Глава 18. Ошейник
Элвин
— Мне это надоело!
Я молчал, щурясь. Свет от лампы больно резал привыкшие к полумраку глаза.
Франческа шагнула вперед и отвесила мне пару хлестких, тяжелых пощечин.
— Посмотри на себя, лорд «Я-Весь-Такой-Невероятно-Крутой-Страж» Элвин! Чего ты стоишь без своей магии?!
Ее слова больно царапнули то немногое, что осталось от меня, и я с удвоенной силой вцепился в спасительное оцепенение.
— От тебя воняет, ты в курсе?
Я молчал.
— Ты — жалок. Просто жалок. Ничтожество! Мне противно находится рядом.
Еще одна пощечина.
— Мне что — в лицо тебе плюнуть?
От этого предложения внутри начало что-то закипать, но тут сеньорита хищно улыбнулась:
— Нет, есть идея получше! Жди здесь, Элвин. Ты ведь никуда не уйдешь?
Она выбежала из комнаты, а я чуть было не вскочил, чтобы задержать ее. Впервые за все это время апатия отступила, освободив место чувствам и желаниям. Отнюдь не добрым.
Она вернулась быстрее, чем я решил — бежать за ней или снова уйти в себя. В руках было ведро, и прежде чем я успел хоть что-то сказать, она выплеснула на меня его содержимое.
— Ты с ума сошла, — заорал я. — Что это такое?
Грязная вода. Прямо черная. В ней плавали волосы и шерсть брауни. И все это оказалось в равной мере на мне и моей постели.
— Вода, — любезно подсказала девушка. — Брауни только что помыл этаж.
— Какого хрена ты это сделала?
— Показалось, тебе надо немножко взбодриться.
И ушла. Стерва!
Я взглянул на заросшего, жалкого типа в зеркале — и аж передернуло от отвращения. Франческа определенно была права, с этим ничтожеством только так и нужно. Крикнул брауни, велел убрать бардак и греть воду для ванной. Времена, когда я мог вскипятить ее щелчком пальцев, прошли, но это не повод теперь не мыться.
Порезался раз пять, прежде чем удалось завершить бритье. Но я сделал это. И сделал сам.
Через несколько часов я спустился в гостиную в чистой одежде, с аккуратно остриженными ногтями, распространяя запах мыла и парфюма. Франческа стояла у камина и посматривала на меня с опаской, словно не знала, чего ожидать.
— Спасибо.
— Не за что. С возвращением, Элвин.
Больше она не сказала ни слова о моей позорной слабости, и я был благодарен ей за это.
Благодарен и должен. Я был должен ей слишком много…
— Лучше сядь. Надо поговорить.
— Ты меня пугаешь, — несмотря на легкомысленный тон, в ее глазах мелькнула тревога. — Что-то случилось?
— Угу. Я созрел до одного из этих отвратительных «серьезных разговоров». Ловите момент, сеньорита.
Шутка получилась натужной, Франческа даже не улыбнулась. Опустилась в кресло, не отводя от меня встревоженного взгляда. Я сел рядом и попробовал собраться с мыслями, а они, как назло, все куда-то разбежались.
Проклятье, как же нелегко было произнести эти слова!
— Прости меня.
— За что?
— За все.
Перечислять мои ошибки было бессмысленно, мы оба и так слишком хорошо их помнили.
— Я… мне жаль. Мог бы сказать, что никогда не имел злых намерений, но…
— «Намерения не имеют значения», — с грустной улыбкой процитировала она параграф закона.
Я кивнул. Кому и знать, как не ей.
— Не хочу, чтобы это звучало как попытка откупиться, просто знай, что я считаю себя твоим должником… ты вправе потребовать любую услугу.
У зарока был горький привкус бессилия. Теперь я мог так мало, что обещание, должно быть, прозвучало как издевательство.
Я хотел, мучительно хотел сказать ей что-то важное. Как люблю ее. Как счастлив был с ней рядом в ту короткую, пролетевшую в одно мгновение зиму и как тошно мне чувствовать себя мерзавцем, сломавшим ей жизнь…
— Послушай… а, проклятье! Никогда не умел просить прощения. Я — сволочь, знаю. И поступил с тобой подло. Если ты не захочешь меня видеть, я пойму…
Это прозвучало… беспомощно. Я не Джанис и ни гриска не умею говорить правильных проникновенных слов.
Франческа покачала головой, попыталась что-то сказать, но я продолжил:
— Прошлого не исправить. Но в моих силах сделать хотя бы то, что я должен был сделать давным-давно.
И, выдохнув сквозь зубы, начал зачитывать клятву, отрекаясь от всех прав на женщину рядом. Чем дальше, тем тяжелее давались слова. Каждое было как неподъемный камень.
Да, мне будет тяжело без Франчески, но я справлюсь. Встать, получив от жизни по морде, всегда непросто — чем не цель на ближайшие годы?
Я знал: сеньорита милосердна и любит жалеть убогих. Сейчас можно было бы надавить на эту жалость, упросить Франческу остаться, достигнув подлого компромисса со своей совестью и чувством справедливости. Но поступив подобным образом, я бы никогда не смог снова уважать себя.
Есть ли что-то унизительнее осознания, что женщина, которую ты любишь, находится рядом из жалости?
Ладонь опустилась на мои губы.
— Подожди! Зачем это?
Я втянул еле уловимый аромат жасмина и меда от ее запястья, слегка коснулся губами пальцев, потом отвел руку в сторону.
— И как я, по-твоему, должен отвечать, когда мне заткнули рот?
— Зачем? — повторила она. В серых глазах светилась неподдельная тревога.
— Ты ведь уже догадалась. Собираюсь снять ошейник.
— Ах так! — она вскочила, на секунду так живо напомнив ту самую, прежнюю, яростную Франческу. — Он собирается снять! Как это в твоем духе! Снова решить все в одиночку и поставить меня перед фактом.
Я моргал, огорошенный этой вспышкой.
— Я думал, ты хочешь свободы.
Наверное, со стороны мы выглядели забавно. Она наступала, нависала надо мной, возмущенно сверкая глазами. Это было не столько страшно, сколько очаровательно. Гнев необычайно красил сеньориту.
Близко. Так близко она не подходила ко мне целую вечность.
Я заглянул в сердитые серые глаза, снова вдохнул запах жасмина. Мучительно захотелось провести ладонью по ее щеке, вынуть шпильки — почему она все время крутит эти вдовьи пучки? Распустить волосы, зарыться в них лицом. Снова, как тогда, жизнь назад, когда я еще не успел все испортить, целовать сладкие губы и чувствовать, как она отвечает мне…
От близости Франчески и неотвратимости прощания в груди что-то мучительно заныло.
— «Он думал». Тебе никогда не приходило в голову, что можно просто спросить, чего я хочу?
Понятия не имею, зачем ей сдался этот странный ритуал, но когда женщине попадает шлея под хвост, спорить с ней — последнее дело.
— Ты хочешь, чтобы я снял ошейник?
— Нет! — выпалила она с видом одновременно злорадным и негодующим. Вот не знаю, как у нее получилось уместить две такие сложные эмоции в одном коротком «Нет».
Я мысленно обругал себя слепым идиотом. Как можно было упустить очевидное?
Что же, надеюсь, вечная молодость — побочный эффект артефакта, хоть отчасти спишет мой долг сеньорите.
— Понимаю. Я дам зарок никогда не пользоваться его силой. И помогу тебе вернуться в человеческий мир. Деньги — не проблема…
— Кто тебе сказал, что я хочу возвращаться?
Где-то в душе трепыхнулась отчаянная надежда, но я, стиснув зубы, придушил ее.
К Черной! Если я — калека, это не значит, что я позволю себя жалеть. Пусть сеньорита ищет другой объект для благодеяний!
Только мысль, что сегодня, сейчас она уйдет и мы вряд ли увидимся снова, удержала от издевки.
Я не хотел, чтобы мы так расстались, и я был ей должен. Поэтому, проглотив вертевшееся на языке оскорбление, спросил:
— Почему?! Разве не это было твоей самой большой мечтой все эти годы?
Она как-то разом перестала сердиться. Даже отступила на полшага.
— Раньше — да… давно, — донесся до меня ее голос. Теперь в нем не было гнева, только задумчивость. — Может, я все еще выгляжу на шестнадцать, но мне двадцать шесть, Элвин. Я повзрослела. Ты когда-то сказал, что я завидую твоей свободе. Я тогда возмутилась, а ты был прав. Я всегда хотела решать сама. И всегда казалось, что кто-то давит. Отец. Окружение. Потом — ты. И только когда ты уехал, и казалось, что навсегда, я поняла, что свобода не извне. Она — внутри. Ее никто не может забрать. И подарить тоже. Ошейник не помешал мне добиться всего, чего я хотела. И все, что важно для меня, находится на Изнанке…
Весельчак Гайлс хорошо знал, что нет ничего мучительней и слаще надежды, недаром одной из его любимых игр было дарить и отнимать ее снова и снова.
— Сеньорита, ну что за бред вы несете? Кто сказал, что обязательно покидать Изнанку, покинув мой дом?
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — прямо спросила Франческа.
— Не хочу! — это вырвалось прежде, чем я успел осмыслить и осознать вопрос.
— Хорошо, — она закусила губу. Бросила на меня короткий отчаянный взгляд. Снова прошлась по комнате. Нервный стук ее каблучков по паркету прозвучал как удары судебного молотка перед оглашением приговора.
Надо было договорить клятву, отпустить ее и уйти. Оборвать эту тягостную сцену. Но я молчал.
— Ох, ну почему ты такой идиот?! — в голосе Франчески зазвенела обида.
— Чего?
— Ладно, я же знаю тебя. Ты никогда не признаешься!
— Не признаюсь в чем?
Она снова как будто не услышала. Подошла ближе, встала рядом и сказала:
— Я хочу остаться. Здесь. С тобой.
«Почему?» — спросил я неслышно, одними губами. Но она поняла.
— Потому, что я тебя люблю.
Мне показалось: я ослышался. Или сошел с ума.
Мое «Повтори, пожалуйста!», сказанное хриплым шепотом, заставило ее улыбнуться. Одними губами, глаза оставались серьезными, и в них светилось что-то такое, чего я никогда не замечал ранее.
— Я люблю тебя, Элвин, глупый Страж. А еще я думаю, что ты уже очень давно любишь меня. Это так?
Я выдавил: «Да». Продолжить, расписывая в цветастых выражениях, как сильно и как давно я ее люблю, не смог. Все слова казались фальшивыми.
Франческа все так же смотрела на меня с улыбкой и молчала. Я тоже молчал — дурак дураком. Никогда никому не говорил подобного. Никогда не чувствовал подобного к женщине. Я играл в эти игры сотни раз, но сейчас все всерьез, и я вдруг понял, что позабыл правила.
— И что теперь? — ее голос прогнал оцепенение. Я наконец догадался встать и обнять сеньориту. Неуверенно и неловко — память о том, как она десятки раз вырывалась из моих объятий, была слишком свежа. Но в этот раз все было по-другому. Она прижалась в ответ и спрятала лицо у меня на груди.
Никогда не понимал, отчего женщины так любят «серьезные разговоры». Честное слово, проще уничтожить десять армий, чем пройти через подобную сцену.
Мы долго стояли в обнимку. Я поцеловал ее в макушку, вынул шпильки из прически, выпустив на волю водопад каштановых волос, и теперь гладил их, пропуская пряди меж пальцами. Франческа прижималась ко мне и молчала. Странно, но я чувствовал не столько счастье, сколько облегчение. Облегчение и нежность.
Потом она чуть отстранилась и снова спросила:
— А что дальше?
— Все, чего захочешь. — Меня словно прорвало, и я понес легкомысленную чушь, отгораживаясь незначащими словами от слишком мучительной откровенности. — Хочешь — женюсь на тебе? Хоть по людским законам, хоть по законам фэйри. Кстати, второе может получиться забавно. Поправь, если ошибаюсь, но юридически это будет примерно как если бы я на Гейле жениться вздумал, нет?
Франческа кивнула.
— Отлично, пошли жениться! Старые перечницы взвоют.
Она прыснула:
— Ты неисправим.
— Это плохо?
— Это прекрасно. Пожалуйста, не меняйся.
— Не буду. Так что насчет женитьбы? Могу хоть прямо сейчас устроить.
Мысль о браке неожиданно показалась привлекательной.
Она покачала головой. Пальцы коснулись моей щеки, погладили порезы, оставшиеся после бритья:
— Не получится. По закону ты не можешь жениться на мне, пока я ношу ошейник.
— Совсем не могу? — на всякий случай уточнил я. — Никаких лазеек?
Грустная улыбка и кивок. Мне стало досадно.
— А если я сниму…
Она не дала договорить:
— Не надо!
— Знаю-знаю, — я крепче сжал ее в объятиях. — Как раз хотел сказать, что это не выход. Ладно, потом разберусь в механике заклятия и попробую повторить. Тогда и снимем с тебя эту штуку.
Жаль, конечно, что ошейник придется снять, он смотрится демонски соблазнительно. Ну и Черная с ним…
— Не важно. В мире фэйри это не имеет особого смысла.
Верно. Брак для жителей Изнанки — политический или имущественный союз. В остальном им плевать на приличия. Какая разница, кто в чьей постели проводит время? Мудрые ребята.
Я провел пальцем по краю ошейника:
— Разве тебя не унижает носить его?
— Унижает ли брачный браслет?
— Сравнила!
— Пока ты им не пользуешься, это — просто кусок кожи. Он не может унизить. И… тебе ведь нравится, что я его ношу?
— Что, так заметно?
Вместо ответа она снова улыбнулась — понимающе и чуть насмешливо, с каким-то тайным женским превосходством.
— Хорошо, но браслет я тоже хочу на тебя надеть. Ерунда, конечно, эти человеческие браки, но лучше, чем ничего.
Франческа покачала головой, и я изумился:
— Почему?
— Понимаешь… — она замялась. — Я замужем.
— ЧТО?!
Я мгновенно закаменел:
— Тот стряпчий, не так ли?! Мне снова сделать вас вдовой, леди?
— Элвин, прекрати!
— Поверьте, мне будет только в радость оказать вам эту маленькую услугу!
— Отпусти! Ты делаешь мне больно!
— Ты мне тоже, — я опомнился и разжал пальцы. На ее руке чуть повыше локтя остались красные следы.
— Дурак!
— Дурак, — согласился я. — Прости за синяки. За стряпчего прощать не надо. Пока рано.
Глаза Франчески потемнели от гнева:
— Элвин, прекрати! Да, я люблю тебя — ты, эгоистичное, самодовольное, ранимое чудовище. Но если ты хочешь, чтобы я была рядом, уважай хоть немного мои желания!
— И чего вы хотите, леди? Чтобы я пощадил вашего стряпчего?
— Выслушай меня для начала!
— Хорошо. Я слушаю.
— Бакерсон здесь ни при чем. Я не видела его с того дня.
— Тогда кто он?
— Обычный человек. Нет, не говори ничего, — перебила она меня прежде, чем я успел сказать очередную гадость, о которой потом непременно пожалел бы. — Я встретила его через два года после твоего отъезда. Не важно, как его звали и чем он занимался. Я просто хотела вернуться к обычной жизни. Той, которую ты отобрал. Он был милый — такой заботливый, влюбленный… Нет, молчи, — ее ладонь хлопнула по моим губам, заталкивая обратно все колкости, что я собирался сказать. — Я ушла от него через восемь месяцев. Не знаю, что ты со мной сделал, но я отравлена тобой. Мне казалось, я умру рядом с ним со скуки. Такой правильный, предсказуемый. Каждый раз, когда он изрекал банальности, я думала, что бы ты сказал на его месте.
Она перевела дыхание и продолжала, уже спокойнее:
— Он слушался меня во всем. Делал все, что я хотела. А мне казалось, я задыхаюсь. Я искала сопротивления, а он уступал. Это напоминало фарс. Я становилась себе отвратительна. И я ушла… Поэтому, — продолжала она жестким тоном. — Ты не будешь убивать его, Элвин. Ты вообще не будешь больше меня спрашивать о нем. Нам не надо искушений. Я останусь с тобой, только если ты поклянешься в этом.
— Вы просите слишком многого, леди.
— Не думаю.
Она смотрела на меня спокойно и ясно, и я почувствовал, как гнев утихает. Подумал, что умираю от желания увидеть ее обнаженной, прикоснуться к ней. И что потерять ее будет самой большой ошибкой в моей богатой на ошибки жизни.
— Ладно, твоя взяла. Клянусь. Тот парень — идиот, что отпустил тебя, но я буду умнее.
Франческа встала на цыпочки и поцеловала меня в уголок рта:
— Все это — прошлое, Элвин. Оно не важно.
Франческа
Я забыла, как это бывает, как это было у нас. Может, потому, что с Джеффри никогда не испытывала подобного. С ним все было предсказуемо, понятно. Было много тепла и заботы. Но этого мучительно-приятного плотского голода — никогда.
Мой муж был пуристом, строгим последователем Священных Заветов. Правил, лежащих в основе основ. Он хорошо помнил, что постельные утехи для женщины — занятие гадкое и стыдное, поэтому старался лишний раз не докучать мне приставаниями.
Пару раз я пыталась приласкать его, но тут же прекращала, наткнувшись на изумление. Чистая, непорочная, достойная обожания Франческа, которую он себе придумал, не могла получать удовольствие от всякой грязи — это удел шлюх. А приличным женщинам полагается лежать тихо и терпеть, позволяя мужчине утолить свою похоть.
Мне было обидно, когда Джеффри с удивлением и даже некоторым негодованием отстранялся после моих ласк. И желание уходило.
А потом оно прошло совсем. И я стала показывать, что мне неприятны прикосновения. Муж отнесся к этому с пониманием. Он вообще любил демонстрировать, как он меня понимает.
И теперь мой первый поцелуй похож на наши с Джеффри — невинный, почти сестринский. Легкое прикосновение к краю сухих губ.
Элвин хрипло выдыхает, стискивает меня и целует по-настоящему. Одним из тех глубоких, бесстыжих поцелуев, на которые мастер. От которых обмякает тело и туман в голове.
И я отвечаю, изумляясь своему мгновенно вспыхнувшему желанию, голоду по его губам, вкусу его кожи, его запаху. И уже не понимаю, как могла жить без этого раньше…
Поцелуи, укусы и снова поцелуи — страстные, почти яростные. Они куда проще и правдивее любых слов. Мы вжимаемся друг в друга, словно пытаясь стать одним целым. Сердце колотится часто, нервно, и внизу живота тянет сладко и чуть болезненно.
Когда и как мы очутились в кресле?
…Волосы у него мягкие, их приятно пропускать меж пальцами.
…А крючки на камзоле ужасно тугие и неудобные.
Шнуровка моего платья уже наполовину распущена. Он пытается стянуть его, скользит губами по коже. Пальцы ласкают грудь сквозь одежду, я всхлипываю и понимаю, что еще немного — и отдамся ему прямо в этом кресле, а это как-то неправильно…
— Стой! — шепчу я. — Не надо.
Он отрывается от меня, чтобы простонать:
— Почему? Я хочу тебя, Фран.
От страсти в его голосе, от неприкрытого вожделения во взгляде чуть ноют соски и низ живота. Я тоже его хочу! Боги, даже не думала, что могу так хотеть мужчину…
— Не здесь же, — беспомощно говорю я. — Как девку, в кресле…
— Пошли наверх.
Мы поднимаемся по лестнице, не прекращая тискаться и целоваться на каждом пролете. Одежда… она не нужна — только мешает. Сорвать бы ее скорее, прижаться к нему, почувствовать жар его кожи…
Мы вваливаемся в его комнату, и я толкаю его на кровать:
— Подожди! Я хочу тебя раздеть. Сама.
Он тяжело дышит, пока я нарочито медленно, поддразнивая, расстегиваю крючки и пуговицы. Камзол, а потом и рубаха летят на пол, я провожу ладонями по его груди, глажу еле заметную сетку старых шрамов, наклоняюсь, чтобы потереться щекой и оставить дорожку из поцелуев, расстегнуть пряжку пояса…
Его хриплый голос:
— Я тоже хочу тебя раздеть. Но не уверен, что у меня получится.
— Не надо, я сама.
Мое платье и нижняя сорочка ложатся рядом с его одеждой. А я вдруг краснею и теряюсь. От понимания, что сейчас будет, от мыслей о своей неопытности и просто от того, что мы оба обнажены, а в сумерках Изнанки слишком ярко проступают контуры, темнота волшебного мира бесстыдна, она не скроет наготы…
Повелительное:
— Иди сюда, Фран.
И горячие объятия.
Элвин
Я отстранился после первого же жадного поцелуя, чувствуя, что теряю голову. Слишком давно об этом мечтал, чтобы все закончилось позорно-торопливой разрядкой. И слишком хотел, чтобы для нее это стало чем-то особенным.
— Что случилось?
— Подожди.
Несколько глубоких вдохов. Теперь я не спешил, скользя губами по ее коже. Ямка меж ключиц, твердые горошинки сосков, живот и ниже…
Она ахнула, попробовала свести ноги и простонала:
— Не надо.
— Почему? Тебе не нравится?
— Нравится, но это неправи…. А-а-а-а-ах!
После она только содрогалась и тихонько вскрикивала, пока не дернулась, чтобы застонать и обмякнуть.
— Тссс… мы только начали. — В ответ на это обещание она глубоко, судорожно выдохнула и спрятала лицо у меня на груди, словно стыдилась.
— Франческа, посмотри на меня. — Она помотала головой. — Ты что — стесняешься?
Кивок.
— Глупенькая.
Я погладил ее по спине. Целуя шею, кончиками пальцев прошелся вдоль позвоночника, спустился к ягодицам. И снова, уже смелее — ладонью. Она выгнулась, ластясь словно кошка, потерлась о мое плечо.
— Я не очень знаю, что делать, — растерянный шепот. — Я никогда так не…
— Ничего не делай. Расслабься.
Она послушалась не сразу. Поначалу смущалась, то напряженно вздрагивала, то пыталась вернуть ласки, не зная толком, как это делается, словно не была с мужчиной раньше. И, кажется, ждала, что я сразу перейду к сексу, как юнец, впервые дорвавшийся до женского тела.
Я хотел ее так, что было почти больно. Но еще больше я хотел, чтобы ей тоже было хорошо, поэтому не торопился. Целовал то легкими и быстрыми, то долгими поцелуями. Гладил, ласкал, пьянея от запаха жасмина и меда, от сладкого бархата кожи и просто от мысли, что вот она — моя, теперь уже совсем моя. И сдерживал почти нестерпимое желание прервать прелюдию, чтобы просто овладеть ею, утолить мучительный плотский голод.
Темные волны волос на белой простыне. Прерывистые, тихие всхлипы и вскрики. Неумелые, несмелые ответные ласки. Возбуждающая какие-то дремучие инстинкты черная полоска на тонкой шее — знак моей власти.
Франческа была восхитительно мягкая, отзывчивая и потрясающе неопытная для дважды замужней женщины.
Стоны стали громче и жалобней, она выгибалась, подавалась вперед бедрами и вздрагивала от каждого моего прикосновения, не решаясь сказать о своем желании. И я продолжал эту сладкую пытку, словно не понимая ее скрытой просьбы. Слишком большим наслаждением было наблюдать за битвой стыдливости и вожделения.
Умоляющий шепот:
— Пожалуйста!
— Что «пожалуйста»? — Я прикусил ее сосок, она всхлипнула как-то беспомощно, почти по-детски. Снова толкнулась вперед бедрами и захныкала. Меня даже на мгновение уколола совесть. Но чувствовать власть над этой женщиной, видеть ее смущение и желание было слишком приятно.
— Давай, скажи это.
— Возьми меня! — еле слышно произнесла она.
Как ни хотелось еще ее помучить, я не мог больше терпеть.
Резкий выдох и томительно-приятные, долгие движения. Я сдерживался, как мог, старался не торопиться, наслаждаясь тем, какая она жаркая, влажная, тесная. Пил губами ее стоны и медленно двигался, а она раскрывалась навстречу — покорная и жаждущая.
Когда она изогнулась, вскрикнула и сладко сжалась там, внутри, я глубоко задышал, пытаясь хоть ненадолго оттянуть финал, но это было уже невозможно. Быстрее, резче, грубее, сильными толчками вторгаясь в ее тело и уже понимая, что долго не продержусь…
А после мы лежали, обнявшись, и я чувствовал сумасшедшую нежность, желание защитить и сделать счастливой эту женщину. Возбуждение отпускало неохотно, звало повторить. Снова входить в нее, слышать ее крики, чувствовать, что владею ею целиком и безраздельно.
— Ох, я никогда не думала… то есть я всегда думала: отчего мужчинам так важны эти смешные движения.
Я почувствовал, как губы расплываются в самодовольной ухмылке.
— Похоже, оба твоих мужа были неумелыми придурками. И если первого извиняет хотя бы неопытность, то второй…
Теплая ладонь закрыла мне рот:
— Ты обещал!
Я приник губами к ее запястью. Туда, где под тонкой кожей часто, нервно бился пульс.
— Не буду. И не собирался.
Франческа прижалась чуть теснее и шепнула: «Спасибо».
— Эх, мне ужасно не хватало второй руки. Мне ее везде не хватает, даже в таком занятии, где, казалось бы, не руками орудуешь.
Она сердито стукнула меня кулачком по плечу:
— Пошляк!
— Разве это пошлость? Чистая правда. То есть можно, конечно, и руками, я потом покажу — как.
— Замолчи!
— Ммм… сеньорита так мило смущается. Словно и не была замужем. Кстати, не надейся, спать сегодня не будем. Сейчас продолжу тебя растлевать. Как ты относишься к тому, чтобы повторить?
— Ненасытное чудовище! Дай отдохнуть. Ты всегда такой?
— Не настолько. Ты сводишь меня с ума.
Я погладил ее шею. Абрис ошейника чуть светился в темноте. От мысли, что эта кожаная полоска подтверждает мое право на Франческу, что она носит ошейник добровольно, потому что желает быть моей, я снова захотел ее.
— Никогда не говорил, но эта штучка меня дико заводит.
— Меня тоже, — шепотом призналась сеньорита. — Так странно. Мне нравится думать, что я тебе принадлежу.
— И кто был прав? А ты столько ныла, чтобы я его снял.
Она зашипела и снова стукнула меня:
— Какой ты все-таки…
— Какой? — Розовый бутончик соска послушно съежился под моими прикосновениями.
— Наглый и неснос… Аххх, сделай так еще раз.
— Конечно, — я снова чуть сжал пальцы, получив в награду возбужденный вздох. — Так что насчет «повторить»?
— Подожди чуть-чуть, ладно? И я хочу тоже сделать тебе приятно. Только не умею ничего… почти.
— Невелика премудрость. Научишься. И я покажу, как мне нравится.
Несколько минут мы лежали обнявшись. Ладошки Франчески робко путешествовали по моему телу. Одна из них наткнулась на свежий рубец, замерла.
— Слышала, что сказал доктор? Шрамы украшают.
— Ты и так красивый.
Она спустилась ниже, прильнула щекой к животу и поцеловала след от кинжала Марко. Мне немедленно захотелось, чтобы она поцеловала еще ниже, но, учитывая ее неопытность, было подозрение, что сеньорита оскорбится, услышав такую просьбу. Не все сразу.
Я по привычке потянулся к ней левой рукой, выругался и замер от жутковатого предположения.
— Франческа!
— Что?!
— Ты ведь меня не жалеешь?
— Не волнуйся, Элвин, — по голосу я понял, что она улыбается. — Тебя можно любить, можно ненавидеть, можно бояться. Но тебя нельзя жалеть. Ты такой… как будто выше этого.
— Ха, если вспомнить слизняка, которого ты днем облила водой. Не уверен, что к нему применимо «выше».
— Не будь беспощадным. Людям свойственно ошибаться. И проявлять слабости.
— Так то — людям. Я — не человек. Когда-то был…
— А кто ты сейчас, Элвин?
— Страж.
— Страж — это ведь что-то вроде титула?
— Скорее вассальной клятвы. Ты принимаешь на себя определенные обязательства. И взамен получаешь кое-какие возможности.
Она склонилась надо мной:
— Тогда ты — человек, Элвин. Просто очень могущественный.
Я посмотрел на культю:
— Уже нет.
— А вот это для меня вообще не важно.