Глава 19. Встать и идти дальше
Франческа
Когда я поняла, что люблю Элвина? Не знаю. Может, в день свадьбы, когда надела платье, посмотрела на себя в зеркале и вдруг ощутила странную, тянущую тоску. А может, позже, когда поняла, что сравниваю и мужа, и всех прочих встречных мужчин с ним. И сравнение всегда не в пользу этих «прочих».
Фэйри не видят ничего предосудительного в кратких связях, но я так и не завела себе любовника. Все собиралась: хотелось понять, отчего постельной возне придают столько значения, но сначала казалось, что нет времени. А потом поняла, что не хочу. Зачем спать с мужчиной, которому ты совершенно не нужна, ведь на твоем месте могла бы быть любая? И, что еще хуже, который совершенно не нужен тебе.
Первые годы после того, как я ушла от мужа и вернулась на Изнанку, я училась. Еще много времени отнимала светская жизнь — я должна была ходить на приемы и балы. Не потому, что очень хотела — Элвин был прав, когда сказал, что все приедается. Но мне нужны были эти знакомства. На приемах я снова училась — только уже улавливать нюансы сложного этикета фэйри, осваивала искусство многозначительных и пустых разговоров.
Училась, пыталась найти свое место в любом из двух миров и вспоминала Элвина. Всю недолгую историю нашего знакомства. И те полные беззаботного счастья два с половиной месяца, что у нас были до того, как я все испортила.
Иногда начинало казаться, что это — иллюзия, блажь. Отговорка перед самой собой, чтобы быть одной. Любить того, кто далеко, всегда проще, он остается в памяти картинкой — красивой и безопасной. О живого человека легко уколоться. Особенно такого, как Элвин. Сложного, закрытого, не всегда удобного…
И когда он вернулся, я сначала ужасно испугалась. Испугалась, что разочаруюсь. Что окажется — я лишь придумала себе любовь.
Не придумала. Теперь я знаю точно.
Десять лет — это много, очень много. Мы узнаём друг друга заново. Открываем, как неизведанную землю.
Да, мой мужчина далек от идеала. Может быть невнимательным или резким. Не говорит нежных, восторженных слов, на которые был мастером Джеффри, не пытается подстроиться и угадать мои желания. Скорее уж мне приходится…
Но это не важно. Потому, что мне с ним весело и интересно. Потому, что я чувствую себя счастливой, когда он счастлив. Потому, что с ним могу быть собой и люблю его таким, какой он есть, не мечтая изменить.
И секс… Мне никогда не было так хорошо с мужчиной. Даже не подозревала, что может быть настолько хорошо. Тот первый и единственный раз с Лоренцо был слишком болезненным и бестолковым. Уже сейчас я понимаю, что в этом нет ничьей вины, просто мой первый муж был едва ли опытнее меня самой.
С Джеффри иногда становилось приятно, но я знала, что показывать это — неправильно. Муж восхищался мной, почти боготворил. Считал чистым, небесным созданием, а разве таковым положено испытывать плотские желания?
— Еще как положено, сеньорита, — мурлычет Элвин мне на ухо и, едва касаясь кожи пальцами, рисует спираль на животе. — Для чего нужен секс, как не чтобы получать удовольствие?
— Чтобы рожать детей.
— Нам это не грозит, так что продолжим предаваться разврату.
Его рука опускается ниже, и все, что я могу, — тихо стонать, подаваясь навстречу умелым пальцам.
Он искушен в чувственных наслаждениях и не стесняется своих желаний. Должно быть, я порочна по натуре, потому что не вижу ничего оскорбительного в вожделении. Мне приятно ловить на себе жаждущий взгляд своего мужчины. Чувствую себя любимой и желанной.
Кажется, он знает мое тело лучше, чем я сама. Играет на нем, словно музыкант — ласково, изобретательно, бесстыже, — и одновременно нашептывает на ухо возмутительные, но возбуждающие непристойности. И становится необычайно довольным, когда я перестаю сдерживаться, когда мои стоны и крики разносятся по комнате.
Я люблю прикасаться к нему. Прижиматься — кожа к коже, никакой одежды, никаких сорочек, никаких преград. Покрывать поцелуями, скользить ладонями по широким плечам, торсу, гладить мускулы, спускаясь к низу живота…
Первый раз, наткнувшись на возбужденную плоть, я ужасно смутилась и отдернула руку, чем очень насмешила своего любовника.
— Погладь его. Он не кусается.
— Вот еще! — буркнула я. От стыда хотелось провалиться сквозь землю. И, как назло, было совсем светло, так что Элвин отлично видел мои пунцовые щеки и уши.
Так застеснялась, что даже попробовала сбежать из постели, но он, конечно, не дал мне этого сделать. Держал, пока я вяло вырывалась, а потом поцеловал. Ух, как поцеловал.
— Не хочешь — не надо. В другой раз.
Я зажмурилась и прошептала «Хочу», потому что и правда хотела. Интересно же! Неловко, стыдно, но интересно.
Так, зажмурившись, и слушала его насмешливые объяснения, когда он направлял меня, положив пальцы поверх моих. Открыла глаза, только когда его голос дрогнул и прервался. И, заглянув в расширенные зрачки, вдруг ощутила власть над своим мужчиной и странную гордость.
В ту первую ночь, как он и обещал, мы не спали почти до утра. Любили друг друга, говорили и снова любили — до изнеможения.
Как оказалось, кроме любви, в постели можно еще болтать и дурачится. И спать обнаженными в обнимку очень приятно, пусть и жарко. Еще приятнее просыпаться утром от поцелуев. И принимать вместе ванную…
И еще столько всяких милых, неправильных вещей, которые можно делать вместе и которые Джеффри не позволял себе, потому что слишком уважал меня.
Как любит говорить Элвин, к грискам такое уважение.
Немного обидно, что лишь в постели мы становимся действительно близки. Только там спадают все маски, и я чувствую, что он по-настоящему мой. Можно лгать словами и даже лицом, но не телом.
В остальное время он держит дистанцию. Никогда не говорит о своих чувствах. Часами запирается в библиотеке или лаборатории, чтобы сидеть там с гримуарами, или ходит мрачный, погруженный в себя.
Он хочет снова стать магом. Все равно что заново научиться ходить после того, как тебе сломали спину.
Бывает, у него что-то получается. Тогда он становится весел и сам ищет моей компании. Обижается, как ребенок, если оказывается, что у меня уже есть другие обязательства. Рассердиться бы на этот его эгоизм, но я не могу. Мне слишком нравится, когда он становится таким очаровательно нахальным.
Но как бы я ни таяла под его взглядом, я помню, что поддаваться на уговоры — нельзя. Он из тех, кто плохо умеет останавливаться, почуяв слабину. Уступишь дюйм — отхватит фут и потребует еще.
Жаль, что в нем так много глупой гордости. Я хочу поддержать своего мужчину. Знаю, что ему очень тяжело. Иметь столь много и все утратить в одночасье…
Но помощь нельзя навязывать, а Элвин не спешит просить о ней. Может, боится, что я стану его жалеть?
Он ненавидит жалость.
Что же: если ему важно пройти этот путь в одиночестве, пусть будет так.
Элвин
Раньше меня порой занимал вопрос — стою ли я хоть чего-то без своей тени. Но никогда не думал, что ответ на него станет настолько жизненно важным.
Лишиться могущества, стать калекой — это было не просто тяжело. Скромное «тяжело» и в малой степени не передает того мучительного, унизительного контраста, что я ощущал постоянно.
Я сказал себе: левая рука — это еще не весь я. И если, утратив магию, я впаду в ничтожество, значит, и был ничтожеством, обладая ею.
Звучит неплохо, не так ли? Даже оптимистично. Этакий штандарт, прибитый к древку гвоздями. В реальности я бродил по краю ямы, и порой только присутствие Франчески рядом удерживало от того, чтобы рухнуть в отчаяние.
Нет, я не ныл — презираю нытиков. Мы вообще больше не говорили на эту тему. Просто присутствие сеньориты придавало сил. Ее теплый взгляд и абсолютная вера в меня поддерживали лучше любых слов.
Порой я впадал в самоуничижение, и приятель Гайлс начинал нашептывать на ухо скверные мысли. Зачем ей калека, неспособный толком защитить даже самого себя, не говоря уже о женщине рядом? Вопреки всем заверениям Франчески, я начинал подозревать ее в жалости, этаком снисходительном желании позаботиться об убогом, чтобы потом восхищаться собственным милосердием.
В такие минуты меня корежило от ярости, и я с трудом удерживался, чтобы не порвать с сеньоритой навсегда.
Одно дело, когда ты сам превращаешься в презренного страдальца. И совсем другое, когда тебя превращают в него без твоего ведома.
А если даже я ошибаюсь? Если она рядом потому, что действительно любит, а не жалеет меня, разве порядочно с моей стороны пользоваться ее слабостью, когда я могу дать ей так мало? Не это ли тот самый эгоизм, от которого, как мне казалось, я уже отказался?
Дьявольский шепот гордыни с одной стороны и голос самоуничижения с другой, требующий принести жертву и решить все за нас двоих во благо Франчески, разбивались об улыбку сеньориты и мое желание засыпать, сжимая ее в объятиях.
Она догадывалась, что со мной что-то происходит, но ни разу не попыталась начать «серьезный разговор». Не приставала с вопросами, почему я мрачен и о чем думаю. Просто молча пережидала мои приступы дурного настроения, хандры или ярости.
Словами не передать, как я был благодарен ей за это.
Что отдельно восхищало во Франческе — она не требовала постоянного внимания. Качество — редкое для женщины и тем более ценное. У нее была какая-то своя, далекая от меня жизнь — друзья-фэйри, юридические казусы, сиротский приют, который она курировала на человеческой половине мира.
Иногда это раздражало, и пару раз я попытался высказать свое недовольство.
— Элвин, я не могу быть твоей тенью. Как ты не понимаешь?
— Но ты нужна мне.
— Я здесь.
— Вчера тебя здесь не было. А мне было одиноко.
— Ну ты же как-то справился, верно?
Я сначала взбесился. В кои-то веки говоришь женщине, что она тебе нужна, а она в ответ смеется. Потом подумал и решил, что сеньорита права. В конце концов, покорные овечки, готовые полностью раствориться в мужчине, наскучивали мне в считаные дни.
Франческа не надоедала. В том числе и в сексе. Я хотел ее постоянно и везде. Она была как ожившая мужская мечта о развратной девственнице — типаж настолько редкий, что встречается скорее в горячечных фантазиях, чем в жизни. Чувственная, страстная и в то же время покорная и неопытная, хотя последнему не суждено было продлиться слишком долго. Ее смущение и возмущение моим бесстыдством пьянили не меньше, чем ее тело. Особенно заводило, когда в порыве страсти эта скромница отбрасывала привитые воспитанием ханжеские глупости, чтобы потом отчаянно смущаться собственного поведения и краснеть в ответ на подколки.
Короче, мне было ради чего жить. И было за что бороться.
Не помню, когда точно это произошло. Просто в один из дней я проснулся с пониманием, что нет проблемы, а есть задача. Сложная, но я всегда уважал и ценил сложность.
Откинув мысль «А что, если это невозможно?» как совершенно неприемлемую, я поставил цель — вернуть все, что утратил, и засел за основы. Отряхнул пыль с учебников и гримуаров. Ежедневно, с изумлявшим меня самого упорством, штудировал книги, часами повторяя азы теории и пытаясь приспособить их к тому, чем располагал.
Ритуалы? Пусть будут ритуалы. Да хоть руны — что угодно, лишь бы сработало. В крайнем случае, стану гениальным теоретиком, слепым художником. Бесталанный маг — этакий ходячий курьез.
И да! После трех недель тщетных попыток; после десятка прочитанных книг; неудачных ритуалов; часов, проведенных в медитации; после сотни раз пройденного мучительного пути от отчаяния к надежде и от надежды снова к отчаянию — у меня начало получиться…
Когда-то я мог за час сжечь город. Теперь день, когда у меня получилось зажечь свечу, стал праздником почище Мидста и нового года вместе взятых.
— Прекрати! — возмутилась Франческа, когда я озвучил ей эту мысль в своей любимой саркастичной манере. — Не сравнивай, просто радуйся тому, что есть!
Чтоб я сдох, она была права…
Обуздание магии обязывало к предельной концентрации. Особенно сложно давалась самая первая фаза. Раньше я никогда не задумывался, сколько силы нужно для того или иного действия. Просто черпал и пускал в дело. Теперь искусство требовало ювелирной точности, иначе все заканчивалось взрывами или пшиком.
Чаще, конечно, пшиком.
Ладно, учиться писать правой рукой оказалось немногим легче. Писать, фехтовать, бриться. А резать стейк?! Вот уж где было по-настоящему жалкое зрелище…
Ничего, разобрался.
* * *
Не знаю, почему я так поздно вернулся мыслями к этому вопросу. Нахожу только одно объяснение — воспоминания о схватке в библиотеке и последующем лишении руки были настолько жуткими, что я инстинктивно избегал их. О непостижимой утрате тени, что случилась как раз перед появлением мстителя, я вспомнил сильно позже, чем следовало бы.
— Франческа, где тело Марко?
— Я велела его сжечь.
— Хорошо, а его вещи? Меч, все, что было в карманах, — пояснил я в ответ на ее недоумевающий взгляд.
— Их сожгли вместе с ним, — у нее стал ужасно виноватый вид. — Прости, я сделала что-то не так? Подумала, лучше избавиться от улик, если кто-то придет расследовать его смерть.
— Сожри меня гриски, сеньорита! Кто мог сюда прийти? Коронер?[30]
— Он говорил «мы», значит, был не один.
Более чем разумное замечание. За мстителем стояла неизвестная сила, не зря же он собирался отволочь куда-то мое бездыханное тело. Я заподозрил запоздалый «привет» от лорда-командора — желание исследовать и научиться контролировать чужую силу выдавало культистов не хуже, чем сладковатый душок разложения выдает плохо припрятанный труп.
Зря Франческа так легкомысленно избавилась от всех вещей Марко. Вдруг среди них было что-то важное…
И куда, во имя Черной, сбежала моя тень, когда была так нужна?
* * *
— Франческа, а что ты сделала с моей рукой? — неудача в поисках вещей Марко и воспоминание о козле-Альпине натолкнули на забавную мысль.
— С рукой? Положила… Ой, она так там и лежит!
Почти месяц на леднике не пошел конечности на пользу. Я разглядывал шестипалый обрубок, покрытый трупными пятнами, со странным чувством. Как и имя Хаймлад Скъельдингас, это когда-то было мной, но сейчас мне не принадлежало.
Мумифицировать ее по совету доктора Альпина не получилось бы — она подгнила и ощутимо воняла. Я захватил руку с собой на прогулку и оставил у муравейника. Через пару дней располагал скелетом шестипалой кисти. Велел инкрустировать ее серебром — получился шикарный талисман. Жуткий и стильный.
— О боги, Элвин! Это отвратительно, — сморщилась Франческа, разглядывая выкидыш моего черного чувства юмора.
— Не говорите глупостей, сеньорита. Очень симпатичная рука. Нас с ней многое объединяет, мы столько пережили вместе. Согласись, что сжечь ее после такого было бы предательством с моей стороны?
Она посмотрела на меня, как смотрят на скорбного разумом, но любимого человека.
— Зачем ты делаешь вид, что это смешно?
— Во-первых, это действительно смешно. А во-вторых, чтобы не превращаться в нытика. Тут можно или пафосно страдать, или глумиться. Предпочитаю второе.
Франческа
— Как ты думаешь, может приделать крюк вместо кисти? Я где-то читал, что пираты использовали их.
— Крюк? — от одной этой мысли становится смешно. — Ты серьезно?
Мой мужчина стоит полуобнаженный перед зеркалом, разглядывает то, что осталось от его левой руки. И я по его лицу вижу, что это зрелище ему не нравится.
Значит, сейчас начнет насмехаться и издеваться. Над собой. В последнее время он постоянно над собой смеется. Иногда меня это пугает, но я понимаю — вмешиваться нельзя. Ему это нужно. Он так справляется.
И справится, я знаю.
— Конечно! Можно даже сделать кучу разных насадок. В виде кинжала, например. Буду человек-дага. Или арбалет приладить.
— Мне кажется, от крюка больше неудобств в обычной жизни. А что — пираты их правда использовали?
— Понятия не имею. Но если использовали, я обязан заиметь себе такой. Ты не знаешь, а среди моих предков были настоящие пираты! Представляешь меня на палубе в рогатом шлеме, со шпагой в одной руке и крюком в другой? Вместо другой, то есть.
Я все-таки не удерживаюсь. Элвин с его камзолами, крахмальными сорочками, лайковыми перчатками и запахом парфюма в рогатом шлеме — это действительно смешно.
— Не представляю, — признаюсь я сквозь смех.
— Почему?
— Ты слишком… аристократичный, что ли. Для рогатого шлема. И вообще все придумал.
— За «аристократичного» спасибо. И ничего я не придумал. Ну, может, немного приукрасил. Откуда, как ты думаешь, на гербе Скъельдингасов кнорр под полосатым парусом? Я тоже хочу быть викингом!
— При чем здесь короли Ундланда?
Он отводит взгляд:
— Неловко признаваться, но они вроде как мои родственники.
Кому-то другому я бы не поверила. Я бы и ему не поверила, не расскажи он об этом так. С кривой улыбкой, словно действительно стесняется сознаться в блистательном родстве.
Элвин никогда не рассказывал мне о своем прошлом. Ничего. Ни о том, откуда родом, ни о том, как стал Стражем. Душа его — неприступная крепость за каменной стеной. Врата всегда заперты на десятки замков, щеколд и цепей. Ни калитки, ни щелочки.
И вот: дверца скрипнула, приоткрылась.
— Не знала, что ты королевского рода, — я говорю это очень мягко, чтобы не спугнуть его.
Пожалуйста, я хочу знать о тебе больше, ты — упрямый, надменный, невыносимый и замечательный человек, которого я люблю!
— Был. Уже нет.
Он пробует провести выпад левой рукой и морщится. Мне стоит усилий не отвести взгляд.
Знаю, пока разница незаметна. Но еще несколько месяцев — и мышцы совсем одрябнут, усохнут. Это будет видно даже в одежде. Изменится походка, движения. Изменятся привычки, уже меняются.
Мне приходилось встречать одноруких. Один из них, в Кастелло ди Нава, работал помощником конюха. Его звали Тинто, а мальчишки дразнились Тинто-Обрубок…
Я не сомневаюсь: если кто-то попробует назвать так Элвина, он порежет нахала на ровные ломтики. И отсутствие руки ему совсем не помешает.
— Расскажешь?
Он вздыхает:
— Это давняя и грязная история. Ну ее! Тебе еще станет меня жалко.
— Я никогда не унижу тебя жалостью.
— Все равно не хочу вспоминать.
Не открылась дверца… показалось.
Я смотрю, как он медленно, контролируя каждое движение, натягивает рубашку. И думаю, что можно, конечно, обидеться, только не поможет. С Джеффри помогло бы — муж не мог вынести моей обиды и особенно слез. А Элвин даже не заметит. Или заметит, но пожмет плечами и займется своими делами.
Но можно попробовать по-другому.
Я подхожу сзади, чтобы обнять его. Утыкаюсь в плечо, вдыхаю его запах. Просовываю руки под ткань, чтобы погладить горячую кожу.
— Ммм… сеньорита. Мы же только что из постели.
— Расскажи, — прошу я тихо-тихо. — Пожалуйста!
Он оборачивается:
— Что, без исповеди никак? Какая разница, кем я был раньше?
— Я так мало о тебе знаю.
На самом деле я знаю о тебе очень много. Твои привычки — на завтрак ты любишь яичницу, непременно болтунью, и поджаренные тосты. А шейный платок повязываешь особым, хитрым узлом, теперь его завязываю я, а ты хмуришься и злишься, как всегда, когда что-то напоминает о твоем увечье, и никак не хочешь понять, что я бы завязывала его все равно — не важно, сколько у тебя рук, просто мне нравится это делать. Когда тебе интересно, ты сводишь брови, отчего складка меж ними становится чуть глубже. Ты говоришь очень много о пустяках, мало о важном и никогда — о своих чувствах, твоя любовь и забота всегда выражаются в делах.
Знаю, какой ты сложный, противоречивый, колючий. Каким неприятным можешь стать, если почувствуешь себя задетым. Или если просто захочешь остаться в одиночестве, а ты хочешь этого часто, очень часто.
И знаю твою нежность — она стыдливей послушницы монастыря проявляет себя украдкой, не терпит пристальных взглядов, словно боится быть замеченной…
Я знаю о тебе главное — какой ты есть.
— Можешь не говорить. Я не обижусь. Но приятно, когда ты мне доверяешь.
Снова вздыхает:
— Ну ладно…
Усаживает меня в кресло к себе на колени, распускает волосы, чтобы зарыться в них лицом, ему нравится, когда я с распущенными волосами, и он все время портит мои прически. Хоть выбрасывай шпильки совсем.
И долго-долго молчит.
Я тоже молчу, прильнув к его груди. Слушаю, как стучит его сердце.
— Вот демоны… не знаю, с чего начать. Это вообще история не про меня. А про одного парня по имени Хаймлад. Я с ним, кажется, знаком… был.
— Хаймлад Скъельдингас?
— Ага, — он криво ухмыляется, перебирая мои волосы. — Целый принц — смешно, да? Сын короля Аурвендила… был такой. Правил аж три года. После него осталась одна строчка в летописях…
Я слушаю его голос — насмешливый, подчеркнуто равнодушный. И понимаю… просто все понимаю.
— …Тайник в кабинете Хаймлад обнаружил случайно. Что-то вроде сейфа, взрослый не поместится, а для ребенка в самый раз. Иногда получалось подслушать разговоры взрослых. Например, так он узнал, что первый министр — продажная скотина и взяточник. И еще… А, не важно! В тот день Хаймлад прятался от наставника. Он терпеть не мог уроки альбского…
Его голос становится глуше:
— …Два ублюдка и Нилс Хререксон — начальник стражи. Им пришлось нанести не меньше чем дюжину ударов. Весь пол был в крови… а я… я ничего не сделал. Трусливое маленькое дерьмо!
Я поражаюсь ярости, с которой он произносит последнюю фразу.
— Что ты мог?
— У меня был с собой кинжал, и я даже немного умел им пользоваться. Принцев этому учат, знаешь ли.
— Сколько тебе было лет?
— Семь.
— Дурак! — говорю я, уткнувшись ему в шею. — Тебя бы убили.
— Теперь уже не узнаешь.
— Ты ненавидишь себя за это?
— Нет, — он говорит медленно, словно размышляя вслух. — Но я очень долго винил себя в его смерти. В том, что ничего не сделал. Молчал, боялся выдать себя даже вздохом.
— И сейчас винишь?
— Не знаю.
— Это же глупость! — беспомощно говорю я. — Тебе было семь лет!
Он пожимает плечами:
— Глупость или гордыня… Думаешь, я не повторял себе этого? Сотни раз.
— А что было потом?
— Потом Хаймлад вдруг разучился говорить. И молчал почти полгода.
— Притворялся?
— Нет. Что-то в голове сдвинулось. Он молчал все время траура и только на коронации, совмещенной со свадьбой, его прорвало. Новоиспеченный король Фенг не обрадовался… Он и так едва терпел существование племянника…
Прижимаюсь крепче, пряча голову на его груди, слушаю размеренное дыхание и частые удары пульса.
— …Отречение отбирает человеческую тень. А человек без тени… как будто и не совсем человек. Но Хаймлад оказался везунчиком. Как раз тогда боги решили, что оставлять мир без присмотра — нехорошо. Кто остановит Хаос, если Черная победит в битве? Так что для убогого нашлась работенка. Это… своеобразные ощущения, когда тебе подсаживают тень изнаночной твари.
— Больно?
— Пожалуй, — он медленно накручивает мой локон на палец. — Можно сказать, что больно. Но главная проблема в том, что тень надо контролировать. Иначе она с радостью пожрет разум и завладеет телом. А у детей с самоконтролем… не очень.
— Почему обязательно дети? — шепотом спрашиваю я.
— Взрослые не выживали. Умирали от шока. Дети — пластичнее. Хаймлад почувствовал, что может все. Ощутил себя богом. Знаешь, когда между тобой и твоими желаниями не стоит ничего, кроме совести и умения держать себя в руках, это… опасно. Он… то есть я начал с убийства, — горькая улыбка. — Да, первый раз я убил в семь лет. Не того, кого надо было. Просто не смог справиться с гневом и сжег деревню. Когда опомнился… там стояла такая сладковатая, мерзкая вонь. Вонь и крики. Тогда Хаймлад испугался. Себя. Так, как только может испугаться трусливый семилетний мальчишка. И со страха вызвал на бой свою тень.
— Убил?
— Не совсем, — он косится на странно вытянутую тень на полу. В ней нет ничего человеческого. — Скорее, запер…
— И стал магом?
— Маг контролирует, а не подавляет. Он стал психом-параноиком. Боялся спать, боялся хоть на минуту расслабиться. Остальные пытались хоть как-то постичь свою силу, но не Хаймлад. Он долго был слабаком. Самым слабым из всего зверятника. Слишком боялся, что тень сожрет его, стоит лишь отпустить… — Он снова молчит. — Правильно боялся. Насмотрелся на других. На острове был такой Гайлс…
Мы снова молчим долго-долго. И я думаю, что если он не захочет рассказывать дальше, я не буду настаивать.
— С остальными было проще. Или ты похож на человека и контролируешь Хаос. Или у тебя растут клыки, чешуя или еще какая-нибудь дрянь, а прочие зверятки спешат придушить тебя, пока не стало слишком поздно. Но Гайлс… он контролировал все. Раньше других смог понять, какие способности ему достались. Не стеснялся использовать. Думаю, он был больным ублюдком. Таким нельзя давать власть.
Я все еще прижимаюсь ухом к его груди и слышу, как сердце начинает колотиться чаще. Он напрягается и говорит сквозь зубы:
— Самое забавное, что, несмотря на разницу в возрасте, поначалу мы были приятелями. Нам казалось, что мы похожи. Я до сих пор не уверен, что это не так…
— Это плохо?
— Страшно. Ты знаешь, что настоящее унижение возможно, только если жертва добровольно участвует в нем?
Киваю. Я знаю. Отец показал.
— Ладно. Не важно. Нельзя долго затыкать течь в корабле рукой. Когда Хаймлада довели… когда он дошел до предела, его сорвало. Не удержал свою тварь. Драка, по рассказам очевидцев, получилась эпичной, лес вокруг выжгло на несколько миль. От Гайлса не осталось даже пепла.
— А… Хаймлад?
— Ему повезло, что рядом оказался Николя… Джанис. Тот вовремя понял, чем все может кончиться, и вырубил юного берсерка. Умник даже в восемь лет отлично чувствовал момент. За это я простил ему дружбу с Гайлсом.
— Дружбу?
Ухмылка:
— Братец всегда умел хорошо устроиться. Потом, пока наш герой отдыхал, остальные решали, что делать с новым королем горы. Большинство хотело его прикончить — просто так, на всякий случай. Никому не нужен был новый Гайлс. Но Ник… то есть Джанис и тут сумел всех уболтать. До сих пор не понимаю зачем, но спасибо ему… А когда я пришел в себя, пришлось разбираться с тенью. Выяснять, кто в доме хозяин. По мнению остальных, я в это время был сумасшедшим, и, пожалуй, они правы. Не сразу сумел поставить ее на место, но дело того стоило.
Мы сидим в обнимку. Дрожит пламя свечей в канделябре — я не стала зажигать магический светильник, хотелось уюта. Вытянутые тени на полу — моя, человеческая, и его — звериная, сливаются в единый бесформенный силуэт.
Нет, я не жалею тебя, мой упрямый и гордый мужчина. Жалость не нужна тому, кто победил, а ты победил в этой битве. Я просто понимаю тебя чуть лучше. С твоей закрытостью, ехидством и вечным самоконтролем.
— Никогда никому про это не рассказывал, — он хмыкает. — Видимо, стал болтлив. Старость.
— Я на тебя дурно влияю, — говорю я, обнимая его за шею и целуя в ухо.
— Точно, — смеется. — Сеньорита научит меня плохому?
Это кто еще кого научит! Все, что я умею «плохого», — от него.
И хорошего тоже.
— Спасибо.
Я не уточняю, за что спасибо, но он все правильно понимает.
— Пожалуйста, и… Франческа! Не называй имя Гайлса в присутствии других Стражей, ладно? Мы все слишком хорошо его помним.
Он целует меня в висок и шлепает по попе:
— Подъем, леди. Впереди целый вечер, и у меня были на него планы.
Я вскакиваю, с притворным возмущением потирая ягодицы:
— Не сяду к тебе больше на колени!
— Трагедия, — соглашается мой мужчина. — Даже не знаю, как я это переживу. Остается только и правда уйти в пираты. У меня и кнорр есть. Причем ровно такой, как требуется, — с полосатым парусом, набитый головорезами и клятвопреступниками, способный появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Крюк и кнорр — с такими данными сами боги велели грабить кораб…
Он осекается и молчит так долго, что я пугаюсь.
— Что-то случилось?
— Случилось… Слушай, Франческа! Ты же мой якорь, правильно?
Я сразу понимаю, к чему этот вопрос. И пугаюсь еще сильнее.
— Не знаю, — ложь звучит естественно.
Мне совсем не нравится направление, в котором движется разговор. Как отвлечь его?!
— Вспоминайте, леди, что вы делали накануне моего возвращения? Когда я ушел подышать воздухом, а вернулся через десять лет.
— Не помню… это было больше месяца назад.
Я прекрасно помню все. Тот день будет сниться мне в кошмарах и годы спустя. Черный поющий ветер — совсем как тогда, в храме культистов… Изуродованные, вплавленные в землю останки тел и лиловая тьма в глазах ребенка.
…И клятва, которую мы с Джованни дали друг другу. Я никому не смогу сказать правду.
— Постарайтесь, сеньорита. Ну же.
— Ну, я пошла в храм… — это даже не ложь. Когда все закончилось, когда в одно мгновение долина Роуз хиллс сменилась ставшими почти родными развалинами вокруг Старины Честера, я не смогла устоять на ногах. Помню, как подломились колени, как я опустилась на землю, не заботясь о чистоте платья. Обессиленная, разбитая. Казалось, мир никогда не станет прежним. А потом мне отчаянно захотелось поговорить с богами, не важно — мертвы они или живы…
— Зачем ты туда ходишь? Я же тысячи раз повторял — боги мертвы.
— Мне это надо, Элвин. Не богам — мне. Я пошла туда и молилась, чтобы ты вернулся. Я ужасно по тебе соскучилась.
И это тоже не ложь. Я каждый раз поминала его в своих молитвах, не забыла и в тот раз. По привычке, без веры, что это поможет.
— Даже так? — он улыбается. — Спасибо. Все сходится. Ты — мой якорь. Я вернулся потому, что ты ждала. А это значит… — долгая театральная пауза.
— Что? — обреченно спрашиваю я.
— Что у меня и правда есть корабль, Франческа.
Так и знала!
— Не надо, Элвин!
— Не надо — что? Эй, девочка, ты же не собираешься плакать? А ну прекрати!
Я и не собиралась плакать! Даже мысли такой не было. Я скорее надаю ему пощечин! Что за безумная, глупейшая идея?!
— Пожалуйста! Не делай этого! — я повторяю это, вцепившись в его рубашку. И моргаю, пытаясь прогнать дурацкие слезы, а они не уходят.
— Сеньорита, ну хватит разводить сырость. Я же еще никуда не делся.
Я смотрю на него сквозь застилающую глаза влагу и понимаю, что бесполезно. Он уже все решил. За нас двоих. Как всегда.
Не послушал меня, даже не посоветовался.
Просто зла не хватает!
А еще страшно. Ужасно, безумно страшно, что он снова исчезнет и уже не вернется.
Отталкиваю его в ответ на попытку обнять. Ну уж нет! Никаких примирений!
— Ты ведь все равно уплывешь, я вижу! Мои просьбы и желания для тебя ничего не значат. Я не буду тебя ждать, можешь торчать в своем безвременье хоть тысячу лет.
Элвин еще что-то говорит, но я уже не слушаю. Затыкаю уши и убегаю. Как маленький ребенок.
Стыдно. И ничего не могу с собой поделать.
Сначала я хотела совсем уйти из дома. Взять Гейла — он позволяет мне седлать себя, пусть у меня и нет кольца. Но Элвин будет волноваться, а я, конечно, страшно зла на него, но совсем не хочу, чтобы он переживал.
Знаю, что это такое — переживать за того, кого нет рядом. Когда не знаешь, что с ним и вернется ли он…
Поэтому я просто призываю Маленькую Фран — она всегда умеет меня успокоить. И поднимаюсь наверх, на смотровую площадку. Смотрю на город внизу и дуюсь…
Эта девочка… Элисон. Она сказала, что я буду якорем своему Стражу. И что он всегда будет возвращаться. Ко мне. Означает ли это, что мои тревоги напрасны?
…Зачем ему вообще куда-то уезжать?!
Я слышу его еще на лестнице. Знакомый звук шагов. Потом скрип двери. Любимый запах…
— Ты ведь даже не спросила, куда и зачем я хочу отправиться, — он пробует меня погладить, но я в ответ показываю клыки и хлещу хвостом. Если я не стала убегать из дома, это не значит, что я готова мириться.
— Пойми, тут не глупая блажь оттого, что мне наскучило быть рядом с тобой. Просто… моя сестра Августа — лучший маг Жизни в этом мире. Ты бы ее видела, Франческа! Вьюнок, который держит Старину Честера, — ее работа. Если что-то и возможно сделать с этим, — он кидает мимолетный взгляд на культю, — то она знает — что. Но на Эмайн Аблах нет прямых путей. Жезл повелителя ши — единственное, что способно открыть путь через холмы. Туда даже мерлетты не летают.
Я слушаю эту речь, кипя от возмущения, и под конец все же не выдерживаю — превращаюсь, чтобы дать ответ.
— Ну конечно! Ты будешь меня убеждать, что другого пути не существует и дело вовсе не в том, что тебе хочется подчинить все кругом своей воле. Даже дурацкий корабль мертвецов. Чтобы вертелось так, как ты желаешь.
— Франческа, я вернусь.
— Через сколько лет?
— Месяц, может, чуть больше. Клянусь! Только жди меня. Пожалуйста.
Элвин
Сеньорита была права и не права одновременно. Я хотел подчинить себе силу горна. И я боялся возвращаться в туманное ничто, где нет красок, вкусов и запахов, а от скрипа весел можно сойти с ума. Возможно, именно из-за этого страха мне так важно было туда вернуться.
В этот раз не было никаких островов и бессмысленных скитаний. Мы шли уверенным курсом. Туман сменился зеленоватой дымкой, и в воздухе повис душистый аромат яблок.
Востроглазые птицы, что стерегут покой Яблоневого острова, заметили мой корабль издалека. Когда мы пристали к берегу и кинули сходни, на меня смотрели сотни натянутых луков в руках подтянутых, нечеловечески красивых воинов армии ши.
— Не думаю, что сестры будут счастливы получить мой хладный труп, — с раздражением бросил я, спускаясь на берег.
На лице предводителя туатов отразилось изумление. Он оглядел тающий за моей спиной корабль-призрак, снова перевел взгляд на меня.
— Лорд Элвин?
— Да, это я… Дианах, — не сразу смог вспомнить его имя. Все туаты на одно лицо, словно талантливый, но лишенный фантазии мастер лил их по одной форме. Узкие вытянутые лица, брови вразлет, тонкие прямые носы, огромные миндалевидные глаза. — Не знаешь, где я могу найти Августу?
— Ее величество с утра была в Западной оранжерее.
— Не надо меня провожать.
В Западной оранжерее душно и влажно. Оглушительно поют птицы, пронзительно стрекочут насекомые, журчат ручьи. Я увидел женщину в зеленом платье, склонившуюся над кадкой, и почувствовал, как губы сами собой расплываются в улыбке. Я действительно люблю Августу.
— Здравствуй, сестренка.
Она вскрикнула, потом расхохоталась и полезла обниматься.
— Элвин! Гад такой! Приехал без предупреждения! Как же я рада тебя видеть!
— Это взаимно. Особенно я буду рад, если ты дашь мне вдохнуть.
— Ах ты, неженка, — сестра разжала богатырские ручищи.
Если легендарные валькирии Ундланда и существовали когда-то, то я не верю, что они были похожи на воинственную Джулию. Нет, они были подобны Августе.
Она высокая, ростом почти с Фергуса. Полнотела, но ее это скорее красит. Коса цвета спелой пшеницы спускается до талии, глаза — синие васильки. Светло-оливковая кожа покрыта ровным загаром. Ее лицо всегда дышит безмятежностью и силой, и я не знаю другого столь же счастливого человека. Она не скучает, не злословит и редко вступает в споры. В мире Августы нет распрей, она проходит мимо пороков, не замечая их. У нее просто нет времени на такие глупости.
— Как ты сюда добра… — она перевела взгляд на мою левую руку, и радость на лице потухла.
— Ну да. Прости, я к тебе по делу. Сама видишь.
Сестра не стала одаривать меня неуместной жалостью или еще более неуместными соболезнованиями. Нахмурила брови и велела:
— Показывай. Нет, погоди. Я сейчас руки помою. Вся в земле.
К моей большой радости мы покинули оранжерею. Там красиво, но духота и влажность такая, что впору отращивать жабры.
— Давно? — она сидела с закрытыми глазами, гладила и сдавливала культю ладонями и к чему-то прислушивалась.
— Больше месяца.
— А что ты сделал с рукой?
Я рассказал. И показал.
— Дурак.
— Почему?
— Если бы вы сразу позвали меня, все можно было бы поправить.
Я стиснул зубы:
— Извини, из Дал Риады до тебя бывает трудно докричаться. И вряд ли приживление гниющего куска мяса — хорошая идея.
Лучше бы она молчала насчет «все поправить», честное слово.
— Ясно, — она открыла глаза. — Элвин, не злись. Если с этим хоть что-то можно сделать, я сделаю. Если нельзя, все равно что-нибудь сделаю.
— Есть еще одна проблема, — я рассказал ей о возникших сложностях с магией, но она не придала им значения.
— Разберешься! Если в принципе можешь, значит, разберешься.
Она тяжело поднялась.
— Куда ты?
— Мне надо подумать. Сложная задача. Иди пока — поиграй с Мэй.
— Нельзя ли чуть больше определенности?
Она повернула ко мне очень сосредоточенное лицо. Верный признак, что сестра поглощена каким-то проектом. Ощущение, что она в такие минуты целиком погружается в какую-то иную реальность, оставляя на поверхности крохотный кусочек личности, чтобы не пугать окружающих кататоническим безмолвием.
— Элвин, мне надо подумать. Я никогда не делала подобного. Это может занять время.
— Сколько?
— Не знаю.
Это все, чего я смог от нее добиться.
* * *
В мире есть вещи, которые не меняются. Эмайн Аблах — одна из таких вещей. Ему положено быть таким — все же точка отсчета для мира.
Странно, но я люблю его. Несмотря на все, что пришлось здесь пережить. И при других обстоятельствах был бы рад возвращению. Но сейчас мне до смерти хотелось обратно, к Франческе. Я почти физически ощущал, как уходит время — стремительно и безвозвратно. День на Эмайн Аблах — три с половиной в человеческом мире. А я обещал вернуться через месяц…
Августа ходила, целиком погруженная в себя, иногда ставила какие-то опыты в оранжерее и на любые мои предложения помощи отвечала решительным отказом. Я тихо психовал оттого, что выключен ею из процесса, который касался меня напрямую. Знал, что она права — даже в лучшие годы мои отношения с магией жизни, мягко говоря, не складывались и в серьезной работе я буду лишь помехой, но злиться это знание совершенно не мешало.
Скрипя зубами, я подсчитывал, сколько дней прошло для Франчески. И ругал себя, что не назвал других сроков. Сеньорита будет волноваться. С Эмайн Аблах даже вестника не отправить.
Мэй при виде моего увечья поначалу пыталась расспрашивать и даже распускать нюни, но с десяток жестких издевок пресекли эти глупости. Тогда она дала мне прозвище Элвин-Сухоручка, словно нам все еще по четырнадцать и я всерьез могу начать переживать из-за такой ерунды.
Некоторые Стражи тоже не меняются.
Делать на Эмайн Аблах нечего. Нет, можно, конечно, бродить и рассматривать творения гения Августы. Можно пафосно общаться с туатами. Или, что немножко веселее, общаться с ними непафосно, тем самым вгоняя их в глубокое недоумение и панику. Еще можно пить сидр. И даже блевать потом сидром…
На шестой день я не выдержал.
— Не хочу показаться неблагодарной скотиной, но прошла уже куча времени.
— Ты куда-то торопишься? — спросила Августа, не отрывая взгляда от куска дерева, подозрительно похожего по форме на человеческую руку.
— Да, меня ждут в Рондомионе.
— Это важнее, чем новая рука?
— Не надо ставить вопрос таким образом.
— Я делаю, что могу.
Кусок дерева в ее руках шевельнулся.
— Слушай, ты ведь не собираешься приделать мне ЭТО? Потому что я буду сопротивляться.
Августа отбросила деревяшку в кучу других ей подобных:
— Элвин, я не могу тебе вырастить новую руку. Никто не сможет.
— Но…
— Что «но»?
— В твоих словах звучало «Я не могу, но…».
— Я могу попробовать сделать замену.
Ладно, это не было таким уж сильным ударом. Я не рассчитывал всерьез, что она из ничего извлечет новую конечность.
— Тут можно по-разному, — продолжала сестра. — Взять чужую руку. Но много проблем с совместимостью.
— А проблемы с тем, что ее придется у кого-то отпилить, тебя не смущают?
Она пожала плечами с великолепным равнодушием. Ох уж эти гении, что им подобные мелочи?
— Не то чтобы я был сильно против. Но давай рассмотрим другие варианты. Чужая рука, которую неизвестно куда пихали? Фи!
— Другой вариант — вырастить симбионта. Лучше всего взять за основу насекомое.
— О-о-о-о! — я представил себя с клешней вместо левой кисти. Нет, что-то забавное в этой идее определенно было. Но сеньорита не одобрит. — Спасибо, я все думал, как бы уподобиться жрецам Хаоса. Следующим пунктом идут щупальца, правильно я понимаю? Их тоже можно опустить.
— Так и знала, что ты не согласишься. Остаются растения, — она кивнула на кучу деревяшек. — Я с них и начинала. Люблю работать с флорой. Но есть проблема с подвижностью. Человеческое тело — удивительно сложный механизм. Особенно руки. Все эти сочленения, суставы. Так что подумай насчет симбионта.
Ну как можно не любить женщину, которая способна сказать подобное совершенно всерьез?
Я подобрал отброшенную ею деревяшку. Это был чуть теплый кусок дерева незнакомой породы, из которого торчало пять тонких сучков.
— То есть — ты можешь приживить кусок дерева, который будет послушно выполнять мою волю? Вся проблема в гибкости?
— В сочетании гибкости и твердости. Трудно придать стабильность.
— Августа, есть вообще предел тому, что ты способна сотворить с живым существом?! Я тебя боюсь!
— Почему? — вот теперь она удивилась. — Ты сам можешь сжечь или затопить город. Мне тебя бояться?
— Уже не могу. Разве что найму армию поджигателей. Кстати, я правильно понимаю, что в занятиях магией твои протезы бесполезны?
— Не знаю. Ты уж прости, но мне кажется, твои проблемы с магией — в голове. Это как импотенция.
— Да ничего подобного! Кто когда-либо слышал про подобные проблемы у магов?! Что за бред? Давай, отруби арфисту пальцы, а потом расскажи ему про «творческий кризис». Я виноват, что не могу работать через голос, как Джанис?
Августа спокойно переждала взрыв моего возмущения и спросила:
— Тогда чего ты так злишься?
— Потому, что это — бред, — я немного успокоился, все еще продолжая сжимать в руке злополучную деревяшку.
Какая-то мысль вертелась на краешке сознания и никак не хотела оформиться. Симбионт-инсект, чужая мертвая плоть или полено? Во всем этом было что-то неправильное. Я вынул скелет своей кисти и положил рядом с заготовкой. Да, сравнение было определенно не в пользу топорной деревяшки. Все эти фаланги, запястья, изящный каркас идеально подогнанных друг к другу деталей. Чтобы создать подобное из дерева, требовался резец мастера… Скажем, если вырезать что-то похожее на человеческую руку из дерева и привить этот протез к лозе…
…А еще лучше, если каркас будет выполнен из металла, а живое дерево Августы послужит заменой мышцам.
— Сестренка, как ты смотришь на то, чтобы поработать в команде?