Глава 17. Блюдо, которое едят холодным
Элвин
Она меняла цветы в вазе. Простое светло-серое платье, каштановые кудри собраны в небрежный узел на затылке, жемчужная капелька в ухе. Я замер в дверном проеме. Наверное, надо что-то сказать…
Франческа повернулась. Глаза ее расширились, ваза выскользнула из рук и разбилась.
— Элвин? — спросила она, словно не верила.
Я кивнул. Собирался съехидничать по поводу ее удивления и не нашел нужных слов. Да и не хотел искать.
— Это правда ты? — она порывисто шагнула навстречу, словно хотела обнять.
— Правда. Сеньорита, вы никак рады меня видеть? Кажется, я вернулся в какую-то другую, более дружественную вселенную.
Сразу же пожалел, что сказал это.
Франческа остановилась.
— Тебя так долго не было.
— Сколько? — Она не поняла вопроса. — Сколько меня не было, Франческа? Три месяца? Полгода? Год?
— Десять лет.
Франческа
— Десять лет… — повторяет он за мной, словно через силу. — Ты совсем не изменилась.
— Знаю… это все ошейник, Элвин.
Впервые я заподозрила неладное всего год назад. И спросила у Джаниса, в чем может быть дело. Тот как раз был проездом в Рондомионе.
— Как, разве Элвин тебе не сказал? Пока на тебе ошейник, ты не стареешь. Кормишься силой хозяина. Именно поэтому разработка де Бриена так и не стала популярной. У обычных магов слишком мало силы, чтобы тратить ее на постоянную подпитку фамильяра.
— Всегда шестнадцать?
— Лучше держи это в тайне. Думаешь, мало людей мечтает о бессмертии?
Я вспомнила, как Дориан Таф крал силу моего хозяина через ошейник.
— Получается, я тоже могу быть магом?
— Нет. Ты не умеешь управлять силой. Но ты не состаришься.
Была ли я рада тогда этой новости? Не знаю. Помню только удивление. Я слишком недолго живу и никогда не умела бояться старости.
Говорят, этот страх приходит к женщинам с первыми морщинами.
По лицу Элвина бежит странная ухмылка:
— Вот ведь сюрпризец. Жизнь полна иронии, не находишь?
А вот он изменился. Пропал насмешливый огонек в глазах, на лице щетина, у губ залегла складка.
Я не ждала его возвращения. Надеялась, скучала, думала о нем. Но уже почти не верила…
И когда этот странный ребенок — Элисон Майтлтон — обещала, что Элвин вернется, я ей не поверила. Не поверила, но запомнила.
«Твой лорд сам вписал себя кровью в книгу Судеб, — зазвучал в ушах не по-детски равнодушный голос. — Предназначение призовет его, но это будет еще не скоро. Сейчас он слишком далеко ушел и не может вернуться сам. Если и вправду любишь своего Стража — стань ему якорем. Я помогу».
Он вернулся…
Мы молчим, смотрим друг на друга, и напряжение несказанных слов гудит перетянутой струной.
Я не знаю, что сделать. Мне хочется коснуться рукой его щеки, обнять, прижаться, рассказать, как я скучала. Но я боюсь. Что я знаю о нем? Что из этого правда?
Мы слишком долго были порознь, чтобы теперь быть вместе.
Но я помнила о нем…
Жила в его доме, в его мире, в окружении его вещей. Встречала его друзей и недругов, вытирала пыль с его книг, пользовалась его именем, носила его ошейник…
Столько лет далеко и рядом.
— Рецепт бессмертия на заказ. Зря мы столько пыхтели в поисках киноварной пилюли.[28]
Узнаю знакомые ироничные нотки и улыбаюсь. Нет, он изменился не так уж сильно. И это хорошо.
— Где ты был?
Он морщится:
— Долго рассказывать. Не сейчас. Как ты… как жила без меня?
— Долго рассказывать, — эхом повторяю я.
Как рассказать обо всем, что вместили эти годы?
Хлопанье крыльев за окном обрушает тишину, разносит по углам обрывки слов и мыслей. Так не вовремя!
Подхожу к окну, чтобы впустить мерлетту. Ярко-синяя птица врывается в комнату, делает круг и зависает в воздухе напротив моего лица.
— Дорогая, ты умница. И была совершенно права насчет лорда Амберсли, — чирикает вестник голосом княгини Исы. — Ты нужна мне во дворце. Немедленно!
С тихим хлопком мерлетта лопается, осыпается черной пылью. В голове никаких мыслей, кроме одной, глупой. О том, что надо бы кликнуть брауни. Пусть уберутся, пока пыль не разнесло по всему дому. Заодно выметут осколки вазы…
Срочно взять себя в руки! Как в таком состоянии я буду общаться с княгиней?
— Почему… то есть какого гриска здесь происходит? Зачем ты нужна Исе?
Ох, это одна из тех вещей, что никак не расскажешь в двух словах.
— Я — консультант по законам людей и фэйри.
Смотри, мой могущественный, мой самоуверенный лорд, я тоже чего-то стою. Решила, что заставлю мир фэйри уважать себя, и добилась этого.
Сама!
Когда я вернулась на Изнанку, поначалу у меня не было ничего, кроме глумливого расположения княгини и сомнительного статуса то ли вассала, то ли игрушки Стража. И я использовала имя Элвина как ключ. Именем его угрожала, обещала, лгала. Даже давала зароки на долг, не имея на то ни малейшего права…
Меня спасла наглость. Никто из фэйри никогда бы не осмелился говорить от имени сюзерена без его дозволения на то. Весь мой хрупкий замок из лжи и недомолвок поначалу держался лишь на вере волшебного народа в причастность Элвина к любым моим действиям. Мало ли почему Страж не пожелал вести переговоры лично. Он — лорд, его право…
Княгиня знала правду, но молчала. Я научилась сносить ее двусмысленные насмешки и опасные намеки, не выдавая себя даже вздохом, даже движением брови, и это забавляло Ису. Ей было интересно. Слишком интересно, чтобы разоблачать меня перед подданными.
Не важно. Все зароки давно выкуплены. Мое влияние больше не иллюзия, а знания в разеннском праве неоспоримы. Без лучшего специалиста по юриспруденции на стыке законов двух миров не обходится ни одна серьезная сделка.
Как же хочу я рассказать ему все-все! О своей учебе в Оксфорде — два года посещала вольнослушателем лекции. О своих поражениях и победах. О признании княгини — никогда не любила и не полюблю эту женщину, но не восхищаться ею невозможно.
Хочу, чтобы он понял, какой путь я прошла. Чтобы смог гордиться мной…
Обидная улыбка скептика:
— Ты?! Проклятье, я точно вернулся в какую-то иную вселенную.
Элвин
Когда за ней захлопнулась дверь, мне стало стыдно за свой сарказм. Просто не знал, что еще ответить на такую новость.
Что-то поменялось в мире, пока меня не было. Я бродил по дому и чувствовал себя здесь чужаком.
Переходил из комнаты в комнату, брал в руки какие-то безделушки, пытался вспомнить себя — каким был раньше. И не мог.
Любому, кто считает себя изрядной ценностью и пупом земли, я бы посоветовал прокатиться на моем корабле. Весьма отрезвляет.
Меня не было десять лет, и мир не остановился. Планеты не сошли с орбит, вселенная не рухнула. Она этого даже не заметила. Кажется, никто и не заметил, кроме Франчески.
Сеньорита хотя бы скучала…
Еще, как выяснилось, скучал мой выигрыш. Не думал, что Гейл вообще что-то вспомнит, слишком недолго я был его хозяином, но конь меня узнал и страшно обиделся. Пришлось потратить не меньше часа на заискивания, пока рыжая скотина согласилась хотя бы выслушать мои оправдания.
Смешно, но под прицелом обиженных красных глаз я и впрямь почувствовал себя виноватым. Бросил друга на десять лет — ну чем не сволочь?
Вечером Франческа вернулась. Все такая же сдержанная, исполненная внутреннего достоинства. Я смотрел на нее и не мог наглядеться…
Я ждал и боялся найти Франческу женой стряпчего — растолстевшей и подурневшей. Но она осталась собой. Те же волшебные шестнадцать — безупречно гладкая кожа, едва заметный румянец на щеках, ни одной морщинки вокруг глаз…
И все же она изменилась. Стала мягче, не такой порывистой. Нет, ее внутренний огонь не погас. Но она словно укротила снедавшее ее душу беспокойное пламя. Ее сила — сила бойца, стержень, что я иногда ощущал в сеньорите под внешней ранимостью, теперь проявлялся в каждом жесте, в рассудительных словах и умении промолчать.
Я слушал рассказ, как она отвоевывала свое место в мире Изнанки, как добивалась уважения фэйри, вопреки своему полу, возрасту, расе и статусу. Как помогала людям выкупать родственников, заключивших неудачные сделки. С ее легкой руки пропасть, разделявшая людей и фэйри, стала чуть меньше…
Слушал, завидовал, восхищался. Вспоминал сказанные ею тогда, десять лет назад на прощание, слова и понимал, что должен, обязан отпустить ее. Даже если мне будет плохо без нее, она заслуживала свободы. Я не знал никого, кто заслуживал бы свободы больше Франчески. И как бы мне ни хотелось запереть ее навсегда в своей башне — защитить, спрятать, эгоистично сохранить для себя одного, чтобы сеньорита скрашивала мой досуг, когда уставал от мира и светской мишуры, я не имел никаких прав на нее.
Да, владелец ошейника мог распоряжаться ее телом и волей, но ни у кого не было власти над ее душой. Франческа оправдывала свое имя. Любые цепи и ошейники были внешними. Она не принадлежала никому, кроме себя.
А я… я вернулся, чтобы отпустить ее.
— Ты заботилась о Гейле?
Она кивнула:
— Да. У него сложный характер. Совсем как у тебя.
Я мало говорил. Все больше спрашивал и слушал, стараясь запомнить Франческу: глаза, улыбку, голос, запах жасмина, как она чуть склоняет голову, как насмешливо щурится, как заводит за ухо шаловливый локон…
Так приговоренный к повешению пробует надышаться впрок.
Мы проговорили до утра, но я так и не решился сказать главное. Малодушно отложил на несколько дней.
Несколько дней ничего не решают.
* * *
Комната, в которую меня проводил молчаливый безымянный фейри, поначалу показалась пустой. Лишь обернувшись, я заметил женский силуэт в дальнем углу, у окна.
Она старательно делала вид, что поглощена видом на зимний Темес. Слишком старательно, чтобы я поверил. Все было продумано, просчитано до последнего, небрежного штриха. Стройная фигурка в платье из легкого шелка, подчеркивающем девичью стать и хрупкость. Тяжелый узел волос, беззащитная шея и изящные, словно фарфоровые, остроконечные уши. Иса не могла не помнить, как меня всегда волновало это зрелище.
И в том, как она вздрогнула словно от неожиданности, как обернулась, когда я окликнул ее по имени, как улыбнулась — надменно и приглашающе, читался все тот же безупречный расчет.
Увидев ее лицо, я понял, что был прав в своем решении. А еще испытал облегчение и странную печаль.
Больше не было мучительного, смешанного с яростью голода. Я не хотел ее… не так, как раньше.
Казалось, из ее черт исчезла, изгладилась та загадка, опасная недоговоренность, вызов, что заставляли меня желать Ису снова и снова.
Да, красивая женщина. В моей жизни было много красивых женщин.
Нет, я не был счастлив в этой уродливой пародии на любовь, но ее утрату ощутил почти как боль. Словно избавился от надоевшей, нудной обязанности и, лишившись ее, осознал, что стал не богаче, но беднее. Беднее на то свободное время, которое обрел и теперь не знаю, на что потратить.
Будем честны: у меня в жизни не так много привязанностей, чтобы легко рвать их и после не предаваться сожалениям.
— Лорд Страж! — она ничуть не изменилась. Что такое десять лет для повелительницы фейри? Мгновение.
— Ваше высочество.
— Ты вернулся…
Я покачал головой:
— Пришел попрощаться. Уезжаю.
— Снова уезжаешь? — она мне не поверила. — Куда? Зачем?
— В Прайден… Если Мартину все еще нужна помощь в построении прекрасного нового мира. Если же нет… — я замолчал, потому что и сам смутно представлял, куда двигаться дальше, коль скоро брат скажет, что не желает больше иметь со мной дел.
Одно я знал твердо: в Рондомион не вернусь. Не в ближайшие годы. Слишком много воспоминаний здесь жило, отравляя каждый дорогой сердцу уголок.
Я сам постарался, показывая сеньорите любимый город лицом и Изнанкой.
— Если нет… найду занятие по душе, — закончил я с кривой улыбкой. — Попробую отыскать свое Предназначение.
Дружок Гайлс из мира моих кошмаров был прав, как ни горько это признавать. Я сожрал столько свободы, что меня тошнит ею — бессмысленной и бесцельной. Слишком много свободы на одну никчемную, пустую, не заполненную ничем жизнь.
Пусть я уже пробовал, пробовал десятки раз. Это ли повод отступать? И плевать, что я ни во что не верю. Порой достаточно упрямства, чтобы начать. А вера… она придет позже.
Надеюсь.
Иса все вглядывалась в меня — напряженно, словно что-то искала. И, так и не найдя это «чего-то», поникла.
Мы слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы была нужда в лишних словах.
— Дело в твоей девочке, Элвин?
— Не только. Я… просто устал. Это — человеческая кровь. Ее не победить.
Впервые за всю историю нашего знакомства я видел на лице княгини такую — полную нежной грусти — улыбку. И мне снова стало жаль той болезненной страсти, что я утратил в туманах безвременья. О, какое удовлетворение я испытал бы раньше, получив такое доказательство неравнодушия! Большая победа в нашей маленькой войне.
Она подошла ближе, провела прохладной рукой по щеке:
— Хорошо. Я рада.
— Рада?
Наверное, следовало почувствовать себя уязвленным, но я не ощутил ничего, кроме облегчения. Ненавижу женские слезы при расставании с любовницами, да и кому понравятся подобные сцены?
— Ты дорог мне, — сказала Иса все с той же грустной нежностью. — Мальчики должны вырастать и уходить, Элвин. Им вредно слишком долго любить меня. В тебе так много огня, но я способна погасить любое пламя.
Княгиня прижалась ко мне всем телом, запустила руку в волосы и поцеловала — властно, жадно. На секунду я ощутил тень, отзвук знакомого смешанного с яростью желания.
Холодные губы с еле уловимым привкусом мяты. Новые духи — лилия и амбра…
— Останься сегодня со мной, — шепнула она в перерывах меж поцелуями. — Последний раз. На прощание.
Я остался.
Странно, но в этом последнем вечере было больше близости и тепла, чем в сотнях предыдущих, наполненных вожделением и темной страстью. Никаких игр, никаких попыток подчинить или причинить боль. Только горечь сожалений о том, чего уже не вернуть, с легким привкусом нежности.
Я покинул дворец, когда сумерки уже перетекали в ночь и на бархатных небесах Изнанки загорались первые звезды. Кинув прощальный взгляд на площадь, подумал, что буду скучать по этому городу и всему, что с ним связано.
А еще подумал, что надо бы перед отъездом оформить дарственную на Франческу. Не хочу, чтобы сеньорита хоть в чем-то нуждалась или была вынуждена искать себе другой дом. Из нее получится прекрасная хозяйка башни. Да что там — будем честны, именно она — хозяйка Старины Честера последние годы.
Подготовить дарственную и завещание — путешествие сквозь безвременье показало, как непрочно, эфемерно положение даже самого могущественного мага. Разобрать бумаги, составить пару писем. Дел немного, но с ними нужно покончить до отъезда.
Я ослабил поводья и дал Гейлу шенкеля, заставляя перейти на рысь.
* * *
Это случилось тем же вечером. Я сидел в библиотеке, ломая голову над черновиком завещания, когда в один момент погасли все лампы.
Никогда не боялся темноты, но тут ощутил страх. Неподдельный и немотивированный, оттого еще более убедительный. Словно из мира в одночасье исчезло что-то важное, а я и не заметил. Вокруг поселилась тревожная, жуткая тишина.
Я щелкнул пальцами, но свет не вспыхнул. Комната осталась темной.
— Можешь не трудиться, колдун, — ответила темнота. — Бесполезно.
— Кто здесь?
Затлел одинокий огонек в масляной лампе. Чужак поднес ее к своему лицу и белозубо ухмыльнулся:
— Узнаёшь меня, колдун?
Человек. Смуглый, с пронзительными черными глазами. Характерный, слегка крючковатый, нос, губы и подбородок теряются в густой черной бороде колечками.
В нем было что-то знакомое, но, сколько ни старался, я не мог вспомнить, где встречал его раньше.
— Думаю, вопросы здесь должен задавать я. И первый из них — кто ты такой и как пробрался в мой дом? — я хотел подкрепить свои слова магическим ударом, но не смог.
Бесконечный могучий источник, из которого я привык черпать силы, даже не обмелел. Он словно высох. Совсем как в те три раза, когда я запирал свою тень в зеркале Исы.
Вот откуда взялось ощущение могильной тишины. Не было ровного пульса магии в крови, что сопровождал меня с детства и успел стать настолько же привычным, как привычно дыхание или биение сердца.
— Что, колдун? Сложновато без твоей погремушки? — незнакомец снова ухмыльнулся, и тогда я узнал его.
— Вижу, прошлые уроки ничему тебя не научили, Марко. Я предупреждал — следующая встреча станет последней для тебя.
— О, да. Она станет последней, — он поставил фонарь на стол и вынул меч из ножен.
Плохо то, что я не отношусь к параноикам, которые разгуливают со шпагой по собственному дому. Проклятье, у меня с собой даже кинжала не было!
— Так понравилась прошлая порка? Могу повторить.
— Не надейся. Тебе меня не разозлить. — Но я видел по его лицу, что напоминание о давнем унижении попало в цель.
— Да я просто вспомнил, как ты орал и сучил ногами, — я бросил в него стул, но он пригнулся.
— Я не орал! — он сделал выпад. Пришла моя очередь уворачиваться.
Просторная библиотека в одночасье сделалась маленькой и тесной. Я отступал, уклонялся от его атак, натыкался спиной на шкафы, швырял в него книги и все, что подворачивалось под руку. Мне не хватало места. Не хватало света. Не хватало шпаги в руке. И адски не хватало магии!
Я не привередлив. Стараюсь работать с тем, что есть.
— Точно, я и забыл. Ты не орал, ты ревел, как девица.
Мои насмешки бесили его. А еще больше его бесило то, что я — безоружный — все еще успешно противостоял ему — вооруженному.
Мое счастье было в том, что Марко оказался слабым фехтовальщиком. Да и оружие выбрал не самое подходящее. Бастардом[29] лучше махать там, где достаточно места.
Увы, какая бы ярость им ни владела, противник старался держать меня подальше от двери.
— Заткнись!
— Смотрю, вы, Ваноччи, смелые, только когда с мечом против безоружного. Твой братец, помнится, тоже распустил руки не раньше, чем выбил у меня кинжал.
— Не смей вспоминать моего брата, гнида!
— А то что? Погрозишь мне пальчиком? Да ладно, Марко. Признай, тебе все это нравится. Иначе ты бы давно меня прирезал. У тебя же есть меч, а у меня его нет. За чем дело стало?
— Сдохни! — проревел он, отбросил неуклюжие атаки и попер на меня, как бык на тореро. Я подпустил противника ближе, сделал шаг в сторону и перехватил его руку. Сила инерции закрутила его, мы столкнулись. Меч чиркнул в опасной близости от лица, срезал прядь волос. Я почувствовал, как рукоять выскальзывает из пальцев Марко…
В этот момент, когда я уже мысленно праздновал победу, вдруг ощутил резкую боль в животе. А еще через секунду ноги ослабли, разом отказавшись держать, и я рухнул на пол.
— Да! — выкрикнул он. — Вот так, колдун! Получи!
Подняться не получалось. При каждой попытке темнело в глазах, тянущая боль усиливалась и накрывала противная слабость.
Глупо… Как глупо — не заметить кинжал в рукаве.
Жизнь не прощает глупостей.
Голова оставалась на удивление ясной. Просчитывая десятки возможных сценариев, я видел только один итог.
Смерть.
Умирать отчаянно не хотелось. Я как-то сразу и резко осознал, насколько хорошая штука жизнь вообще и моя в частности. Несмотря на все присущие ей недостатки.
Тем более не хотелось умирать так нелепо, от рук мальчишки, которого я пожалел десять лет назад и подарил смысл жизни в виде мести. Кто знал, что упертый Марко Ваноччи не только пронесет эту цель через годы, но и окажется так пугающе близок к ее исполнению?
Я покосился влево. Меч лежал там же, где я его выронил. Каких-то жалких пять дюймов от руки. Дотянуться бы!
Обзор перекрыли сапоги.
— Вот так, колдун, — повторил Марко. Сейчас он уже совершенно успокоился, был расслаблен, а в движениях его появилась четкая уверенность профессионала, который готовится хорошо выполнить сложную работу. — Без своей магии ты — обычный человек.
Я не стал тратить силы на ответ. Это было бесполезно. Он подобрал меч.
— Знаешь, я тогда действительно пошел в маги. На следующий день сбежал из дома. Пешком и на перекладных добрался до Анварии. Ходил от чародея к чародею, уговаривал и умолял взять меня в ученики. Они смеялись. Магом нельзя стать. Только родиться. Тогда я решил скопить денег и нанять мага, чтобы разделаться с тобой.
Ему хотелось поговорить. Рассказать, как он перехитрил меня. Как шел к своей цели. Десять лет я наполнял собой все помыслы этого мальчишки. Он слишком долго жил местью, чтобы теперь просто взять и убить. Это никогда не подарило бы ему желанного удовлетворения и покоя.
— Но потом дошли слухи о том, что ты сделал в Ува Виоло. И я вернулся. Когда увидел, что осталось от армии Фреццо, понял — тебя не победить обычной магией. Ты и тебе подобные выродки — ошибка богов, которую нам надо исправить. И я сейчас займусь этим.
Он поднял меч и отсек мне левую кисть.
Мгновение я ничего не чувствовал. А потом закричал.
— Нападайте, ваше высочество. Ну же! Не надо бояться!
— Я не боюсь! — беловолосый шестилетка замахнулся деревянным мечом.
— Вы боитесь боли, принц. Стоит мне поднять руку, как вы отступаете. Не надо. Боль — друг. Она — жестокий, но самый лучший учитель. Слушайте ее. Леди Боль всегда с вами. Подскажет, когда надо остановиться. Когда звать врача. И поможет понять, что вы еще живы.
Боль. Боль такая, что невозможно, немыслимо представить. Она раскаленными пульсирующими обручами сжимала предплечье, поднималась вверх, к плечу, и отдавалась во всем теле. Каждый вдох был пыткой. Леди Боль кричала, что я жив, а я мечтал о смерти.
Ничего не осталось, кроме боли, и это было почти благословением. Она подчиняла себе целиком. Не давала думать.
Я кричал. Потом крик сорвался на хрип. Боль сидела рядом и держала за руку. За то, что когда-то было моей рукой. Над головой что-то бубнил о своей мести Марко.
Скрип двери нарушил свидание с жестокой леди.
— Элвин? Я слышала крики. О БОГИ…
«Уходи! Беги!» — хотел я сказать ей. Горло выдавило лишь хриплый шепот.
— Сеньорита Рино. — Я зря боялся за Франческу. В голосе Марко звучало благоговение. — Я пришел подарить вам свободу.
— Кто… кто вы?
— Вы не помните меня, сеньорита? Я — брат Лоренцо. Марко.
— Марко? — ее голос дрожал. — Что ты делаешь?
Она подошла ближе. Я подумал — хорошо, если последнее, что я увижу в жизни, будет ее лицо.
— Вы все так же прекрасны, сеньорита. Совсем не изменились, — торопливо нес этот осел.
— Что ты делаешь?
Глаза застилали слезы боли. Я отчаянно моргал, но все, что видел, — подол платья и атласную туфельку в луже крови.
— Скоро монстр будет мертв, обещаю. А сейчас… вам лучше выйти. Это зрелище не для леди.
Звякнул металл.
— Зачем это? Похоже на инструменты врача.
— Я остановлю кровь, потом увезу его. Мы хотим изучить таких, как он. Разобраться, как контролировать их, заставить служить людям. Обещаю, он заплатит за все свои преступления и умрет в муках. А потом я вернусь, чтобы снять с вас эту мерзость.
— Подожди, дай взглянуть, — теперь голос Франчески был тих и задумчив. — Поверить не могу, что он — побежден. Мне казалось, это невозможно.
Она опустилась на колени, и я смог увидеть ее. Это был лучший прощальный подарок от жизни, какой я мог просить.
Пальцы девушки сомкнулась на рукояти меча.
— Знаете, я всегда восхищался вами. Ну конечно не знаете, я же не говорил. Помните, как я приходил к Лоренцо? Вы тогда отдали мне цветок, который носили в волосах. Я потом засушил его и хранил…
— Помню. Прости, Марко.
Он рухнул рядом. Лезвие вошло в горло. На лице застыло выражение безграничного удивления.
Франческа склонилась надо мной.
— Элвин! Не смей, слышишь, ты, не смей умирать!
Треск ткани. Боль оживилась, вгрызаясь в культю стальными зубами.
Франческа выкрикивала мне в лицо еще что-то, но я не слышал. Мир утонул в беззвучии.
Хотел сказать ей что-нибудь на прощанье. Не смог.
Все заволокло красным, и милостивая Леди Боль наконец выпустила меня из своих объятий.
* * *
Я не умер. Когда сознание вернулось, обнаружил себя в кровати. Не удалось и утешиться спасительными иллюзиями, что все это лишь ночной кошмар. Стоило открыть глаза, как стерва память взялась за меня.
Левая рука лежала поверх одеяла бессмысленным обрубком, и я малодушно пожалел, что остался жив. Но рядом, присев на краешек кровати, дремала Франческа. Стоило шевельнуться, она проснулась.
— Элвин! Тссс… лежи. Все хорошо. Доктор скоро придет.
«Зачем ты это сделала?» — хотел я спросить у нее. С губ сорвался только хриплый шепот.
— Молчи! У тебя еще и голос сорван. Доктор Альпин сказал: полный покой. На, выпей.
Перед губами возникла чаша с отваром, пахнущим травами. Я послушно сделал глоток и снова закрыл глаза. Хотелось сбежать. Реальность вызывала тошноту, и я позволил сну унести меня прочь.
* * *
Приходил Альпин. Я не знал, как Франческа сумела заставить высокомерного зануду, который никогда меня не любил, заняться моей персоной, но он был лучшим в Дал Риаде.
— Все не так плохо. Рана аккуратная и чистая. Дайте мне неделю, от нее останется только шрам. Шрамы украшают мужчин, — говорил он с преувеличенной бодростью, обращаясь больше к Франческе, чем ко мне. — С горлом еще проще, но, чтобы лечение было успешным, я бы рекомендовал пока помолчать. Именно лорду Элвину я бы рекомендовал молчать как можно дольше.
— Как долго? — спросила она.
— Желательно всю оставшуюся жизнь, — хихикнул этот козел. — Тогда можно хотя бы надеяться, что она будет долгой. Все беды этого молодого человека от того, что он сначала говорит, а потом думает.
Девушка усмехнулась:
— Боюсь, убить его будет легче, доктор Альпин.
— Увы, вы правы, дитя. Голос восстановится через пару дней, а пока пусть ваш хозяин поменьше болтает.
— Хватит, — я закашлялся и продолжил хриплым шепотом. — Хватит разговаривать так, словно я — мебель. И что насчет… — здесь я скосил глаза на забинтованную культю и поморщился. Каждый раз, как взгляд падал на то, что когда-то было моей левой рукой, хотелось выть от отчаяния.
Доктор развел коротенькими ручками:
— Простите, лорд. Я — адепт Жизни, и мне многое подвластно. Но всему есть пределы. Я мог бы собрать и зашить вас заново, даже нарежь противник ваши кишки в мелкий фарш. Но я не умею приживлять отрубленные конечности. Там разрублена кость, сухожилие, связки… и от сустава ничего не осталось. Вы же не думаете, что достаточно, как в сказках, приложить ее обратно и побрызгать зельем?
— Можно попытаться, — зло буркнул я.
— Лорд Элвин серьезно хочет, чтобы я попробовал? — оживился Альпин. — Дитя, что вы сделали с недостающей частью этого молодого человека?
— Положила на лед. А что, это правда может сработать? — в голосе Франчески звучала надежда.
— Нет. Но мы с вами получим немного удовольствия, наблюдая за попытками.
У фэйри очень хорошая память. Альпин не забыл и не простил ни единой шутки или мимолетного издевательства, которыми я когда-то одаривал его. А я был щедр на них: мне нравилось подначивать медика, тот никогда не соглашался на роль безмолвной жертвы. Его прямота и ехидство составляли отличную пару моему сарказму.
Но сейчас я был несколько не в форме, чтобы поддержать предложенный тон.
Франческа тоже не оценила юмора:
— Это жестоко. Не надо.
— Как скажете. Но, боюсь, единственное применение для данной конечности — засушить и использовать в качестве талисмана. А сейчас — лечение.
Он растер ладони, свел руки чуть ниже груди и сформировал меж ними шарик теплого света. На выдохе швырнул этот шарик мне. Я подавился криком.
— Терпите, молодой человек. Вы же мужчина.
— Угу, — сквозь зубы прошипел я. Кишки как будто поджаривало на медленном огне. Интересно, другого способа действительно не существует или сволочной фэйри намеренно выбрал самый болезненный?
* * *
Доктора фэйри — не чета человеческим коновалам. Если тебе удалось дожить до встречи с магом жизни — считай, спасен. Я поправлялся даже быстрее, чем обещал Альпин. Голос вернулся уже на следующий день, только стал немного более хриплым. Шрам под бинтами не столько болел, сколько жутко чесался — верный признак выздоровления.
Болела левая рука. Болела там, где не было ничего.
Я просыпался ночами от ломоты в пальцах. Тревожная полная луна заглядывала в окно, оставляя бледный прямоугольник света на полу, а я, стиснув зубы, терпел короткие стреляющие импульсы боли, что рассылала по всему телу отрубленная ладонь.
Иногда было еще хуже: я просыпался с ощущением, что все в порядке — кисть снова на месте, я могу сжать ее в кулак или взять чашу с отваром из трав, что стояла на столике рядом. Я открывал глаза и видел забинтованный обрубок, но продолжал ощущать присутствие утраченной руки так ясно, что впору было поверить — глаза лгут. Эта двойственность сводила с ума.
Когда я бодрствовал, жизнь ежесекундно спешила напомнить о моем увечье. Никогда не обращал внимания, как много простейших, казалось бы, действий требуют двух рук. Особенно бесило, когда при виде моих безуспешных попыток одеться или побриться, не порезавшись, Франческа бросалась помогать. Пару раз я даже не выдержал и рявкнул на нее. Сработало — отстала.
Первые дни сеньорита круглосуточно проводила у моей постели. Наверное, стоило бы ценить такую заботу, но я злился. Меньше всего хотелось, чтобы эта женщина видела во мне болящего страдальца, меняла заскорузлые бинты или выносила ночной горшок. Поэтому, как только вернулся голос, я запретил ей заниматься ерундой и велел уступить место брауни. Кажется, она обиделась, хоть и не показала виду.
К концу недели я был физически слаб, но здоров. Центр живота чуть выше пупка теперь наискось пересекал темно-багровый шрам в полтора дюйма длиной. Он не украшал, вопреки обещаниям Альпина, но и не мешал. Просто очередная отметина на теле.
Подлинное понимание, чего я лишился, пришло, когда я попробовал воспользоваться магией. И тогда я действительно пожалел, что не умер.
* * *
Бездонный колодец, до краев полный силы, никуда не делся. Он был рядом — руку протяни. Магия стучала в висках, я засыпал под ее напев и просыпался, чувствуя рядом лихорадочный пульс. Ничего похожего на ужасающую пустоту, что сопровождала схватку в библиотеке.
Она была рядом — приди и возьми. Я пытался взять. И не мог. Сила просачивалась сквозь пальцы правой руки как вода сквозь сито. Я был подобен умирающему от жажды посреди источника чистейшей питьевой воды.
Было ли это от того, что я — левша? Или чтобы черпать силу, нужны обе руки?
— Я не знаю, — развел руками Альпин. — Анатомия Стражей — самая непостижимая вещь в мире, мой юный друг. Советую обратиться к кому-то более опытному в этих вопросах. Но возможно, что это навсегда. Вы сейчас как художник, которому выкололи глаза. Художником он от этого быть не перестанет, но рисовать не сможет никогда. — Он посмотрел на мое лицо и добавил: — Мне жаль, лорд Элвин. Вы заслуживали от жизни трепки, но это слишком жестоко.
Я настолько низко пал, что стерпел это проявление жалости от заклятого недоброжелателя. Предположение, что это — навсегда, стало слишком тяжелым ударом.
Обычно не имею привычки искать утешения в вине, но леденящий ужас заставил тем вечером надраться. Остатки ночи потонули в тумане. Помню, что пытался раз за разом разбить бутылку аквилонской плетью, но рука хватала пустоту. В конце, не выдержав, разнес ее шпагой и зарыдал.
На следующий день было тошно в равной степени от вина и вчерашней истерики.
А еще через сутки я понял, что не хочу вставать. Жизнь определенно не стоила того, чтобы уделять ей внимание. Брауни принес обед, я не притронулся к нему. Приходила Франческа, трясла за плечо, чего-то хотела. Я не отвечал. Все было бессмысленно. Погрязнув в жалости к себе и апатии, я сидел и тупо смотрел в одну точку. Спасительное оцепенение сковало тело и мысли, а вокруг была только серость и пустота.
Я не знаю, сколько продолжалось то состояние. Думаю, дней пять. Не больше недели точно. Противно вспоминать, в какую амебу я превратился в одночасье. Франческа силой впихивала в меня еду. Я глотал в полнейшем равнодушии. Подчиняться было проще, чем протестовать.
Хочется верить, что я и сам нашел бы выход из замкнутого круга отчаяния и бессилия, но так ли это, я уже не узнаю никогда. Потому что Франческа Рино никогда не могла похвастать терпением и кротостью.