Глава 16. Сквозь безвременье
Франческа
Я останавливаюсь перед зеркалом, чтобы еще раз бросить на себя взгляд.
Идеально.
Платье — кремовое, обманчиво простое, почти скромное, но стоит приглядеться…
Маджаратское кружево, ткань — драгоценный переливчатый атлас с востока, двадцать золотых за тюк — почти весь тюк на платье и ушел, подол-то какой! И шлейф! А вышивка по краю лифа! А сама работа — дюжина мастериц-белошвеек шили мне его месяц!
Почти так же прекрасно, как платья мастеров фэйри. Я буду самой красивой невестой! Если не в мире, то в Рондомионе уж точно.
Ошейник все портит…
Рядом с прикрывающим декольте полупрозрачным гипюром он смотрится невероятно вызывающе и уродливо. Вечное напоминание о том, что на самом деле я всего лишь вещь. Собственность жуткого человека.
Не человека. Негодяя, изверга, монстра…
Ошейник не снять, а это значит, что мой хозяин жив, где бы он ни был. И однажды может вернуться, чтобы заявить о своих правах на меня. Снова вырвать из привычной жизни, с таким трудом отстроенной на осколках прежней.
Вернется ли? Уже больше трех лет от Элвина нет никаких вестей. И это прекрасно! Не желаю ничего знать о нем, его ужасном мире и отвратительных родственниках. Уверена, все они так же извращены и испорчены, как мой хозяин! И даже те, кто на первый взгляд кажутся милыми и славными, внутри скрывают чудовищные пороки.
Не хочу думать о нем! Тем более в такой день.
Не хочу думать, но не думать невозможно. Если бы от мыслей о маге было так же легко избавиться, как от его многочисленных подарков, которые я оставила на Изнанке.
Взяла только деньги и шарф с заклинанием иллюзии.
Еще я взяла рыжего демона, которого он называл своим конем. Даже надевать уздечку на это адское создание было страшно — отхватит пальцы в один укус, и сказать ничего не успеешь.
Но я не могла оставить живое существо в башне умирать от голода и одиночества.
Медленно набрасываю на плечи подарок Элвина, и с шеи зазеркальной Фран исчезает опостылевшая полоска кожи. Только привычное, уже почти незаметное, как дыхание, ощущение ошейника на горле. Иллюзия — она для других, не для меня.
Не хочу, чтобы чернь пялилась и судачила, отчего это невеста виконта Уотерхорса ходит в ошейнике. Не будешь же за каждым сплетником бегать, чтобы пересказать ему ложь про данный в храме обет никогда не снимать ошейник, если армия Фреццо отступит от герцогства.
Опускаю фату из маджаратского кружева — и отчего-то на душе начинает точить когти Маленькая Фран. Задевает ненароком сердце, заставляя его кровоточить.
Почему я грущу? Откуда это тянущее, гнетущее чувство тоски? Ведь сегодня мой день. Мой самый главный, самый счастливый день! Не торопливое венчание украдкой, на рассвете, как было с Лоренцо, о нет! Теперь я подъеду к храму в карете, запряженной шестеркой белоснежных лошадей. И всю дорогу от кареты до порога святилища пройду под руку с родным братом, а дети будут кидать пшено и лепестки роз…
Это все случилось благодаря Риккардо. Выход в свет, Джеффри, помолвка…
Я сбежала на человеческую половину реальности почти сразу, как поняла, что Элвин не вернется. Взяла деньги и сбежала. Не к жалкому Бакерсону, о нет! Просто назвалась богатой вдовой и купила дом на человеческой половине. Видеть не могла больше башню и брауни. Вещи Элвина по всему дому, его запах в каждой комнате — все напоминало о подсмотренной на балу ужасной сцене.
Я чувствовала себя дурой. Наивной, доверчивой дурочкой. Расчувствовалась, напридумывала себе всякого про золотое сердце под броней цинизма, про одиночество… Вообразила себя спасительницей! Квартерианской мученицей, которая исцелит израненную душу добрым отношением. Тьфу, даже вспомнить стыдно. Чудовище — оно и есть чудовище. Первое впечатление всегда самое верное.
Брат нашел меня через год. Как же я удивилась, когда услышала окрик «Франческа!», обернулась и увидела его. Здесь. На улице Рондомина.
— Это правда ты?
И потом мы долго стояли, обнявшись. Лишь когда из окна рядом плеснули помоями — чуть левее, и аккурат бы нас окатило, — брат разжал руки. Посмотрел на меня — счастливый, повзрослевший.
— Я нашел тебя! Я знал, что смогу тебя вернуть.
Тогда я и услышала, как он искал меня вопреки воле отца. Полтора года искал.
Я рассказала ему почти все, что со мной случилось. Только о насилии промолчала.
Сначала Риккардо грозился убить моего хозяина, и я благодарила небеса, что Элвина нет в Рондомионе. Понятно же, что Риккардо магу на один щелчок пальцев, а я так не хотела снова потерять брата.
Потом он пожелал устроить мое будущее.
— Вернешься со мной домой? В Рино?
— К отцу? Никогда!
Он понял и не спорил больше. Я согласилась взять его деньги — золото Элвина подходило к концу, а мне не хотелось возвращаться в башню даже за деньгами — слишком много воспоминаний она хранила. И было стыдно…
Стыдно, что я сбежала и оставила без присмотра дом, где была хозяйкой.
Я переехала в другой дом — его купил Риккардо для меня. Особняк в три этажа в квартале знати. Слишком большой и роскошный, в нем я до сих пор чувствую себя чужой.
А еще брат ввел меня в высшее общество и представил королю.
Там-то на одном из приемов я и познакомилась с Джеффри…
И вот я снова Франческа Рино. Правда, теперь уже ненадолго. Совсем скоро стану леди Уотерхорс. И мой Джеффри, мой безумно влюбленный, легковерный Джеффри, внесет меня на руках в свой дом и назовет женой.
Все хорошо, все правильно. Так и надо. Он любит меня по-настоящему. Джеффри — хороший, праведный человек. Истинный квартерианец, уважает закон и богов. Может, его суждения порой наивны, зато он не спешит опорочить все на свете. И так меня любит…
С ним я начала капризничать. Позволять себе такое, на что никогда не осмеливалась раньше — ни отец, ни Элвин не стали бы спускать подобное. А Джеффри словно нравится баловать меня.
Теперь я могу приехать на прием и всего через полчаса, заскучав, сказать, что у меня болит голова, поэтому нам надо срочно уехать. Знаю, что он не станет спорить. Даже если это прием в королевском дворце и королю как раз в ту минуту захочется срочно переговорить с виконтом Уотерхорсом, Джеффри придумает предлог, чтобы сбежать.
А если я в тщеславном желании проверить, на что он еще способен ради меня, и потом буду жаловаться, что голова никак не проходит, Джеффри из кожи вон вылезет, но сделает все так, как я хочу. Потребую доктора — во втором часу ночи поднимет на ноги лучших докторов Рондомиона. Заставит приехать и лечить мою выдуманную мигрень. А потом до утра не уснет, будет переживать и мучиться — что со мной?
Откуда я это знаю? Проверяла.
Мы знакомы уже год. И девять месяцев, как помолвлены.
Все это время он не оставляет меня вниманием ни на день.
Каждое утро к моему крыльцу доставляют корзину свежих роз — крупных, алых. Их привозили даже в морозы. Джеффри любит говорить, что я сама — как роза. Банальный комплимент в его устах звучит очень мило — так много чувства он вкладывает в слова.
Его подаркам нет счета. Цветы, украшения, чистокровные скакуны и та противная, изнеженная собачка, от которой я немедленно избавилась — она почуяла кошку во мне и совершенно озверела…
А еще Джеффри внимателен. О, словами не передать, как он внимателен, кошмар просто. Постоянные расспросы — как я себя чувствую, о чем думаю, чем занимаюсь. Постоянные рассказы, как прошел его день. Неизменный зонтик над головой во время прогулки. В пасмурную погоду — от дождя, даже если его нет: «А вдруг начнется?» В солнечную — кружевной, от солнца.
…Сил нет, как это порой утомляет. Но приятно.
Элвин любил повторять, что у любого явления есть две стороны. Как у монеты. Вот и навязчивость Джеффри — та самая оборотная сторона его любви.
Да, мне должно быть стыдно. Временами я устаю и злюсь от внимания своего жениха. Тогда начинаю вести себя ужасно, просто ужасно. Но он не ропщет. И словно даже рад каждой возможности доказать свою любовь и преданность.
Порой я чувствую угрызения совести, что не могу ответить на его обожание хотя бы вполовину столь же пламенным чувством. Но он полыхает так ярко, что не замечает, как я едва тлею.
Я для Джеффри — воплощение всех земных совершенств. Чистая, непорочная, прекрасная… какие еще слова он мне говорил? Ой, много, очень много разных.
Он любит восторгаться вслух. И, врать не буду, мне приятно слушать его наивные комплименты. Не меньше, чем видеть сияющие восхищением глаза. А еще приятнее понимать, что когда я вхожу в комнату, все прочие женщины перестают для него существовать, да и весь остальной мир выцветает, становится бледной тенью.
Я — его божество. Счастлива женщина, которую хоть раз любили так.
…И как же я порой от этого устаю.
Он предложил мне выйти за него замуж всего через три месяца после знакомства. Я подумала и сказала «Да». Сделала его «счастливейшим из смертных», по его собственному выражению.
Джеффри любит громкие слова.
Наверное, и правда сделала. Все месяцы от помолвки до свадьбы мой жених вел себя как слегка помешанный. Мне и смешно, и завидно было наблюдать за ним.
Хотела бы я уметь любить так же. Но, видно, не дано. Джеффри не повезло, он влюбился в стерву с холодным сердцем.
И все же я постараюсь быть хорошей женой. Он заслуживает счастья.
С улицы звучат скрипки — выводят известную песню о любви. Мой будущий муж нанял музыкантов, чтобы сопровождали нас до храма.
Время выходить, меня ждут.
— Замолчи! — приказываю я то ли тоске, то ли Маленькой Фран и почти бегом покидаю комнату.
Навстречу новой жизни.
Элвин
Я не знаю, сколько прошло времени, потому что слова «сколько» и «время» не принадлежали туманному «нигде», в котором продвигался мой корабль. Привычные законы мира не были властны над этим местом.
Что может быть ужаснее посмертия на таком корабле? О, теперь я знал ответ на этот вопрос. Оказаться живым пассажиром. Со всем набором страстей и желаний, свойственных человеку. Мертвецов спасало равнодушие.
Впрочем, не думаю, что меня можно было назвать до конца живым. Мне не хотелось есть или пить. Другие телесные нужды тоже никак не заявляли о себе. Порой я создавал из тумана вино или изысканные кушанья. У них был вкус воспоминаний, и я пил этот вкус, захлебываясь, тонул в сладкой отраве.
Воспоминания — все, что у меня оставалось.
Иногда они приводили корабль к берегам. Первый раз, увидев скалистый силуэт в тумане, я не поверил своим глазам. И правильно сделал. Стоило приблизиться, стало ясно — островок был иллюзией, созданной из того же тумана, что корабль и все прочее вокруг.
Я блуждал по нему в надежде найти живую душу. Пусто. Развалины замка на скалистом берегу и безлюдный, угрюмый город. Хансинор моего детства.
Порой это был Вальденберг. Порой Рондомион — мрачный, в тяжелых тучах, занесенный снегами. Всегда пустые — ни единого живого существа, ни звука, ни движения ветра. Остовы памяти.
— Нет, — повторял я, — не может быть, чтобы я носил в себе только руины, — и снова садился на опостылевший корабль, чтобы продолжить поиски.
Можно было остаться. Но острова ужасали больше корабля. Он оставлял хотя бы тень надежды.
Однажды, впав в отчаяние, я попробовал сжечь корабль. Если только смерть могла прервать это бесконечное плаванье, пусть будет смерть.
Ничего не вышло. В тумане нет места теням, а значит, и магии.
Потребности во сне не было так же, как потребности в пище. Но порой я так уставал от безнадежности и однообразия своего существования, что проваливался в забытье, похожее на сон. Темное и тревожное, без сновидений.
Просыпаясь, я снова травил душу воспоминаниями, доводя себя до исступления. Братья, сестры, друзья, враги, Иса… Они приходили и покидали меня молчаливой чередой призраков. Клятва Стража оказалась пустым звуком — со смертью богини разрушения само наше существование утратило смысл. А если мы и были нужны друг другу с теми, кого я вспоминал, то недостаточно, чтобы я мог вернуться.
Франческа
Губы — настойчивые и нежные. И руки — бесстыжие, ласковые, их жар ощущается даже сквозь одежду. От каждого прикосновения по телу бегут мурашки. Поцелуй глушит мой стон.
Плавлюсь в объятиях, прижимаю его к себе, вдыхаю любимый запах. Знаю, что сейчас должно случится, и ничуть не жалею об этом…
Шепот:
— Не бойся, Фран.
Он снова целует меня, прежде чем я успеваю ответить, что не боюсь, что сама хочу, что мечтала об этом уже давно.
Нет стыда, только радость, которую дарят его прикосновения, только желание отдаться ему полностью, сделать его счастливым. Мужские пальцы сквозь одежду гладят и чуть сжимают грудь, по телу проходит сладосрастный разряд, заставляя меня выгнуться и снова глухо застонать.
— Проснись, — чужая рука на плече выдергивает из счастливого сна, и мне хочется кричать от обиды.
Сон… просто сон. Запах мужчины, жаркие поцелуи на шее — я еще чувствую, как горит под ними кожа, ласкающие меня руки, мягкие короткие волосы под пальцами…
Тело ломит от неутоленного возбуждения, чуть ноют соски, а постель пуста. От мужчины, который стоит рядом, встревоженно пытаясь поймать мой взгляд, пахнет иначе. И волосы у него совсем другие. Темные, чуть ниже плеч, с пышными локонами. А под носом густые усы — предмет его тайной гордости и неустанных забот куафера. Когда он меня целует, усы неприятно щекотятся и колют.
— С вами все хорошо, моя дорогая?
— Вы разбудили меня, чтобы спросить, как я себя чувствую, мой дорогой? — я с тоской ловлю в своем голосе знакомые саркастичные нотки.
Он смущается:
— Вы стонали. Я подумал: вам снится кошмар.
Закрываю глаза, чтобы не видеть его виноватого лица, и пытаюсь поймать отзвук ускользнувшего волшебного сна, но напрасно.
— С вами точно все хорошо, моя леди? — снова спрашивает Джеффри.
Надо ответить, а то не отстанет. Не уйдет из моей спальни, так и будет стоять над душой и нудеть, нудеть.
— Все хорошо, оставьте меня в покое, — скороговоркой сквозь зубы отвечаю я.
И тут же, оспаривая мои слова, желудок подкатывает к горлу в уже привычном приступе утренней тошноты.
— Я позову доктора, дорогая, — бормочет муж и сбегает, не желая наблюдать, как меня выворачивает над ночным горшком.
Бедный Джеффри, какое это, должно быть, потрясение для него. Принцессы не блюют по утрам, даже если беременны. Или блюют, но рыцарские романы об этом молчат из соображений приличия? Насколько ему было бы легче, последуй я в своем нездоровье примеру его матушки.
Когда вдова Уотерхорс лежит — вся изысканно-бледная, среди подушек и одеял — с безупречной прической, напудренная, одетая в элегантное домашнее платье, и слабым голосом умирающей требует принести ей то, это или не дышать так громко, весь дом ходит на цыпочках, а Джеффри так разве что из камзола не выпрыгивает, проявляя сыновью заботу и рвение.
Мои утренние недомогания смотрятся плебейски рядом с ее утонченным страданием.
Зато ушел. Хоть какая-то польза от токсикоза.
Я утираю рот кружевным платком, опускаюсь на кровать, и мне хочется завизжать от безнадежности ловушки, в которую я угодила.
* * *
Солнце плавит песок — черный алмазный песок, что обжигает и режет босые ноги. Я бреду, зажимая рану в животе. Кровь капает сквозь пальцы, отмечая мой путь.
Ни травинки, ни листика, ни капли воды в целом мире. Яростное солнце над головой, бесконечные барханы черного песка, а в небесах гуляет ветер — обжигающий, он обдирает кожу, забивается в горло миллионами острых песчинок.
Пить!
Ответом на мольбу в воздухе возникает чаша, пахнущая травами жидкость — теплая и противно-приторная, но это не важно. Я приникаю к краю посудины, пью — захлебываясь, обливаясь, и никак не могу напиться…
— Следите, чтобы ее поили не реже, чем раз в полчаса. Чуть позже я снова пущу дурную кровь. Если это не поможет, попробуем клистир из желчи голодного хряка.
— Ох, не надо подробностей, доктор!
— Ты можешь выйти замуж. Знай свои права, девочка! — смеется княгиня Иса, обнимая и лаская светловолосого мужчину. Он задирает ей юбки, сильные пальцы — пальцы музыканта или мага — скользят по белому шелку.
— Можешь выйти замуж. Только помни, что в браке рождаются дети.
— Боюсь, если не сбить жар, спасти жизнь виконтессы не получится.
— О боги! Нет! — полный театральной муки голос Джеффри. — За что?!
…Свист ветра — как свист хлыста. «Считай!» — приказывает знакомый жесткий голос, и черная плеть, сотканная из песчинок и ветра, бьет по ногам, опрокидывая меня на колени. Алмазный песок режет руки, жадно пьет кровь и все никак не может напиться.
«Терпи, потаскуха!» — добавляет отец, а где-то вдалеке горько, безутешно плачет младенец.
— Неужели ничего невозможно сделать?!
— Только молиться, виконт. Только молиться.
— Хотела стряпчего — получи стряпчего.
«Подожди! Не уходи!» — я хочу крикнуть это. Но горло совсем пересохло, нет сил ни на что, кроме хриплого кашля. И маг уходит, исчезает меж черных барханов. Злое солнце бьет в ослепшие от слез глаза.
…Смеется безумным смехом Изабелла Вимано, рыдает ребенок. Сталь блестит кровью, вспыхивает огненный смерч над холмами, скалятся мертвые разбойники под пение скрипки и гобоя. Голоса и лица свиваются в бесконечный хоровод — умоляют, проклинают, требуют…
На этот раз жидкость в приникшей к губам чаше восхитительно холодна. Она пахнет мятой и медом, отдает приятной горечью. Я глотаю ее, поначалу почти бездумно, чувствуя, как с каждым глотком отступает черная пустыня, полная зловещих видений.
…Все равно что в жаркий день окунуться в воду. Не ледяную, а приятно-прохладную. Такими были воды озера, на берегу которого навсегда остался Лоренцо…
— Ну вот — другое дело, — одобрительно замечает голос над головой. — Пускать кровь женщине, пережившей выкидыш?! Ну что за идиоты! Еще глоточек, милое дитя.
Темная кисея перед глазами рассеивается неохотно, словно реальность стыдится показать свое лицо, но я узнаю и голос, и добродушно-ворчливые интонации. Пусть и слышала их первый и последний раз почти четыре года назад.
— Доктор Альпин?!
— Тссс… не надо вскакивать. Да, это я, — фэйри присаживается рядом на краешек кровати и укоризненно качает головой. — Вы — счастливица. Еще день, и мне бы осталось только засвидетельствовать вашу кончину.
Сквозь душный запах благовоний чувствую острую вонь собственного пота, запах нечистот и болезни. В комнате почти темно — лишь канделябр с тремя зажженными свечами бросает желтые блики на стены и лицо фэйри. И все же, несмотря на темноту, ошибиться невозможно — мы в человеческом мире, не на Изнанке.
— Что вы здесь делаете?
— Спасаю вам жизнь, — фыркает мой давнишний партнер по котильону. — Помните, что случилось?
— Я упала с лестницы.
— И потеряла ребенка.
Его слова отзываются глухой болью. Пусть я и не хотела это дитя: злилась на утренние приступы тошноты, стыдилась вдруг проснувшейся раздражительности и слезливости и боялась будущего, в котором ребенок свяжет меня, навсегда прикует к семейству Уотерхорсов.
Опускаю руку на живот. Он так и не успел вырасти. Так, слегка округлился. В одежде было незаметно. Совсем.
— Повезло, что срок был небольшим, — эхом на мои мысли откликается доктор и укоризненно качает головой. — Что за дикость эти кровопускания! Как будто вы потеряли мало крови при выкидыше! И какой идиот прописал эти травы?!
Вспоминаю услышанные в бреду обрывки разговоров.
— Доктор Браун, семейный врач Уотерхорсов.
— Криворукий шарлатан! — припечатывает Альпин.
— Матушка Джеффри им очень довольна. Он отлично лечит мигрень и насморк.
Фэйри снова фыркает и поднимается.
— Питье в кувшине. Раз в час по полчашки. Еще пейте бульон, красное вино. Когда наберетесь сил — рыбу и отварную печень. И держитесь подальше от этого коновала. Будете следовать моим советам — через два-три дня сможете станцевать котильон.
— Два дня? — недоверчиво переспрашиваю я.
Он самодовольно улыбается:
— Ну не зря же я — лейб-медик княгини.
Фэйри поворачивается к двери, но я вцепляюсь в его руку. Пытаюсь вцепиться — слишком слаба после болезни, из такого захвата смог бы вырваться и ребенок, но Альпин покорно останавливается и ждет.
— Вы еще придете?
— Увы. Сами понимаете, таким, как я, рискованно появляться на этой половине мира. И поверьте, дитя: если вы не пренебрежете моим рекомендациям, в повторном визите не будет нужды.
— А почему… Как вы узнали, что мне нужна помощь?
— Распоряжение правительницы, — он поправляет мне одеяло. — Княгиня знает, что происходит в ее городе — не важно, здесь или на Изнанке.
— Княгиня? — Альпину нет смысла лгать, но и поверить в доброту Исы я не в силах. — Зачем ей это?
Он мягко улыбается:
— Ее высочество весьма привязана к вашему скверно воспитанному хозяину. Должно быть, она решила позаботиться о его собственности, раз уж лорд Страж в отъезде, — фэйри ласково гладит меня по голове. — Спите, милое дитя. Сон исцеляет.
Не хочу спать! На языке вертится еще сотня вопросов, но фэйри задувает свечи и уходит. Мрак обнимает меня теплыми руками, баюкает и уносит куда-то далеко-далеко.
Когда я просыпаюсь, за окном сереет день, а в кресле у постели сидит Джеффри. Вид у мужа помятый и несчастный — глаза покраснели, как от слез или бессонной ночи, волосы всклокочены, одежда в беспорядке.
Я бы подумала, что визит Альпина мне приснился, но на столике рядом с кроватью стоит кувшин и горьковатая жидкость в нем все также пахнет медом и травами.
— Вы живы, моя дорогая. Это — настоящее чудо! Мы все молились за вас. И матушка… Доктор Браун — волшебник.
— Угу, — мрачно отвечаю я, отпивая из чаши.
Если его матушка о чем и просила богов, то скорее о моем счастливом упокоении.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
Я — хорошо. А вот ребенок… Обуза, грозившая навеки привязать меня к Джеффри. Крохотная, беспомощная жизнь. Тень жизни. Я не придумала ему даже имени.
Ему или ей.
Я вообще не хотела думать, что у меня будет ребенок. Словно если не думать о нем, он как-нибудь сам собой исчезнет.
Вот и исчез. Почему же мне хочется плакать от этой мысли?
От каких мелочей порой все зависит. Снятый для чистки ковер, поехавший по мрамору каблук…
Помню, как мелькнуло искушение стать кошкой. Но виконтесса Уотерхорс, которая превращается в кошку — страшный скандал, а у нас были гости.
Секундное сомнение решило все. Дальше было только падение и пустыня.
— Я так счастлив, что вам лучше, — Джеффри произносит это без своего обычного энтузиазма, но мне все равно.
Вчера я могла умереть. Я бы умерла под причитания Джеффри и рассуждения доктора Брауна, не приди ночью Альпин — странный подарок княгини Исы.
Так неужели я этого хотела, когда уходила с Изнанки? Мне же тошно от мысли, что придется вернуться в поместье Уотерхорсов. Общаться каждый день с Джеффри. Выслушивать поучения его матушки, жалобы тетушек, напыщенные рассуждения кузенов.
Люби я мужа, все было бы проще. Но кого я обманываю? Я люблю совсем другого человека.
…Не человека.
— Кто такой Элвин?
— А? — от неожиданности я чуть не роняю чашу с драгоценным питьем, оставленным фэйри.
— Ты все время звала его в бреду, — обиженно продолжает муж. — Кто он?
Я залпом допиваю лекарство. В теле еще живет слабость, но голова ясная, и решение приходит будто само собой.
— Джеффри, — мягко начинаю я. — Нам надо поговорить…
Элвин
Франческа… Поначалу мысли о ней приводили в ярость. Я представлял ее у алтаря, дающую клятву этому смазливому ничтожеству. И чуть позже, на брачном ложе. Покрасневшей, закусившей губу… и чужие руки медленно распускают шнуровку платья.
Видел это так явственно, словно присутствовал при этом. Скользнувший вниз батист нижней сорочки, кожа цвета топленых сливок, стыдливо прикрытая ладонями грудь…
— Хватит! — приказывал я себе, замирая у последней черты перед тем, как потерять рассудок от бессильной ярости. — Ну да, отлично, давай, попинай туман, это так успокаивает! А главное — помогает.
Именно здесь, в туманном «нигде», наполненном лишь смутными тенями моего разума, я понял, насколько в действительности Франческа была важна для меня.
Хрупкая и сильная. Послушная и дерзкая. Наивная и мудрая… Что я любил в ней? Ее натуру бунтарки, ее умение сострадать, ее наивные вопросы, ее взгляд снизу вверх, ее доверие…
Разве мало женщин, которые обладают всем этим? Так почему она? Только потому, что ее «нет» так часто звучало похоже на «может быть»?
Или потому, что рядом с ней мне хотелось быть лучшим человеком, чем я есть?
«Заслужил ли я ее ненависть?» — вопрос, который я задавал себе снова и снова.
Проклятье, ну я же не был злым хозяином! Обычно люди только счастливы, когда находится кто-то, способный взять на себя всю тяжесть решений. Указать, направить, устроить их жизнь.
Но не Франческа Рино. Жизнь глумлива: так много женщин желало видеть меня в этой роли, но той единственной, которой я был готов предложить все это, оказалось даром не нужно мое покровительство.
У меня было много времени в бесконечном безвременье. Достаточно, чтобы не раз вспомнить историю нашего с сеньоритой знакомства. Вспомнить, обдумать и понять, что я был виноват перед Франческой.
Не важно, насколько сильно я ее хотел. Не важно даже, насколько она была мне нужна. Я не имел права принуждать…
Сеньорита была права в своем отвращении. Насилие и желание подчинить — эгоизм.
А я люблю ее, поэтому должен отпустить.
Франческа
— Может, тебе завести любовника?
— Простите, ваше высочество? — отрываюсь от бумаг, чтобы обернуться.
— Любовника, дорогая. Это просто вредно для здоровья — так долго быть одной, — в ее голосе насмешка пополам с заботой.
Она сидит с идеально ровно спиной, словно на приеме. Безупречная осанка, синее, как небеса моей родины, платье облегает фигуру второй кожей — ни морщиночки, ни складочки. В мире людей такой наряд посчитали бы не просто вызывающим — непристойным.
Перед ней россыпь камней — сапфиры, рубины, топазы, аметисты, бриллианты — крупные и мелкие вывалены на стол небрежной горкой, как горсть стекляшек. Крохотные щипчики поддевают изумруд, чтобы обмакнуть его в клей и опустить на подготовленное место в мозаике.
Иса отделывает маску из кости. По матово-белой поверхности разбегается узор из камней, отдаленно похожий на чешую. Мне при взгляде на нее вспоминается змеиный лик Изабеллы Вимано.
Очень надеюсь, что княгиня не подарит мне маску, когда закончит. От таких подарков не отказываются, а мне противно даже подумать, чтобы взять эту вещь в руки.
— Не думаю, что мой хозяин одобрит, если я заведу любовника без его разрешения.
Хороший ответ, безопасный. Я часто говорю «Мой хозяин не одобрит это» вместо «нет».
Княгиня насмешливо вскидывает бровь, показывая, что ее нисколько не обманула моя ложь:
— Ах, не надо притворяться, дорогая. Его неодобрение не помешало тебе завести мужа, не так ли?
— Он разрешил.
Брошенные в запале слова Элвина можно было трактовать очень по-разному. Уж что-что, а играть словами я научилась искусно.
Уже ясно, что княгиня пожелала моего общества, поэтому я с тоской откладываю бумаги.
Поработать с ними удастся не раньше, чем Исе надоест меня мучить.
Не доверяю этой женщине. Ни на полпенса. И ее внезапная милость ко мне — спасла жизнь, приблизила, сделала наперсницей — заставляет только ожидать худшего. В присутствии Исы Рондомионской я ощущаю себя не кошкой — мышью в когтистых лапах. То втянет, то выпустит когти, то прижмет сверху, то отпустит — почти даст сбежать, чтобы схватить в последний момент.
Что же, пусть играет, пусть развлекается. Я послушна и тиха. Смиренно принимаю ее ядовитые укусы, как и проявления приязни. Княгине нравится моя сдержанность, а я играю в поддавки до поры и стараюсь быть удобной.
Она нужна мне. И знает это.
— Ах, дорогая, — смеется. Искренне, заразительно. — До сих пор поверить не могу, что ты пошла к моему мальчику с просьбой отпустить тебя замуж. О, какой удар по его эго!
Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Раньше княгиня не упоминала о своей жестокой лжи. Мы делали вид, что того вечера и того разговора в саду снегоцветов не было вовсе.
Если бы княгиня не солгала мне тогда, если бы я не была такой легковерной дурочкой.
Если бы не сказала Элвину тех слов…
Я ведь совсем не хотела замуж за Бакерсона, он мне даже не нравился.
Сколько раз я думала о ночи новогоднего бала. Пыталась осмыслить, понять, спрашивала себя — не ошиблась ли я тогда? И отвечала сама себе — нет, не ошиблась.
Память и разум говорили «да», а душа и сердце твердили «нет». Все, что я знала и помнила об Элвине, убеждало, что он не мог этого сделать.
И все же я видела, как мой хозяин унизил и избил женщину, а потом овладел ею.
От воспоминаний на душе привычно скребется Маленькая Фран, и я приказываю ей замолчать.
— Он так любил тебя, — продолжает повелительница все с той же насмешкой. — Мне даже интересно стало, что он в тебе нашел.
Любил?
Внезапно куда-то пропадает весь воздух. Пытаюсь вдохнуть и не могу. Только сердце бухает кузнечным молотом — и шум в ушах.
Любил?
В памяти проносится вся недолгая история нашего знакомства. Его ирония и его забота. Ошейник, властью которого он не пользовался. Подарки, взгляды, улыбки…
И полные скрытого вожделения прикосновения. Я видела, знала, что Элвин хочет меня. Но он ни разу не позволил себе перейти границу…
А потом вспоминаю, каким видела его в последний раз: искаженное яростью лицо, разбитые в кровь пальцы, потемневшие от боли и гнева глаза. И жестокие слова, что я бросила ему в лицо на прощанье.
В тот миг подумала — убьет. Даже ждала, что убьет. Но он ничего мне не сделал. Разрешил выйти замуж и ушел.
Навсегда…
Я хватаю бокал с вином, выпиваю его залпом, не глядя.
Глотать больно. Вино попадает не в то горло, и я долго пытаюсь откашляться и утираю выступившие слезы. А княгиня рассматривает меня с любопытством, словно диковинное насекомое.
— Ты не знала, — говорит она, в изумлении качая головой. — Как такое можно было не заметить, девочка?
— Зачем… — голос звучит хрипло, сдавленно. — Зачем вы солгали мне тогда?
Она пожимает плечами:
— Было интересно, что получится. Элвина не так просто задеть, а тут такая возможность. Кто же знал, что мой мальчик примет все настолько близко к сердцу.
Иса берет еще один камушек и продолжает — задумчиво, с легкой грустью в голосе:
— О нем по-прежнему никаких вестей?
Я качаю головой.
— Шесть лет… — вздох. — Знаешь, — в ее голосе появляется доверительная нотка, — временами я скучаю. Он был такой затейник… никогда не знаешь, чего ждать. Особенно когда злился. Как на последнем балу…
И снова память почти против воли отзывается на слова княгини. Подсовывает все, подсмотренное в малой гостиной. Так, словно это было вчера. Свист хлыста, красные полосы на белоснежной коже, распущенная шнуровка платья, животные стоны…
— А что было на балу, ваше высочество?
Княгиня медленно проводит изящным пальчиком по нижней губе. По ее лицу ползет улыбка.
— Очень… неожиданная и приятная импровизация, дорогая. Элвин всегда умел меня удивить, — в ее голосе нежность. — Ты когда-нибудь думала, что невозможно повелевать, не испытав сладость подчинения? Цену власти понимаешь лишь вкусив полной беспомощности…
Я отвожу взгляд.
Хотела? Она этого хотела?! Унижения, боли, страха?! Хотела, чтобы ею овладели, как шлюхой, вот так — между делом, торопливо и грязно?!
Смотрю на ее мечтательное лицо, вспоминаю, каким довольным был ее голос в тот вечер, и вдруг понимаю — да.
Хотела.
Это слишком дико. Мысли разбегаются в стороны — подумаю потом, сейчас нельзя выдать себя, нельзя дать понять княгине, что я видела их…
— Мне не нравится чувствовать себя беспомощной, ваше высочество.
Она откладывает щипчики, чтобы снисходительно похлопать меня по плечу:
— Это потому, что ты и так все время беспомощна, девочка. Вот тебя и тянет приказывать. — И тут же, повелительно и резко: — Что там с договором?
Я выдыхаю и пытаюсь взять себя в руки. Вечер откровений закончился. Время показать, на что я способна.
— Я не успела просмотреть все. — Не успела потому, что она меня отвлекала, но говорить этого нельзя. — Но вот эти пункты — взгляните на формулировки.
Она бегло просматривает мои пометки и рекомендации по замене. Едва бросив взгляд в бумаги, возвращает их мне, отчего мои подозрения перерастают в уверенность.
— Неплохо. Продолжай!
— Это ведь не настоящий договор? — я стараюсь скрыть обиду в голосе. Первая серьезная работа, которой я так гордилась, — всего лишь очередная злая шутка княгини.
— О, разумеется, настоящий, дорогая. Именно его предложил князь Братсмута моему мужу. Около семи сотен лет назад.
— Это проверка?
Странно, но от того, что договор настоящий, пусть уже и не интересен никому, кроме архивариуса, становится легче.
— Я же говорила, что ты умничка, дорогая. Работай.
Возвращаюсь к тексту, чтобы снова и снова искать ловушки в хитросплетении слов.
Пусть Иса насмехается, весь Рондомион помнит, как совсем недавно я вытащила из ее цепких лап того наивного человеческого мальчика, поверившего посулам волшебного народа.
Их много здесь, на Изнанке. Куда больше, чем кажется на первый взгляд. Те, кто попали в мир фэйри случайно. Кому не повезло заключить сделку из-за незнания законов волшебного народа, неумения играть словами и смыслами.
За самонадеянность приходится расплачиваться свободой. Почти всегда.
Иной сказал бы: «Так и надо дуракам», но я слишком хорошо помню, как сама была такой же дурочкой, пока жестокий урок княгини не заставил повзрослеть.
Я увидела его у княгини на Белтайн — новую игрушку. Увидела и узнала, пусть ему было всего одиннадцать, когда мы виделись в прошлый раз. Кейт О’Коннор. Сын моих соседей в тот, первый год, когда я вернулась к людям и жила в мещанском квартале.
Он тоже меня узнал. В суматохе праздника мы сумели перемолвиться парой фраз. На свою беду я спросила, как звучала данная им клятва.
И после не могла уснуть несколько ночей. Повторяла слова клятвы, проверяла себя — не ошиблась ли?
Не ошиблась.
Вспоминала Кейта — он был вежливым мальчиком, всегда приветствовал меня, называл «мисс» и улыбался чуть щербатой, милой улыбкой. Вспоминала его мать — рано постаревшую, усталую женщину. Она как-то обмолвилась, что из пяти ее сыновей выжил лишь Кейт…
…И белокосую девочку из дома напротив, с которой он ходил под ручку…
А потом я решилась.
Открыто бросить вызов княгине было страшно. Сердце замирало и в желудке словно застыл морозный ком, когда я пришла к правительнице фэйри, чтобы потребовать свободы для малыша Кейта, воспользовавшись лазейкой в клятве. Пусть я не ее подданная, пусть миром фэйри правит не сила, но Закон, Долг и Предназначение, я знала — княгиня сможет уничтожить меня одним движением пальца. И даже получит от этого удовольствие.
А она пакостно улыбнулась и предложила мне работу.
Элвин
Этот остров я узнал издали и горько улыбнулся. Эмайн Аблах — проклятый и благословенный. Место, где я впервые убил, где победил своего врага, сошел с ума и укротил свою тень.
Место, где я вырос.
Оно было призвано стать нашей тюрьмой, если у богов все же получится уничтожить Чиннамасту. Сотворенные наспех из отверженных недочеловеков, мы не должны были покинуть его пределов.
Что же, порой боги тоже ошибаются.
Туманная пародия на Эмайн Аблах была обителью ночных кошмаров. Шевелящиеся черные лапы деревьев, травы, подобные клубкам белесых извивающихся червей, и цветы, похожие на разверстые раны, гнойная яма озера — я помнил его чистейшей голубой чашей.
Подсознание уродовало все.
Я шел и шел, узнавая и не узнавая места вокруг. Всматривался и не мог поверить, что являюсь творцом всего этого. Как бы плохо я ни знал себя, каким бы циником ни был, я никогда не видел мир таким.
Проклятье, да я любил его! Всегда!
А потом дорога вывела к обгорелым развалинам деревни.
Здесь пахло все так же. Горьким дымом сгоревшего дерева и сладковатой вонью сгоревшего мяса. Черные остовы домов еще слегка тлели. Ветер швырнул мне в лицо горсть пепла и эхо криков ужаса — плач, мольбы о помощи…
И я снова провалился в свой страх. Панический страх перед содеянным.
Первый порыв был сбежать. Снова.
— Нет!
Упав на колени, я вцепился пальцами в прогоревшую, дымную почву, готовый, если потребуется, когтями, зубами цепляться за изуродованную землю.
Я не побегу.
Плач и крики стали громче, жар от домов разгорался все сильнее, словно кто-то отматывал время назад, возвращая тот самый день и миг.
Пламя, от которого скручиваются волосы, краснеет кожа и обгорают ресницы. Захлебывающийся, полный муки крик «Помогите!», жалящие красные искры…
— Привет, малыш Хаймлад. Поиграем?
Гайлс появился неслышно, как всегда. Выскользнул из-за горящего дома крадущейся звериной походкой, подошел ближе.
— Я убил тебя, — прошептал я. Слова царапали пересохшее горло горстями песка.
— Ага, убил. — Кожа на его лице медленно обугливалась, рвалась и облетала, превращаясь в пепел. — Ты всех нас убил.
Он кивнул на выстроившийся за его спиной сонм мертвецов. Тысячи, десятки тысяч. Черноусый Лоренцо и ублюдки-разбойники, культисты, солдаты… Все, кого я заколол на дуэлях и в случайных схватках за свою бесконечно долгую жизнь.
И тридцать тысяч безликих воинов армии Фреццо в одинаковых мундирах.
Я не сожалел о них. Избравший своим ремеслом смерть должен быть готов к смерти.
— Был ли я не прав, указывая тебе твое место? — задумчиво спросил Гайлс, шевеля обгорелым кровавым мясом на месте губ. — Был ли я большим злом?
— Еще спроси, заслуживал ли ты смерти, — я скривился. — Ты что же — голос совести? Никогда не подозревал в себе излишков тебя.
Он откинул голову и рассмеялся. Чистым, радостным смехом, который я запомнил слишком хорошо. По контрасту с кровавым ожогом лица это смотрелось жутковато.
— А ты всегда был умен, малыш Хаймлад. Все правильно. Здесь нет никого, кроме тебя. Значит, я — это тоже ты.
— Пришел попрекать меня чужими смертями?
— Пришел спросить, зачем ты выжил.
— Не твое дело.
Оттого, что я все еще стоял на коленях, он был выше. Словно мне снова восемь, а ему двенадцать.
— Ответ неверный, — произнес Гайлс свою любимую фразу. И ударил.
Магией смерти. Чистой, честной болью.
…Он любил повторять, что жизнь и смерть — есть одно. И засунуть в доказательство своих слов в свежую рану семечко какого-нибудь сорняка, чтобы заставить его прорасти сквозь чужую живую плоть тут же, на глазах толпы своих подпевал.
Еще большее удовольствие он получал, когда кто-то делал подобное по его указу.
Его ум был философским, размышления — глубокими, игры — изощренными, а издевательства — продуманными. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Никогда. И он редко доводил дело до смерти. Предпочитал унижения или увечья.
И даже садизм его был совсем не детским. Слишком искушенным, опирающимся на знание человеческой природы.
Мой крик растаял в воздухе, когда я упал лицом в пепел. Если в безвременье и было что-то настоящим, то только боль.
— Видишь ли, малыш Хаймлад, я — это ты. А значит, это — наше общее дело. Зачем ты выжил там, где другие погибли? Для чего ты живешь?
— А ты точно часть меня? Как-то непохоже. Это ж как себя ненавидеть надо, а я себя люблю.
— А ты гордый, — радостно сказал Гайлс. — Всегда был гордым. Поэтому с тобой было интересно.
И снова ударил.
Меня словно окатило кипятком, но в этот раз я сумел сдержать рвущийся крик.
— Мы можем так долго развлекаться, — он захихикал. — Как ты думаешь, у нас ведь есть немного времени, малыш Хаймлад?
— Мое имя — Элвин, — я стиснул зубы и поднялся в два рывка, преодолевая боль. Встал, глядя на него сверху вниз.
С высоты моего настоящего роста он оказался совсем мелким. Щуплый, тощий мальчишка. Даже еще не подросток.
Я вцепился в его темно-рыжие волосы, заставляя вскинуть голову. Глаза цвета болотной тины в окружении ожогов и кровавых ран.
Когда Гайлс заговорил, в его голосе больше не было прежнего веселья:
— Ты молчишь потому, что не знаешь. Хаймлад Скъельдингас мог бы вернуться к своему народу, но тебе неинтересно править. Не хочешь ни за кого отвечать?
— Не хочу.
— Ни приказывать, ни подчиняться… Ты искал свободы, не так ли? Так вот она — твоя свобода. Жри ее, если сможешь.
Он дернулся и скользнул в сторону. Скальп с влажным звуком отделился и остался в моих сжатых пальцах.
— Ну и кто такой этот Элвин — девятый Страж в мире, которому не нужны Стражи? И как ты выберешься отсюда, если тебе не к чему возвращаться?
Я брезгливо откинул волосы в сторону и вытер руку об одежду.
— Ты и правда часть меня? Голос совести?
— Голос самоуничижения, — он снова захихикал. — Прихожу, когда тебе хочется послушать немного правды о себе.
Налетевший шквальный порыв обратил его в хлопья черной сажи. Он закружился маленьким смерчиком.
Перед тем, как тот растаял, ветер донес:
— …Может, у тебя осталось незавершенное дело?
Все исчезло. Мертвецы, горящие развалины. Под ногами был лишь жирный пепел, черный спекшийся камень и сожженная почва. Словно здесь совсем недавно бесновалось пламя. Земля дышала жаром и слегка похрустывала. Я шел в гору и пытался понять, где и когда видел раньше эти холмы. Не получалось.
Только поднявшись на вершину, я узнал Ува Виоло. Напротив разбитым парусником нес свои полуразрушенные башни Кастелло ди Нава. Я опустился в кострище, лег и долго лежал без движения.
А потом пришел сон. Впервые за все время, проведенное в этой странной не-жизни. Во сне была девушка с волнистыми рыжевато-каштановыми волосами, запах глинтвейна и теплой выпечки. Морозное утро над Рондомионом, искрящийся густой мех под пальцами. Конь, который умел становиться частью бури. Библиотека с покрытыми пылью фолиантами, исчерканными черновиками. И снова сероглазая девушка с ямочками на щеках, чем-то неуловимо похожая на кошку.
Я проснулся с улыбкой. Спустился с холма, сел на корабль и скомандовал гребцам: «Рондомион». Мы шли, за бортом стоял все тот же густой туман, но я не покидал палубы. Воспоминание о сне блуждало где-то рядом, вело сквозь безвременье и руины.
Туман впереди расступился. В открывшемся просвете мелькнуло пронзительно-голубое северное небо.