Глава 15. Ответы

Элвин

Сразу после бала я уехал в Фельсину.

Просто не смог устоять перед соблазном, когда выяснил, какими возможностями обладает отыгранный у Фергуса рыжик. В бурю Гейл играючи преодолевал сотни миль, не чувствуя усталости.

Я всегда умел и любил вызывать бури.

Дорога до Фельсины по весеннему тракту при самых лучших раскладах должна была занять не меньше трех недель. Это если проводить в седле по шесть-восемь часов ежедневно, выматывая себя и лошадь до предела. Мы же добрались туда за пять суток. В ночь я устраивал снежную грозу с молниями и дикими ветрами, садился на рыжика и гнал сквозь мрак и ветер, наслаждаясь ощущением скорости.

Конь оказался той еще скотиной — упрямой и своенравной, но он мне нравился. Я ему тоже. Тонкий росток дружбы между нами постепенно креп. Я выполнял свою часть договора, Гейл платил тем же.

Фельсинский университет ожиданий не оправдал. Если здесь и были вербовщики Ордена, они давно свернули лавочку, уйдя в глухое подполье. Единственные культисты, которых мне удалось там обнаружить, оказались горсткой обиженных на жизнь школяров. Я застал их в самых разгар развлечений как раз после того, как они, заколов черного петуха, собирались по очереди овладеть прыщавой девкой прямо в склепе, на каменном надгробии одного из основателей университета.

Пришлось поработать воспитателем.

— Хаос детям не игрушка, — раздосадовано поучал я, пока глава этого сборища шутов успокаивал рыдающую девицу, а остальные под моим руководством тушили последствия моей же горячности.

Ни на одном из мальчишек не было и следа подлинного Хаоса. Пустышки.

Из чистого упрямства я убил еще две недели на поиски в Фельсине и окрестностях. Только время зря потратил.

Обратная дорога заняла шесть дней. Я подъехал к Старине Честеру на излете ночной бури, когда охра и пурпур на небесах Изнанки уже уступили место жемчужному перламутру.

Франческа была в гостиной. Я так обрадовался, увидев сеньориту, что не обратил внимания на выражение ее лица и слишком серьезный, настороженный взгляд.

— Доброе утро, леди-кошка. Смотрю, вы не удивлены.

— Доброе утро, мой лорд, — тихо ответила она. — Я знала, что вы сегодня вернетесь. Получила вашу мерлетту.[26]

Я и впрямь отправил ей вестника сразу, как принял решение о возвращении. Не знаю зачем. Захотелось.

Приятно, когда тебя ждут.

Сеньорита стояла, выпрямившись, завернутая в мрачную торжественность словно в плащ. У меня возникло желание как-то сбить ее с этого настроя. Проклятье, мы же не виделись больше месяца!

— Кто-то умер или ты просто так сильно рада меня видеть?

Вместо ответа Франческа проделала ряд сложнейших ритуальных па, с которыми этикет фэйри предписывал обращаться к своему сюзерену в официальных случаях. И где только выучилась?

— Мой лорд и повелитель Элвин, девятый Страж из Братства Стражей! Я, Франческа Рино, прошу прислушаться к просьбе по праву вассала долга.

— О, даже так? Сколько пафоса. Ну, вещайте, леди.

Она распростерлась у моих ног. Золотое на красном и волна каштановых волос.

— Прошу освободить меня от данных обязательств, поскольку нашелся человек, согласный назвать меня своей женой перед фэйри, людьми и богами.

Я молчал, пытаясь переварить ее слова. Пауза затягивалась, Франческа подняла голову, взглянула на меня снизу вверх. В расширенных зрачках плеснул страх.

— Повторите-ка еще раз, сеньорита? — старался, чтобы это прозвучало мягко, но девчонка побледнела. — Что-то у меня после бессонной ночи проблемы со слухом. Кого вы там себе нашли?

— Ты обязан меня отпустить по закону! — ее голос задрожал. — Я имею право выйти замуж.

— …Выйти замуж… — эхом повторил я за ней.

А потом меня сорвало.

Вцепившись в ошейник, я дернул его, принуждая девчонку подняться, притиснул к стене и зашипел ей в лицо:

— Ты — моя собственность, леди-кошка. Давай, расскажи мне про свои права! Чего я тебе обязан?

Как уже бывало не раз во время наших споров, она вдруг перестала бояться, словно дошла до какого-то предела, где страх оставлял ее, уступая место гневу. Зло сузила глаза, запрокинула лицо, вздергивая подбородок. И вырываться перестала. Губы дрогнули, выплевывая короткое:

— Пусти!

— Кто он, Франческа?

— Я — вассал долга! По закону ты обязан отпустить меня!

— Да ну?! Что-то не припомню, чтобы я принимал вассальную клятву. И, кстати, законы фэйри — только для фэйри. Ты видишь здесь фэйри?

Испытал какую-то болезненную, горькую радость, наблюдая за тем, как до нее медленно доходит смысл моих слов. Вся палитра чувств: изумление, несогласие, негодование, растерянность и наконец отчаяние.

— Кто он?

Девушка замотала головой:

— Не надо, Элвин! Пожалуйста! Он ни при чем и ничего не знает. Обычный человек… стряпчий. Думает, что я служу в богатом доме.

— Кто он?! — повторил я, впервые за все эти месяцы воспользовавшись властью ошейника. — И где живет?

Она сказала.

— Отлично. Ждите, сеньорита.

* * *

Я не был зол, о нет. Мною владело холодное бешенство. Хотелось взглянуть в лицо тому, кого она выбрала. Стряпчий, ха! Подумать только! При этом слове представляется лысоватый простолюдин с брюхом и брылями.

Пустив Гейла в галоп, я промчался по городу, бросил коня у крыльца, взлетел вверх по ступеням и забарабанил в дверь. Невежливо отпихнул пожилую женщину в переднике, ворвался в дом.

Он сидел в кабинете. Ни брюха, ни брылей, ни лысины. Молод и пожалуй что смазлив — такое личико скорее бы подошло юной пастушке.

— Томас Бакерсон?

— Да. Вы кто?

— Лорд Элвин, хозяин Франчески.

Его лицо прояснилось:

— О, так она вам сказала? Вы согласны?

Я плотно прикрыл за собой дверь и улыбнулся. Он при виде этой улыбки побледнел.

— Отнюдь нет, любезнейший. Вы даже представить не можете, насколько я НЕ согласен.

Щелчок аквилонской плети разнес его письменный стол на куски. Бакерсон плюхнулся на пол и, не отрывая от меня полных ужаса глаз, попятился ползком. Я, продолжая наступать, пинком ноги отшвырнул обломки.

— Мерзавец! Заморочил голову девчонке.

— Вы не поняли, — выкрикнул он высоким, бабьим голосом. — Я с самыми серьезными намерениями!

— Проверим! — Конец плети захлестнул его шею и сдавил. — Говорят, за настоящую любовь не жалко умереть. Ты готов?

Стряпчий побагровел и вцепился руками в шею, пытаясь ослабить невидимую удавку.

— С чего ты вообще решил, что ровня ей? — я ослабил плеть и дал ему вдохнуть.

— Я… я… — Вид у него был до того растерянный и жалкий, что я почувствовал презрение.

— Знаешь, в сказках принцессу всегда стережет злой дракон. Я — этот дракон, Бакерсон. Ты готов сразиться за ее руку?

— Нет, — со слезами в голосе выкрикнул этот слизняк. И сразу стал мне неинтересен. — Она ни о чем таком не предупреждала!

— Вот и славненько. Собирайся. Поедешь со мной.

* * *

Все время, пока ничтожество каялось и просило у девушки прощения за разорванную помолвку, я стоял в дверях с каменным лицом. Франческа тоже молчала, опустив глаза, только вздымающаяся грудь выдавала ее скрытую ярость. Я пинком спровадил стряпчего с лестницы, вышвырнув на человеческую половину мира, и вернулся к сеньорите.

— Ну, как вам истинный облик вашего ухажера, леди? Не правда ли красавец? Рыцарь! Защитник, — мне хотелось унизить и ударить ее словами как можно сильнее.

Она молчала.

— Конечно, вы — Франческа Рино. Кто попало вам не подойдет, только стряпчий. Почему не сапожник и не повар, леди?

— Это подло, — тихо сказала девушка. — Он — всего лишь человек.

— Всего лишь? Да ты никак жалеешь его, Франческа. Что это за хобби такое — выбирать ничтожеств? Тебе так важно носить штаны в семье?

Она зло сузила глаза — верный признак, что я был прав в своем предположении.

— Я просто хотела освободиться. Уйти. Ненавижу тебя! Ты — чудовище!

Наверное, она тоже хотела причинить боль. И у нее это получилось.

Еще как получилось.

Я чуть было не утратил контроль. Неслышно и жутко взвыла тень за плечом. Чудовище? Ха, да она даже не представляет, что такое НАСТОЯЩЕЕ чудовище.

Губы свело в язвительной ухмылке. Взращенная Гайлсом и гордостью привычка улыбаться, когда бьют, не показывая, как в действительности больно…

Так и не смог от нее избавиться. Да и не пытался.

В тот момент я был близок к тому, чтобы перестать сдерживать свою темную спутницу, выпустить наружу дикий, полный огня и боли Хаос…

Но рядом была Франческа!

От удара о стену заныли костяшки пальцев — я разбил их в кровь, и эта боль заставила опомниться.

— Достаточно попросить, сеньорита. Хотела стряпчего — получи стряпчего. Можешь выходить замуж, не стану препятствовать, — я схватил плащ и горн. — Беги, еще успеешь его догнать.

Intermedius

Лорд-командор

В полдень на центральной площади всегда людно и шумно. Важно прогуливаются горожане, ведя под ручку своих фру и фрекен; у храма канючат нищие; грохочут по брусчатке деревянные колеса телег и карет; а от лучшей городской гостиницы — аккурат напротив храма — по всей площади расползается ароматный запах глега и медистера.[27] И каждый час, когда минутная стрелка больших часов на башне останавливается напротив разеннской цифры XII, по всей площади разносится чуть глуховатый, но мелодичный перезвон.

Вот и сейчас отзвучал второй час пополудни. Невысокий светловолосый мужчина, который уже минут двадцать приплясывал на морозе у подножия башни, время от времени поднимая голову, чтобы свериться с бегом стрелок, недовольно поморщился, поднял повыше ворот и укрыл руки в пазухи одежды. С утра было солнечно, но к полудню, как это часто бывает на севере, небо заволокло тучами, с моря потянуло резким бризом, и стоять, коченея на холодном ветру, становилось все сложнее.

— Генрих! — мягкий голос из-за спины оборвал томительное ожидание.

Названый Генрихом обернулся и почтительно поклонился.

— Мессир.

— Холодно как-то, — вновь подошедший зябко поежился. — И чего ждешь на таком ветру? Пошел бы в трактир.

Генрих махнул рукой, как бы говоря «да ну его».

— Не могу. Душно там, чадно…

— А, ну да. Ты же у нас нюхач. Тогда пройдемся.

Они свернули на одну из узких улочек, что колесными спицами расходились от главной городской площади. Справа и слева наползали друг на друга узкие фасады домов, нависали над мостовой, почти образуя над головой каменный свод — руку протяни и дотронешься до соседского окна. Человек, к которому Генрих обращался «мессир», временами беспокойно поглядывал наверх, словно опасался, что его окатят ведром помоев.

— Не люблю север, — пожаловался он своему спутнику. — Холодно, сыро, летом не уснуть — светло. То ли дело у нас, в Анварии… А ты ведь родом из этих мест, Генрих?

— Из Прайдена.

— А, ну там хоть теплее.

Улица вывела к порту. Здесь было тихо и безлюдно — по календарю шла пятая неделя весны, но Янтарный океан продолжали терзать зимние шторма, и безумцев, готовых бросить вызов стихии, не находилось.

— У вас получилось, мессир? — спросил Генрих. Его голос слегка дрогнул.

— Думаю, да.

— И?

— Все не так плохо. Или все очень скверно — как посмотреть. Представь себе, что ты подбрасываешь монету, — в доказательство своих слов мессир извлек из кармана серебряный солид и подбросил. — Пока монета в воздухе ты не знаешь, что выпадет — орел или решка. Вот наша ситуация сейчас — та же монета. И самое печальное, что если я попробую повлиять, почти наверняка выпадет решка. Судьба не терпит слишком явного насилия.

В доказательство своих слов он продемонстрировал упавший реверсом солид.

— Но… как же дальше?

Мессир вздохнул:

— Придется оставить девочку в покое. Следить издалека, через третьих лиц. Никак не вмешиваться. И готовиться. Восстанавливать Орден, продолжать нашу работу. Следующая точка схода всех вероятностей будет через двадцать лет. К этому времени у нас на руках должен быть работающий прототип Звезды Хаоса. Время есть, Генрих, и впереди интересная работа.

Генрих помялся:

— Простите меня, мессир. Понимаю, что вам виднее, но разве не проще было избавиться от этого мага?

— Не проще! — резко обрубил собеседник.

— Но… наша база. И наработки…

Мужчина покровительственно улыбнулся:

— Тебе ли не знать, что все ценное мы успели спасти. Остальное даже к лучшему. Рондомион стал… неудобен. Слишком много внимания. До меня доходили слухи, что официя дознавателей подозревает неладное. На фоне этого получить проблемы с Братством Стражей? Нет, поверь, мы скинули балласт. Так же, как в Разенне. Главная ценность — знания, а их удалось сохранить. Остальное приложится.

— А люди?

Перед тем как ответить, мессир долго смотрел, как черные волны лижут седой камень пирса.

— Мы оставили в Рондомионе дураков и трусов, — прозвучал его задумчивый голос. — Прежний Орден прогнил изнутри — наследие Хьюго Пайнса. Я бы избавился от Найтвуда еще восемнадцать лет назад, но он был нам нужен. Он и его выкормыши.

— Там были не только люди Найтвуда.

— Тебе ли не знать, мы — солдаты. Солдат должен быть готов погибнуть, защищая то, во что верит.

Элвин

К грискам все! Особенно Франческу.

Я, не раздумывая, поднялся по сходням. Огляделся, вдохнул воздух. Вопреки ожиданиям, он не пах тленом. Он вообще ничем не пах — стерильный и безвкусный. Борта заволакивало белым, непроглядным туманом. Я кинул взгляд за спину. Там тоже стоял туман. Берег исчез.

Не было звуков. Криков чаек, порывов ветра, скрипа корабельной снасти. Не было красок. Туман наваливался, сминая борта в душных объятиях, и меня не оставляла странная уверенность, что туман и корабль — одно целое.

Здесь не на что было опереться. Я отводил взгляд от предмета — и он исчезал. А может, и не существовал никогда. Не оставляло чувство, что все вокруг — не более чем тень моего разума. Так смотришь на свой детский портрет, узнавая и недоумевая.

На редкость унылая бесконечность. Но я здесь не за тем, чтобы разглядывать свое представление о корабле мертвецов.

— Я хочу видеть команду.

Воздух сожрал звук, голос был глух и невыразителен, но они явились — послушные, бледные тени. Гниющее мясо в обрывках одежды, черви, белая кость там, где плоть окончательно разложилась. И все это — нереальное, плоское, потому не внушающее отвращения. Как эскиз, намалеванный неумехой-художником на холсте тумана.

Что увидел бы Джанис, стой он рядом со мной? А Фергус?

«Куда плыть, господин?» — мысль пришла извне и несла в себе вопрос.

— Никуда! Мне нужен Нилс Хререксон. Есть ли среди вас тот, кто при жизни носил это имя?

«Да», — одна из теней отделилась от толпы. Серая и безликая, неотличимая от прочих.

— Нилс Хререксон?

Снова «Да», похожее на выдох.

— Ты помнишь меня?

«Нет».

Я предполагал такой ответ и все равно покачнулся, услышав его.

Неужели все — ложь?

К счастью, в следующую секунду я вспомнил древние легенды. Вынул кинжал, рассек руку и протянул ему:

— Пей.

Он жадно припал к ладони. Глоток. Короткий плащ из темного сукна, высокие сапоги. Еще глоток. Кружевные манжеты на камзоле строгого покроя, воротник стойкой, шляпа с высокой тульей.

Последним проявилось лицо. Тяжелое, мужественное. Седая борода, кустистые брови.

Я понял, что не узнал бы его, встретив в толпе. Когда мы виделись в последний раз, он был сильно моложе.

Это странным образом успокаивало. Словно убеждало в реальности нашей встречи. Я начал бояться, что не найду здесь ничего, кроме своих воспоминаний.

— Помнишь меня, Нилс?

Он тяжело молчал, вглядываясь в мое лицо. На губах застыли сгустки крови.

— Принц Хаймлад, — наконец выговорил он. — Да, я помню.

Имя не подходило. Оно было чужим мне. Как одежда семилетнего пацана.

— Хаймлад Скъельдингас давно мертв. Я — его душеприказчик.

— Я помню, когда вас уводили, вы клялись, что найдете меня, если потребуется, и в аду. Не думал, что вы сможете выполнить клятву, ваше высочество.

Я жестко усмехнулся. Да, в этом ощущалась злая ирония.

— В мире все в равновесии, Нилс. Кто-то нарушает клятвы, которые так легко держать. Кто-то исполняет невозможные.

— Я предлагал королю Фенгу убить вас. Оставлять врага в живых — глупость. Даже такого маленького и слабого. Но он боялся, что ваша мать никогда не простит ему этого. Зачем вы пришли вопрошать мертвеца?

Я задумался:

— Есть две причины, Нилс. Одна тревожит мой разум, вторая — сердце. Я не умер, как на то надеялся дядя. Напротив, обрел новый дом, родственников и могущество, которое никогда не снилось королям Ундланда. Но я слишком долго рос. На Эмайн Аблах время течет иначе. Когда смог покинуть место, которое стало мне новой родиной, и вернулся в Хансинор, было поздно. Большинство участников той истории состарились и умерли своей смертью. А те немногие, кто были очевидцами, остались в живых и сохранили разум, не смогли меня вспомнить. Они стерли меня, Нилс! Нигде в хрониках не найдешь упоминания, что у короля Аурвендила был сын! Я начал сомневаться в своей памяти.

Мне было двадцать, а в человеческом мире прошло почти сорок пять лет. Фенг уже умер, но Амалия еще была жива. Крепкая семидесятилетняя старуха. Мать короля, бабка наследного принца. Я смотрел на ее изборожденное морщинами лицо — узнавал и не узнавал. Мне хотелось упасть перед ней на колени и разрыдаться, ударить по лицу и назвать шлюхой. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, трясти, выкрикивая «Почему?» и «За что?». Мне хотелось, до безумия, до боли хотелось, чтобы она оправдалась, объяснила, попросила прощения, сказала, что в этом не было ее вины, сказала, что любит меня…

Мне хотелось простить.

А она посмотрела на меня равнодушно, без тени узнавания. И спросила: «Какой Хаймлад?»

Я не раз потом благодарил богов за то, что не убил ее в ту минуту.

Время стирает все. Но я до сих пор даже в мыслях не могу называть ее матерью. Только по имени.

Позже я понял — она действительно забыла. Они все забыли. Помню, как словно помешанный бегал от одного замшелого осколка своего прошлого к другому. Говорил, убеждал, вспоминал, приводил примеры и доказательства, сулил денег, перебирал, как скряга, те немногие детские воспоминания, что остались со мной. Они брали деньги, кивали и говорили, что помнят, но я видел по глазам — это ложь. Я был для них чужаком. Безумцем, у которого не грех взять золото.

— Отречение — не просто красивый ритуал, ваше высочество. Мир людей отверг и забыл вас.

— Но ты помнишь!

— Я — мертвец, которому не суждено обрести покой.

Он говорил спокойно и размеренно. Равнодушно. Словно уже пребывал в вечном покое и ничто не могло потревожить его.

Знал ли дядя, на что обрекает обряд изгнанников? Думаю, нет. Наверное, ему казалось, что он поступил милосердно.

Что же, так и было. Я же выжил. И смог обрести куда больше, чем утратил. Уже молчу про то, что благодаря Отречению я избавлен от необходимости жить в Хансиноре. Мерзейшее, паскуднейшее место из всех, что я видел в этом мире, а я одно время много путешествовал…

До сих пор сожалею, что так и не успел поблагодарить короля Фенга как следует. Показать ему, каких успехов я добился в магии огня.

Переносить благодарность на сорокалетнего короля Ундланда — моего единоутробного брата, который еще даже не родился, когда случилась эта давняя и грязная история, показалось мне перебором. В такой мести не было удовлетворения, только горечь и стыд.

Когда отомстить невозможно, остается только простить. Ну, или продолжать жить в тени прошлого.

— Здесь довольно уныло. Хреново быть мертвым, да? Нет-нет, не отвечай. Я не буду злорадствовать. Ты сам себя наказал так, что думай я хоть сто лет, не придумал бы страшнее.

— Живые не знают, что грунд — тоже не просто красивый ритуал. Я не раскаиваюсь. Мертвые не умеют каяться.

— Всегда подозревал что-то подобное… — Контуры его тела начали бледнеть и таять. Я поспешно обновил порез и протянул ладонь.

— У меня есть еще один вопрос, Нилс. Почему ты это сделал?

— Ваш дядя обещал мне больше денег и власти.

— И все?! Ни месть, ни личная неприязнь, ни принцесса и полкоролевства в придачу, наконец?! Ты предал ради двадцатипроцентной прибавки к жалованью?

— Он заплатил вдвое.

— И что — он доверял тебе после этого? Зная, что ты предашь его так же тому, кто даст втрое больше?

Усмешка на его бесстрастном лице смотрелась неуместно:

— Никто не предложил, принц. А если бы предложил, я бы крепко подумал. Мне нравился король Фенг. Он был хорошим правителем — умным и жестоким. Куда лучше вашего слабовольного отца. Страна при нем процветала. У Фенга была только одна слабость — ваша мать, но он никому не позволил использовать ее против себя. Я держал его копье еще пятнадцать лет, потом состарился и вышел в отставку. Он отпустил меня с дарами.

— Знаю. Я расспрашивал, как ты умер. Надеялся, что в одиночестве и страдании, отверженный и проклинаемый. Реальность разочаровала.

— Справедливости не существует, принц.

— Можешь не рассказывать. Ладно, пусть мне не суждено стать героем одной из тех пафосных саг, где сын мстит за убитого отца, много крови, драмы и трупов. Переживу. Расскажи мне о своей новой работе, Нилс.

— Я сижу на веслах. Мы гребем. Всегда.

В обыденности этого «всегда» пряталась настоящая безысходная жуть.

— Никогда не буду давать грунд. А если придется, умру, но исполню. Что же, можешь вернуться к своему занятию. Мы отправляемся на Эмайн Аблах. Я соскучился по Августе.

Я отпустил его, и он слился с толпой прочих мертвецов. Заскрипели весла в уключинах. Единственный звук, нарушавший смертную тишину туманного «ничто» вокруг.

Этого я хотел? Этих ответов искал? Стало ли мне легче?

Не знаю.

* * *

Просто торчать на носу, подобно гальюнной фигуре, быстро надоело. Тем паче что у корабля уже имелась одна, облик которой менялся всякий раз, как я бросал на нее новый взгляд. То это была обнаженная женщина с мечом в руке, то дракон, то птица с хищно изогнутым клювом.

Сам корабль тоже не был чем-то постоянным. Паруса меняли цвет, расположение и форму, сменялись число весел и высота бортов. Ради интереса я попробовал управлять этими изменениями. Поначалу ничего не выходило — воображение шло вразнос, придавая судну совсем уж причудливые формы. Потом я понял свою ошибку — не всё сразу. Начал работать с мелочами. Парус, форма носа, снасти. Немного сосредоточенности — и из древнего кнорра удалось вылепить вполне современную трехмачтовую каракку с каютой. Возможно, настоящего моряка она бы повеселила — мои знания в кораблестроении далеки от совершенства, однако я не был привередлив.

Весла по бортам смотрелись странно, но они оказались единственной деталью, недоступной изменениям. Какую бы форму ни придавало кораблю мое воображение, у него были весла и гребцы.

Я спустился в каюту. Она была пуста — голые дощатые стены, и я потратил какое-то время, заполняя пространство мебелью. Под конец попробовал сотворить корабельного кота, но после бесконечно долгих неудачных попыток получился только портрет на стене, до отвращения похожий на Франческу в облике кошки. Я раздраженно снес это художество вместе с половиной обстановки и поднялся наверх.

Здесь ничего не поменялось. Все тот же туман, бесцветность и жутковатый скрип дерева о дерево. Корабль сохранил форму, что я придал ему, непонятно почему, но это постоянство обрадовало меня.

— Эй, парни. Немного неловко отвлекать вас от дела, но когда мы прибудем?

Вопрос повис в воздухе. Здесь не было времени и пространства, а значит сами понятия «когда» и «где» теряли смысл.

— Эй, Нилс, — я почувствовал внезапную сухость во рту. — Как долго плыть до Эмайн Аблах?

Ответом был скрип уключин.