы? Херово жил, Мадина. Спасибо дяде — он забрал меня к себе, терпел мои выходки и несносный характер. Я пошел по стопам родителей — выбрал медицину. После окончания ординатуры и работы в больнице я решил, что пора бы пробиться в этой жизни — горько усмехается. — Денег у меня не было, и я решил продать дом, в котором мы жили, я все равно так и не смог вернуться туда, переступить порог. Слишком больно, слишком тяжело. Я открыл свою клинику, казалось бы, вот оно счастье. Но кто-то там наверху, если он там есть, решил, что испытаний на мою голову выпало очень мало: фирма шла ко дну. Но в один момент на меня неожиданно вышел мой нынешний партнер, ты его видела в тот день в клинике, Арсений. Он предложил инвестировать в мое детище, но взамен попросил об одном «одолжении». Моя жизнь ничего не значила для меня тогда, мне нечего было терять. И я подписался на добровольное рабство. Меня все устраивало до определенного момента. До того самого, когда я встретил тебя.

Я молчу и, не отрываясь, смотрю в кружку с остывшим молоком. Я чувствовала, что прошлое для Льва — больная тема. Но он переступил через себя, через свою боль и доверился мне. Не какой-то другой женщине, которые у него наверняка есть, я более чем уверена, не психологу или кому-то еще, а мне. Девочке из его прошлого. И это понимание подтолкнуло меня сделать то, чего я боялась: рассказать о своих страхах и кошмарах. Потому что только после откровенного монолога Льва я поняла — доверие дорого стоит. И я начинаю говорить, глядя лишь в кружку с молоком, как Гарри Поттер смотрел в омут памяти, воскрешая воспоминания:

- Мой отец — лицемер и тиран. И так было всегда. Конечно, ни за что не поверишь, что он такой: он же так высоко ценит ислам, не пропускает ни один пятничный намаз. Но это только игра для окружающих, на публику. Театр, а мы в нем марионетки, которыми он ловко управляет. Моя мать поседела, когда ей не было и тридцати. Потому что она столько всего натерпелась от этого тирана: он убил мою сестренку, пусть и не прямо, но косвенно этому поспособствовал, он поднимал на нее руку, да так, что довел дело до внутренних травм и кровотечения, и моя мамочка лишилась возможности иметь детей, в чем он в последующем ее и обвинял. Я видела все это собственными глазами. Он не хранил верность моей матери и не потрудился даже этого скрывать, хотя он клялся моему деду уважать его дочь. Мурат Алиев — хозяин своему слову: захотел — дал, захотел — забрал обратно, — горько усмехаюсь, вытирая набежавшие слезы. — А когда я подросла, он добрался и до меня. Все эти травмы, Лев, его рук дело. А все потому, что я впервые в жизни сказала против слова отца. Я отказалась выходить замуж за человека вдвое старше меня. Отец договорился о браке, потому что, породнившись с Амирханом, он получит выгоду в бизнесе. Я всего лишь разменная монета в жизни собственного отца. Инструмент для достижения цели. А моя мать просто для статуса. Я могла бы согласиться на его условия в другой ситуации, чтобы сбежать от гнета и тирании в отцовском доме, но я слышала, что творит Амирхан с молодыми девушками. Я не знакома с ним лично, но просто так слухи среди прислуги не появятся. А я не хочу повторить судьбу своей матери. Ты спрашивал, кого я боюсь до ужаса, Лев? Кто живет в моих кошмарах, избивая меня или мою маму? Это мой отец. Я боюсь мужчину, который должен беречь и любить меня. Говорят, так ведут себя настоящие отцы по отношению к дочерям.

Я настолько ушла в собственные мысли, пока изливала душу мужчине, что не заметила, как он оказался напротив меня, присев на корточки. Я поднимаю на него растерянный взгляд, а он обхватывает мои ладони, которые все еще держат кружку, слегка сжимает их и тихо произносит, глядя своим гипнотизирующим взглядом прямо мне в душу:

— Ничего не бойся, Мадина. Я буду тебя беречь.

И я снова не могу сдержать слез. Потому что слова «Я буду тебя беречь» важнее пресловутых «Я тебя люблю». Любить можно все, что угодно: хорошую музыку, кино, свою собаку или что-то еще, тут список ничем не ограничен. А берегут обычно самое дорогое сердцу.

— Спасибо, Лев. Я…не знаю, как словами выразить все, что сейчас творится у меня на душе. И спасибо за доверие. Я очень ценю.

— И тебе спасибо, малышка. Но надо что-то делать с твоими кошмарами, так ты загонишь себя. У меня есть хороший психолог, она считается одним из лучших в городе, я могу договориться, и она будет приходить домой, когда меня нет.

Отчаянно мотаю головой. Доверять, Лев негласно просил довериться ему…

— Лев, могу я попросить тебя?

— Да, конечно.

— У тебя же есть связи…ты говорил, что благодаря работе ты завел полезные знакомства…Пожалуйста, ты не мог бы что-то узнать о моей маме? Я очень волнуюсь за нее, она осталась один на один с этим чудовищем. И если я узнаю, что с ней все в порядке, я, возможно, немного смогу успокоиться.

Он, не сводя с меня глаз, подносит мою руку к губам и аккуратно целует тыльную сторону ладони. Я снова смущаюсь, чувствую, как краснею до корней волос, но взгляда так и не отвожу.

— Я все сделаю, малышка, не беспокойся. А сейчас пойдем, тебе надо отдыхать, попробуй уснуть.