Глава 14. Бал княгини Исы
Франческа
Я спускаюсь по винтовой лестнице. Элвин оборачивается на стук моих каблучков:
— О боги, Франческа, ты бы еще доль… — он осекается.
Я замираю от томительного, сладкого смущения, щеки словно обдает струей горячего воздуха. А Элвин все смотрит и смотрит на меня. Так, будто видит первый раз в жизни.
Ох, какой у него взгляд! Он один убеждает меня сразу и безоговорочно, что я не зря потратила почти четыре часа на подготовку к новогоднему балу.
На мне самое прекрасное платье в мире! Платье, сшитое мастерицей фэйри специально для бала… оно такое… такое…
Я бы его никогда не снимала!
Муар ярко-алый, как кровь, с тончайшим кружевом вышивки лишь на тон темнее. Плотный лиф обнимает стан, подчеркивает грудь, открывая чуть больше, чем дозволено приличиями. Рукава-крылья, летящий подол волнами…
Словами не передать, как я в нем хороша!
Да, платье совсем не подходящее для дебютантки — слишком яркое, почти вызывающее. Юным девушкам полагается надевать что-то белое или кремовое, чтобы подчеркнуть неискушенность. Но кремовый не сочетался с ошейником, а белый и голубой — цвета княгини Исы.
Поначалу думала заказать закрытое платье, с глухим воротником. Но все, что мы пробовали на примерках с портнихой, или приоткрывало ошейник, или совершенно мне не шло.
Да и какой смысл скрывать то, о чем и так все знают.
Мастер Гемма действительно Мастер с большой буквы. Ошейник дополняет мой наряд подобно ожерелью. Знак моей принадлежности магу — в нем читается беззащитность, и в нем же загадка и вызов.
Я убрала волосы наверх в высокую сложную прическу, зачесала волосок к волоску — столько промучилась, пока получилось как надо. Лишь пара локонов шаловливо завиваются у виска. И целый час провела у зеркала в окружении помад, румян и духов. Не привыкла делать все сама, в Кастелло ди Нава у меня была горничная, а после не было повода прихорашиваться.
— Леди, вы сегодня просто отрада для глаз, — слова моего хозяина лишь подтверждают то, что уже рассказали мне зеркала. — Можете оказать мне любезность всегда так выглядеть?
Я дерзко улыбаюсь:
— Не думаю, что это удачная мысль, мой лорд.
— Это еще почему?
— Ах, не вы ли говорили, что все хорошие вещи в этом мире надлежит вешать в унциях, а дурные — в фунтах, поскольку все познается в сравнении, и когда счастья слишком много, его не ценят должным образом?
— Я такое говорил? — странным голосом спрашивает Элвин. — Правда?
— Истинная правда, мой лорд.
— Нет правил без исключений.
Я опускаю взгляд и, как ни стараюсь, не могу скрыть улыбки:
— Я подумаю над вашей просьбой.
Вкладываю свою ладонь в протянутую руку. Он склоняется к моему уху:
— Ну вы и нахалка, сеньорита! — восхищенный жаркий шепот. Чувствую прикосновение губ к пальцам — жест вежливости при встрече, но раньше Элвин не одарял меня подобными знаками внимания.
А его раздевающий взгляд намекает на то, что последует дальше. Снова искус, от которого все сложнее отказаться с каждым разом. И уже исподволь закрадываются греховные мысли — а нужно ли отказываться, если в глазах всего мира я и так его любовница и если мы оба этого хотим?
С чего я решила, что меня тянет к нему только из-за ошейника? В Рино было точно так же.
…И раз уж я мечтаю изменить его, обратить к свету, то разве не больше шансов, что он доверится мне, если мы будем близки? Это мой долг — долг честной квартерианки — попробовать спасти не совсем пропащую душу.
Позже. Сейчас надо ехать.
До начала бала еще несколько часов, но княгиня пожелала познакомиться со мной и просила приехать раньше.
Утром прибыл посыльный с письмом. Элвин прочел его вслух за завтраком и помрачнел:
— Не нравится мне это.
— Почему?
— Раньше Иса не интересовалась моими спутницами.
Я не знала, что ответить, потому промолчала. Мне вообще ничего не понятно про него и княгиню. Слухи упорно твердят, что Элвин ее любовник, но как это может быть правдой, если она дозволяет ему появляться на своих балах с другими женщинами?
О княгине Исе говорят, что у нее характер из стали и льда. Неужели она согласна терпеть измены?
Элвин все хмурился, мял письмо, а потом предложил:
— Если не хочешь, не поедем. Представлю вас уже на балу.
Как это «не поедем»? Сам же рассказывал, что власть князя в домене — абсолютна и никто не вправе оспорить его решения.
— Разве так можно?
— Можно. Я не подданный Исы, имею право не подчиниться, — он ухмыльнулся. — Вряд ли она станет изгонять меня за такую мелочь.
— Но она рассердится?
— Безусловно. Ее довольно забавно злить. Главное — не переусердствовать.
Я покачала головой:
— Мне бы не хотелось вызвать гнев правительницы.
Это Элвин может позволить себе плевать на желания власть имущих. Я же не владею богатством или могуществом, за мной не стоит сильный род. Сейчас меня защищает только слово хозяина, завтра все может перемениться.
Я не в том положении, чтобы создавать врагов на ровном месте.
— Фи, какая вы скучная, сеньорита.
Может, и скучная, но мне тоже хочется познакомиться с княгиней.
Воспоминание об утреннем разговоре уходит — Элвин встал слишком близко, чтобы я могла думать хоть о чем-то. Он наклоняется, принюхивается. Его дыхание ласкает шею чуть ниже мочки уха — прохладный вдох и жаркий выдох.
— Приятные духи.
— Спасибо, мой лорд.
Мои любимые духи — жасмин, жимолость и легкая, едва уловимая нотка сандала. Весна, свежесть и сладость.
От нашей почти близости сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться, как испуганная птица о прутья клетки. От Элвина тоже пахнет духами — бергамот, ветивер и мускус мешаются с его собственным запахом.
Снова вкрадчивый шепот, дразнящая ласка одним дыханием, без прикосновений:
— Вам потрясающе идет ошейник, сеньорита.
Идет? Ошейник?
Вскидываю голову, чтобы возмутиться, и натыкаюсь на восхищенный, вожделеющий взгляд.
— Ты смеешься надо мной?
— Не в этот раз, — от хрипотцы в его голосе по телу бегут мурашки.
Губы обжигают запястье, и ноги становятся совсем ватными. Я отстраняюсь, с трудом удерживая возбужденный вздох.
— Нам ведь надо ехать?
Он мрачнеет:
— Надо.
На выходе я ловлю наше отражение в большом зеркале. Мы хорошо смотримся рядом — алое с темно-синим. Элвин и на балу остался верен себе — камзол простой, без излишней отделки и золотого шитья. Почти траурный цвет странным образом добавляет ему элегантности, а покрой чем-то неуловимо напоминает о военной форме. Только фактура изысканной ткани намекает, что это праздничный наряд. Кружево батистовой рубашки выглядывает из-под рукавов и воротника, платок на шее повязан намеренно небрежно. Надо признать, Элвину идет этот минимализм. Костюм подчеркивает широкие плечи, тонкую талию. Орландо Мерчанти тратил много денег на дорогих портных, но в своих вычурных нарядах не смотрелся и вполовину так импозантно, как мой хозяин.
А может, все дело в том, как он держится. Наверное, он бы и в нищенских лохмотьях выглядел не сильно хуже.
— А ты пригласишь меня на танец?
Он опускает плащ мне на плечи:
— Подумаю, если будешь себя хорошо вести. И никаких котильонов.
— Почему? — я обиженно надуваю губы.
— Потому, что котильон с неумехой — зрелище, исполненное тоски и уныния, а от моих уроков ты отказалась.
* * *
Стоило мне увидеть княгиню Ису, как мое прекрасное настроение и довольство собой померкли безвозвратно.
Если зеркала рассказали мне сегодня, что я — хороша, то княгиня — идеальна. Совершенна в каждой своей черте — безупречность мраморного лица, чем-то неуловимо нечеловеческого и оттого еще более прекрасного, изящество фигуры — мне никогда не быть такой миниатюрной, грация походки, царственная выверенность движений…
Рядом с Исой я чувствую себя толстой сиволапой мужичкой, уже не знаю, куда деть руки, и стыдно за ногти — я обрезала и подпиливала их сама, а без опыта разве сделаешь хорошо?
И уже совсем не важно, какое на княгине платье, хоть оно и похоже на произведение искусства: ожившее инеистое кружево, что застывает на стеклах в морозный день, стелется паутинкой поверх текучего мерцающего шелка. Струящееся, легкое — никаких каркасных юбок и громоздких лифов, оно обнимает Ису — грациозную, тонкокостную, гибкую, как ивовый прут. Спина непристойно обнажена, но распущенные волосы гладкие, как полотно, прикрывают ее шелковой волной. В прядях пляшут колкие серебристые искорки…
И вся она — как изысканная статуэтка из белого и голубого льда. Так красива, что почти больно смотреть. Как на солнце.
Элвин никогда не говорил, что княгиня Иса такая…
Я стою, живо переживая свое унижение, а она, и не заметив, как мимоходом уничтожила меня, ласково улыбается моему хозяину.
— Лорд-Страж.
— Княгиня, — Элвин склоняется над ее рукой, и в улыбках, которыми обмениваются эти двое, мне видится то умение безупречно понять другого без слов, что приходит после долгих лет знакомства.
О да! Элвин ведь бессмертен. Как и фэйри…
— Представь мне это милое дитя.
— Франческа Рино — мой фамильяр.
По знаку своего хозяина я подхожу, чтобы присесть в глубоком поклоне почтения.
— Это огромная честь для меня, ваше высочество.
— Наслышана, — ее голос — позвякивание льдинок в кронах деревьев зимой и пение ветра за окном метельной ночью. Хрустальный, нежный, но за этой нежностью читается сила. — Рада, что лорд-Страж наконец решился взять тебя ко двору, девочка. Мне уже стало интересно, что за сокровище он так тщательно скрывает от нас.
— Лорд-Страж просто и подумать не мог, что его фамильяр будет интересен княгине.
Мне кажется или за этим вроде бы невинными вежливыми фразами и впрямь таится второй смысл?
— Сделать из человека фамильяра, — правительница улыбается и с материнской укоризной качает головой. — Так самокритично. Даже моему брату не хватило бы презрения к людям для подобного поступка.
Я бледнею от скрытого в ее словах намека, но Элвин на секунду сжимает мою руку, как бы говоря «Не смей встревать».
И не думала. Это игра, правил которой я не знаю.
— Делать фамильяра из фэйри — слишком просто. Вы знаете, как я ценю сложные задачи.
— Просто? — она слегка приподнимает совершенную бровь.
— Конечно, — простодушно улыбается мой хозяин. — Как мы помним из Священных Заветов: природа фэйри изначально низменна и близка к животной. Каждый второй маг пробовал превратить животное в фамильяра. Скукотища.
Я еле удерживаю порыв отступить, сбежать. Кажется, единственное, что может ждать Элвина после подобного оскорбления, — тюрьма и дыба. Но Иса только откидывает голову, чтобы рассмеяться.
Словесная дуэль продолжается. Элвин отвешивает ехидное и глубокомысленное замечание по поводу запоздавшей весны, повелительница отвечает изящной шпилькой. Они обмениваются двусмысленными насмешками, как театральные актеры — репликами, а я едва успеваю ловить вторые и третьи смыслы, скрытые за каждой фразой.
К счастью, от меня в этом состязании требуется только слушать, и я слушаю, опустив взгляд.
— Все это мило, — обрывает княгиня пикировку. — Но мне нужно удалиться, чтобы собрать снегоцветы для бала…
— Конечно, ваше высочество.
— …И я хочу, чтобы Франческа пошла со мной и помогла нести корзину.
— Но ваше вы… — пытается возразить Элвин.
Иса оборачивается ко мне и вдруг подмигивает, совершенно не утратив невозмутимого выражения лица.
— Буду счастлива помочь вашему высочеству, — завороженно отвечаю я, не отводя от нее взгляда.
* * *
Смех княгини — как перезвон колокольчиков:
— Ты видела его лицо, дорогая? Мужчин нужно иногда ставить на место, иначе они начинают забываться.
Я невольно улыбаюсь вместе с ней, вспоминая возмущенное выражение лица своего хозяина.
— Хотела поговорить с тобой наедине. Поболтать по-женски.
Меня не обманывает предложенный ею дружеский тон. Я прекрасно помню свое место.
— Конечно, ваше высочество.
Княгине интересно, как я стала собственностью Элвина — она не использует стыдливое «фамильяр», как мой хозяин, и правильно делает. Я видела животных-компаньонов у двух рондомионских магов. Собаку и крысу. Это действительно просто животные, пусть крупнее и умнее обычных.
Когда фэйри на приемах спрашивали меня о моем прошлом, я отвечала очень кратко или вовсе уводила разговор в сторону, но с княгиней так нельзя. Иса хочет подробностей, и я отвечаю ей честно и прямо.
Мне нечего стыдиться.
Рассказываю лишь факты, не пытаясь обвинять своего хозяина. Злословить за спиной того, от кого во всем зависишь, — презренная, рабская привычка, я не унижу ни Элвина, ни себя подобными жалобами.
Охлажденное игристое вино в бокалах на тонкой вытянутой ножке и две грозди винограда — белого и красного. Мы сидим на диване и беседуем, а за стеклянной стеной рядом — зимний сад.
Действительно зимний…
Буйство тропических растений — пальмы, лианы, папоротники в два человеческих роста, деревья с толстыми, мясистыми листьями, низкий стелющийся по земле кустарник, усыпанный крупными голубыми цветами…
И все это великолепие — из снега и льда.
Красиво. И очень, очень холодно. Даже от взгляда на стеклянную стену мороз пробирает.
— Когда-то это был настоящий лес, — поясняет княгиня, проследив направление моего взгляда. — Мне захотелось сохранить его навсегда таким.
Я вздрагиваю, а она успокаивающе похлопывает меня по руке ледяными пальцами:
— Не переживай, девочка. Он и сейчас жив, лишь полностью переродился. Растет, плодоносит и цветет. Затем мы и здесь.
Она допивает вино.
— Возьми корзину и плащ. Не снимай его, если не хочешь остаться там навсегда.
Я спешно накидываю протянутый ею плащ — суконный, теплый, подбитый по краю вытертым лисьим мехом.
Наверное, он заклят, потому что, когда мы входим в зимний сад, я не чувствую ни малейшего холода. Даже пар не выходит изо рта.
— Вон там, — княгиня кивает в угол сада, где стоит ледяная скульптура юноши, вскинувшего руки в жесте то ли защиты, то ли мольбы. — Гай был таким милым мальчиком. Очень жаль, что он не послушал меня, когда я говорила про плащ.
Мне становится жутко. Вцепляюсь в край накидки так, что теперь даже богам не под силу разлучить меня с этой тряпкой.
— Снегоцветы, — Иса задумчиво срезает с кустарника голубой цветок. Он и вправду живой — под тонкой льдистой кожицей переливается опалесцирующий свет. — Еще одна традиция — я дарю их гостям по случаю нового года. На счастье.
Мы медленно движемся по дорожке. Княгиня срезает цветок за цветком и кладет в корзину в моих руках, продолжая свои расспросы.
— Тебе нравится быть собственностью Элвина?
— Нет, — в моем голосе нет той уверенности, которую я хотела бы ощущать. — Кому понравится быть рабыней?
— Тебе били рабскую татуировку?
— Нет.
Впервые слышу про такие татуировки.
— Тогда ты не рабыня, — голос правительницы мягок, как лебяжий пух. — И не фамильяр. Элвин плохо разбирается в законах, девочка. Для таких, как ты, есть название. Ты — вассал долга, откуп.
— Как?
— Откуп. Господин расплатился тобою за услугу, и ты перешла к другому повелителю. У вассала долга куда меньше привилегий, чем у полноправного жителя домена, но ты не рабыня.
От слов княгини голова кругом. Слушаю, изумленно хлопая глазами, а она смеется, глядя на мое ошарашенное лицо.
— Думаешь, твой случай уникален, дитя? Нисколько. У тебя тоже есть права. В том числе право уйти от хозяина в другой домен. Видишь, как полезно знать законы.
Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
А если это правда — хочу ли я уходить на самом деле?
Месяц назад я бы не сомневалась в ответе. Но теперь, когда я твердо решила остаться с магом, чтобы обратить своего хозяина к добру, не будет ли это трусостью и бегством от моего долга честной квартерианки?
И при мысли, что я больше не встречу Элвина за завтраком, не поймаю восхищение в его взгляде, не рассмеюсь его шуткам, что он больше никогда не возьмет меня за руку, находит такая тоска…
Куда мне идти? Обратно к людям? Зачем, если там меня никто не ждет?
Мне нравится мир Изнанки — хищный, опасный, чудной. И рядом с Элвином совсем не страшный. Мой хозяин сам из породы хищников, причем не мелких.
Отношение фэйри ко мне — оскорбительно, но тем больше удовольствия и азарта, когда они меняют свое мнение.
Я — Франческа Рино и умею заставить уважать себя, даже если на шее моей ошейник.
Как раз ошейник возмущает меня больше всего. Унизительная удавка, символ рабства. Было бы это и вправду кольцо… или браслет.
Красивый такой браслет… похожий на брачный.
— Уйти… но как?
— Принести присягу иному князю. Или, — она усмехается, — выйти замуж.
Я смотрю на нее, не скрывая своего недоверия. Трудно поверить, что все так просто. Какой смысл принимать в оплату подданных, если они вправе уйти в любой момент? Цена такой оплаты должна быть совсем невысока.
Мои возражения только веселят княгиню:
— Все не так просто, девочка. За свободу нужно заплатить или взять зарок на долг. И не любой князь согласится признать чужака полноправным подданным. У нас тоже есть обязательства перед каждым жителем домена. Ты — человечка, ни один правитель фэйри не примет тебя.
— Получается, у меня нет права уйти? — от этой мысли становится странно легче. Когда нет выбора — проще. Не нужно мучиться и решать.
— Есть. Твой лорд обязан отпустить тебя замуж. Если найдется кто-то, кто захочет тебя взять.
— Какой фэйри женится на человечке?
— В законе не сказано, что супруг обязательно должен быть фэйри, девочка. Был случай, когда фэйри-откуп ушла к человеку. Лорд пробовал оспорить ее право, но Хранитель Закона Марций Севрус судил в пользу вассала.
Иса срезает последний цветок и подводит итог:
— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли свод законов. Надо знать свои права. — Она протягивает мне снегоцвет: — Возьми. На удачу.
Зачем ей это? Помогать какой-то человечке, которую она видит первый раз в жизни?
Я с трудом удерживаюсь, чтобы задать этот вопрос.
Ледяной стебель неприятно морозит пальцы. Бледно-голубые лепестки в моих руках наливаются алым в тон платья. Дитя волшебства фэйри, кусок холодного пламени — снегоцвет слегка переливается на свету. Обычным цветам — что безыскусным полевым дикарям, что холеным садовым аристократам — никогда не сравниться с его совершенной красотой.
— Можешь воткнуть в волосы.
— Спасибо, ваше высочество, — я приседаю в реверансе.
Иса протягивает узкую, изящную ладонь, и я, поняв по ее взгляду, что от меня требуется, наклоняюсь, чтобы коснуться губами ее холодных пальцев.
От них пахнет чуть горьковатым цитрусом и миндалем.
* * *
Кружат, взвиваясь к потолку, опускаются вниз и снова взлетают голоса скрипок и виолончелей — слаженный, единый хор десятков инструментов. Кружат под потолком разноцветные фонарики, изливают вниз рассеянный свет. Кружат пары в фигурах контрданса — шаги, поклоны, соприкосновения рук, улыбки и снова шаги. Поют флейты и гобои, то вступает, то снова замолкает чуть дребезжащий голос клавикорда.
Новогодний бал княгини Исы. Найдутся ли у меня слова, чтобы описать его? Нужны ли здесь слова?
Я забылась. Забыла все: нечеловеческую красоту княгини и собственную глупую женскую ревность к чужому совершенству, презрение фэйри, груз сомнений и книгу, которую я спрятала в лиловой гостиной за тяжелой портьерой, — ну ее, не сейчас, все потом.
Сейчас — танцы.
Я чуть-чуть пьяна. Немного от музыки, немного от вин — легких, сладких, с терпким послевкусием, их разносят слуги на подносах после каждого контрданса, не помню, сколько выпила… три или четыре бокала… не важно…
Радость вскипает внутри пузырьками игристого вина. Я кружусь под нежное пение скрипок и гобоев, улыбаюсь мужчине рядом. И я счастлива.
Последний аккорд медленно тает в воздухе, мы замираем в поклоне, держась за руки.
— Франческа, быстро прекращай так улыбаться или я заставлю тебя сожрать лимон.
— Зависть не красит вас, мой лорд.
— Два лимона!
Я воровато оглядываюсь, убеждаюсь, что на нас никто не смотрит, и показываю ему язык.
— Фи, где ваши манеры, леди?
Внезапно Элвин хмурится. Проследив за его взглядом, я вижу около княгини незнакомца. У него лысый череп с уродливой шишкой посредине, орлиный нос и худое лицо.
— Прошу простить меня, сеньорита. Вынужден ненадолго оставить вас, — скороговоркой бросает мой хозяин и направляется на другой конец зала.
Я обиженно смотрю ему в спину. Ну вот! Опять убежал!
Нечестно! Мы танцевали всего три танца! А до этого он открывал бал с княгиней, пока я сидела на диване у стенки — никто не захотел приглашать человечку.
Снова отступаю к своему диванчику, сдерживая злые слезы. Не буду расстраиваться! Это — мой праздник, я так его ждала. Буду счастливой и довольной все равно.
Фэйри — просто надутые снобы, а три танца — куда больше, чем ни одного.
…Хоть бы кто пригласил. Смотрят на меня как на стенку.
Распорядитель объявляет следующий танец, и снова по залу кружат пары. Рядом со мной на диванчик опускается фэйри — надо же, не побрезговал сесть рядом с человечкой.
Он низенький, на пару дюймов ниже меня — фэйри почти все меньше людей, Элвин торчит над ними, как его башня над городом. Я бросаю на фэйри короткий взгляд из-под ресниц — нет, не встречались раньше. Я бы запомнила это ромбовидное лицо, чуть выступающие надбровные дуги и несколько крупноватые остроконечные уши, прижатые к черепу.
Снова поворачиваюсь к залу и от скуки рассматриваю кружащиеся пары. У меня платье не хуже, чем у любой из леди. Деньги и драгоценности на Изнанке не в почете, интересно, чем мой хозяин платил Мастеру Гемме за работу…
А вон и Элвин — на другом конце зала. Разговаривает с Исой и уродливым незнакомцем. Я снова с грустью отмечаю, до чего хороша княгиня. И дело не только в красоте.
Мечтать стать такой же — как мечтать забрать себе луну. Уж лучше просто тихо восхищаться. Когда Элвин вел ее в танце, казалось, что они понимают друг друга с полувзгляда, полувздоха. Это было настолько гармонично и правильно, что я даже позавидовать по-настоящему не смогла.
Глядя на них, я поняла, почему княгиня вздумала рассказать мне про закон. Кажется, она приняла меня за соперницу.
Смешно. Какая я ей соперница? Так… просто кошка.
Как Элвин вообще может смотреть на других женщин, когда у него есть Иса? Воистину прав был мой отец — все мужчины по натуре похотливые кобели.
А меж тем на другом конце зала происходит что-то очень интересное. Мой хозяин вдруг прерывает разговор, чтобы встать на одно колено перед лысым фэйри.
Элвин? На одно колено? Что там вообще происходит?!
Последние слова я, забывшись, произношу вслух.
— Похоже, лорд-Страж берет обет, — поясняет приятный голос над ухом. — Берет или снимает.
Я оборачиваюсь, чтобы встретить мягкую полуулыбку незнакомца. Глаза у него ярко-оранжевые с желтыми крапинками по радужке, словно в глазницы налили живого огня.
— Мы не представлены?
Трудно привыкнуть, но этикет фэйри позволяет им вот так, без представления начать разговор с незнакомой женщиной. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую сильную неловкость.
— Нет. Но я слышал о вас. Леди игрушка, которую Страж таскает по всем приемам, представляя своим фамильяром.
Обидную резкость его слов смягчает тон и общее выражение лица. Кажется, фэйри совсем не хотел меня обидеть, просто не пожелал скрывать жестокую правду.
Они все так обо мне думают?
— Вы не очень-то вежливы.
Он разводит руками:
— Это все отмечают, милое дитя. Мой недостаток — предпочитаю не лгать. За это меня и ценит княгиня.
— Княгиня? — я повторяю это рассеянно, без особого любопытства. Просто чтобы поддержать беседу. Так принято.
Элвин закончил свою речь, лысый фэйри кладет ему руку на плечо и тоже что-то говорит. Жаль, из-за музыки ничего не слышно.
Вот бы подкрасться поближе! Хотя бы в облике кошки.
— Я — Альпин леан Тиннайт, лейб-медик Северного двора. Но, вижу, вам неинтересно.
— О нет, — возражаю я, не отрывая взгляда от Элвина. — Очень интересно. Франческа Рино.
Лысый фэйри заканчивает говорить и чертит в воздухе над головой моего хозяина какой-то знак. На секунду тот вспыхивает и наливается серебристым светом, затем тает.
— Снимает, — с непонятным удовлетворением отметил Альпин. — Уже снял.
— А вы знаете, кто это? — я киваю на лысого.
— Конечно. Кто не знает повелителя Церы Марция Севруса?
Ох, теперь ясно, почему имя, вскользь упомянутое княгиней, показалось мне таким знакомым. Князь двора Оливы. Тот самый, которому Элвин обещал уничтожить культистов.
В этот момент музыка замолкает и распорядитель объявляет котильон.
— Не хотите потанцевать со мной, милое дитя?
— Потанцевать?
Элвин все еще на том конце зала, беседует с княгиней. Вот он наклоняется к ней, шепчет что-то на ухо, и она откидывает голову чуть назад, чтобы рассмеяться…
Им там весело.
— Ну да. Я приглашаю вас на котильон, — фэйри уже стоит рядом, перебирая ногами, как застоявшийся в стойле конь. — Или вам нравится скучать?
Я смотрю, как у стены выстраиваются пары для первого круга вальса, и встряхиваю головой, отчего снегоцвет в волосах рассыпает мелкие колючие искры:
— О, с удовольствием. Но предупреждаю: я ужасно танцую.
* * *
Я действительно ужасно танцую. Сказывается полное отсутствие практики. Да и мой партнер не слишком опытен. Зато он не склонен стесняться нашего общего неумения. Не похоже, чтобы ему вообще было свойственно стесняться. Альпин двигается, как и разговаривает, не особо заботясь о чужом мнении.
После первого вальсового круга танец разводит нас, чтобы снова свести чуть позже. Фэйри обнажает в улыбке длинные зубы. Он не красивый, но привлекательный. Без блистательного светского налета, чем-то неуловимо нелеп, и эта нелепость добавляет ему очарования среди слишком идеальных сородичей.
— Рино, — говорит он, поддерживая меня за талию. — Мне кажется, так называется страна на юго-западе.
— Да, это моя родина.
Я гадаю, сколько ему лет. По фэйри не поймешь. Лицо у Альпина гладкое, как у юноши, а глаза — старые. Бороды-усов нет, в куцей черной косичке ни одного седого волоса…
Фигуры становятся все сложнее. Я шагаю не с той ноги, не знаю, кому подать руку, в какую сторону повернуться, и от этого еще больше стесняюсь.
— Не надо так нервничать, милое дитя. Это — всего лишь танец.
Ему легко говорить «не нервничай». Ох, зачем я отказалась от уроков Элвина?
Взгляд снова натыкается на моего хозяина и княгиню. Теперь рядом с ними, на месте, где чуть раньше стоял Марций Севрус, находится беловолосый фэйри — стройный и гибкий. Косы по вискам и темные брови вразлет. Высокомерное лицо завораживает своей скульптурной красотой. В чертах его есть что-то неуловимо женственное: слишком округлый подбородок, мягкая линия щек, тонкий нос, но это не делает фэйри менее привлекательным, лишь добавляет сладкой внешности легкий налет порока.
Я уже успела понять, что среди фэйри почти не встретишь невзрачных и скучных. Они всегда или прекрасны, или невероятно уродливы, или просто необычны настолько, что все человеческие представления о красоте и уродстве равно теряют смысл.
Белокосый красив. И очень похож на княгиню.
Альпин ухмыляется с явным злорадством:
— О, какая драма сейчас начнется! Княгиня пригласила брата.
Котильон требует почти всего моего внимания, я лишь иногда успеваю бросить быстрый взгляд из-за плеча очередного партнера в другой конец зала, где разворачивается тихий скандал.
Тихий потому, что никто не повышает голоса, а музыка глушит слова. Знай я своего хозяина чуть хуже, могла бы подумать, что он ведет дружескую беседу.
Но я помню, каково это — когда он так зло щурит глаза и голос его становится опасно-ласковым, а насмешки разят больнее отравленных стрел.
Гремят скрипки, танцуют гости, а ссора на том конце залы набирает силу.
Танец снова приводит меня в объятия Альпина.
— Можете объяснить мне, что там происходит?
Как бы отвечая на мой вопрос, белокосый подходит ближе, чтобы ухватить Элвина за грудки и прошипеть ему что-то в лицо. Это смотрелось бы внушительно, не будь фэйри ниже моего хозяина на семь, а то и добрых десять дюймов.
А еще я замечаю, что головы всех не занятых в танце гостей и даже некоторых танцоров повернуты туда же, куда и моя. Даже музыканты то и дело, отрывая взгляд от нот, поглядывают в угол, где происходит размолвка. В воздухе повисло жадное предвкушение. Все ждут — чем же закончится ссора?
— Уверен, княгиня сделала это специально, — философски замечает фэйри над ухом. — Бал без небольшого скандала никогда не станет событием сезона. Не бойтесь, дитя, — мое встревоженное лицо откровенно веселит его. — Драки не будет. Княгиня не допустит, чтобы ей испортили бальную залу и распугали гостей.
Его слова не убеждают, но фэйри знает свой мир и свою повелительницу куда лучше меня. Танец уносит меня дальше по залу, а круг спустя на прежнем месте нет ни белокосого, ни княгини. Только Элвин. На лице мага читается такая явная досада, что я невольно втягиваю голову в плечи.
Все плохое когда-нибудь кончается, заканчивается и мой жалкий котильон. Альпин церемонно кланяется:
— Благодарю за доставленное удовольствие, леди.
Эти слова становятся последней каплей. Мне кажется, я слышу, как где-то вдалеке с негромким хрустальным звоном разбивается моя мечта об этом вечере. Безвозвратно.
Нет, не буду плакать. Не доставлю этим надутым снобам такого удовольствия.
— Зачем вы так? Знаю, что была скверной партнершей, но можно не издеваться?
Он озадаченно моргает:
— Простите, леди. Я не издеваюсь. Вы ужасно танцуете, это правда. Но наблюдать за вами — огромное удовольствие. Такие честные, чистые эмоции. К слову, вы зря переживаете за этого плохо воспитанного юношу — вашего хозяина. Поверьте, он вполне способен о себе позаботиться. Я бы скорее опасался за лорда-бурю, но княгиня не допустит повторной дуэли.
Его слова распаляют сплетницу во мне. Я так мало знаю о своем хозяине, а тут такая возможность. Поэтому, когда Альпин предлагает мне руку, я не протестую.
— Почему они враждуют?
Фэйри смеется:
— Вы умеете спросить. Точно не знает никто. На эту тему по двору гуляет масса слухов. Самый популярный — что лорд Стормур и лорд Элвин не поделили женщину.
— Какую женщину? — Знаю, что спрашивать об этом неправильно — какое мне дело до женщин Элвина? Но удержаться нет сил. Совсем.
— Тут версии расходятся. Чаще всего называют Милдред леан Кейтт из клана Детей Лунного Света. — Он останавливает официанта, снимает с подноса два бокала с вином и один протягивает мне: — Выпьем за новый год, леди? Пусть он будет таким же, как все предыдущие.
Элвин
Милдред леан Кейтт — не знаю, почему именно ее вспоминают, когда говорят о нашей со Стормуром дуэли. Милая глупышка. Золотые кудри, изящный носик и восхитительная грудь — большая, упругая, в россыпи мелких веснушек, с торчащими в разные стороны светло-кофейными сосками.
Признаться, грудь я помню лучше, чем лицо.
Я бросил ее через неделю. Просто не мог выносить тот бред, что она постоянно несла. И вернулся к Исе…
Я всегда к ней возвращался.
Помню, когда впервые встретил княгиню, показалось: нашел клад, настоящее сокровище. Прекрасна, как богиня, умна, как демон, великолепна во всем и всегда. И не ревнива! Женщина, которая не пытается тебя связать, окрутить, сесть на шею! Которой не нужно ничего, кроме секса. Неужели такое возможно не только в фантазиях?!
Как оказалось, у отношений без обязательств тоже есть своя изнанка. До знакомства с Исой я не знал ревности и подивился, насколько мерзкий у нее вкус, впервые увидев возле княгини одного из ее мальчиков…
Ладно, пустое. Не о том речь.
Сплетни не лгут, мы со Стормуром действительно не поделили женщину.
Я следил за тем, как лорд-буря ведет Ису в вальсе, и меня трясло от ярости, к которой примешивалась изрядная доля восхищения.
Стерва! Сыграно как по нотам. И появление Стормура, и дальнейший разговор.
Разумеется, я не стал молчать, когда увидел это надутое ничтожество с чистым личиком. Поинтересовался, когда красавчик успел потерять замечательную отметину, что я поставил ему в прошлый раз. А то, может, нужно подновить? Мне не сложно.
Он никогда не умел держать удар и сорвался в ответ. Все шло к повторной дуэли, о которой я втайне мечтал, но вмешалась Иса. Пригрозила мне изгнанием, Стормуру — что не будет с ним разговаривать. Я опомниться не успел, как она утащила его танцевать, оставив меня наблюдать за ними в бессильной ревности и злости.
Ожог, к слову, оказался на месте. Даже доктора фэйри не смогли до конца убрать отметину истинного пламени с фэйри льдов и туманов. Лорд-буря просто прикрыл ее иллюзией по случаю бала, чтобы не пялились.
Мелочь, а приятно.
Мне никогда не нравился братец Исы. Высокомерие — ладно, простительный грешок, сам порой им страдаю. Но у Стормура была подлая привычка пинать безответных. Еще он не гнушался возможностью очернить кого-то, просто так, между делом. И главное — брат Исы был труслив. При намеке на серьезный отпор всегда давал задний ход.
Меня он откровенно опасался, а я брезговал его трогать, пусть иной раз и хотелось. Брезговал и не хотел расстраивать княгиню. Помнил, какая нежная дружба связывает Ису с ее высокомерным братцем.
Угу… тогда я был наивен. Даже предположить не мог, насколько «нежная»…
Я все еще смотрел на них. Подмечал, почти против воли, не по-родственному тесные объятия, а воображение, на которое я никогда не жаловался, дорисовывало остальное.
А потом мне резко стало весело. Кто сказал, что в срежиссированной княгиней драме я обязан играть жалкую роль ревнивца?
Франческа
В малой гостиной нет ни души, оттого она кажется пугающе огромной. Здесь тихо. Не доносится музыка из бальной залы, не слышен смех и разговоры гостей из анфилады комнат.
Лиловые портьеры, сиреневая обивка дивана, обои на два тона светлей. Всей мебели — пара диванчиков, кресла и белый клавикорд с резной крышкой, инкрустированной золотом, в углу.
Пустота подавляет.
Я отдергиваю портьеру. На широченном — два с половиной фута, не меньше — подоконнике лежит полученная от княгини книга.
Ждет.
Оглаживаю переплет из темной кожи. По углам книги оттиснуты символы четырех стихий, а в центре — восьмилучевая звезда.
Символ Хаоса на своде законов фэйри. Так странно…
Я сбежала с приема. Не совсем сбежала — отлучилась. Все равно вечер безнадежно испорчен, так отчего бы не провести его остаток за книгой.
Можно устроиться на диванчике, но комната слишком большая для меня одной. И мне не нравится мысль, что в любой момент кто угодно может войти. Еще донесут Элвину, чем я занимаюсь.
Поэтому я, прихватив лампу, подбираю юбки и заползаю на подоконник. Портьера опускается, отделив меня от расфуфыренного и самодовольного мира фэйри. С другой стороны — оконное стекло. Огромное и невероятно прозрачное — без помутнений, без пузырьков воздуха. Можно подумать, преграды и вовсе не существует.
Я прилипаю носом к стеклу, рассматриваю темный двор в подтаявших сугробах. Сегодня уже первый день весны, а снег и не думает сходить. Как же холодно на севере…
— Прекрати!
Я вздрагиваю. Что это? Голоса из гостиной?
— Да ну? Что, правда просишь прекратить? — Элвин произносит это глумливо, с веселой яростью, от которой у меня мороз по коже. Хочется забиться в щелочку, стать совсем незаметной, невидимой.
Я, не дыша, приникаю к щели между стеной и портьерой.
— Еще скажи, что тебе не нравится. Задери платье!
Вцепляюсь зубами в ладонь, чтобы не пискнуть. Может, я заснула и мне снится кошмар?
— Не здесь, — говорит княгиня Иса, стоя на четвереньках.
Юбка ее платья волнами растеклась по мраморному полу. Голова высоко вздернута, потому что мой хозяин намотал волосы княгини на правую руку и теперь тянет, принуждая выгибать спину. Его колено упирается в спину фэйри.
— Кто угодно может войти…
— Тогда тебе лучше поторопиться, — ухмыляется Элвин, взмахивая хлыстом. — Мы же не хотим, чтобы гости застали княгиню в таком неудобном положении.
Умоляющий шепот:
— Ты ведь не сделаешь этого.
Он наклоняется и целует ее, потом медленно, едва касаясь, проводит кончиком хлыста вдоль обнаженной спины:
— Еще как сделаю. Давай, задирай платье.
Зажимая рот руками, я слежу за тем, как гордая, совершенная повелительница фэйри, всхлипывая, поднимает подол. Мелькает край нижней рубахи.
Она все еще стоит в унизительной позе на четвереньках, платье подтянуто к поясу, обнажая кружевные панталоны и ноги в белых шелковых чулках.
— Милые рюшечки, — говорит Элвин, медленно приспускает панталоны, гладит ягодицы, а потом резко взмахивает хлыстом. — Считай!
Это жутко, до невозможности жутко, но нет сил отвернуться. Меня словно заколдовали. В тишине слышен лишь свист хлыста, прерывающийся от слез голос отсчитывает удары, на алебастровой коже вспухают розовые отметины…
…Обжигающая боль от плети и злой голос отца: «Терпи, потаскуха!»
Дурнота рассеивает злые чары. Она находит внезапно и так сильна, что меня чуть не выворачивает прямо здесь. Не будь так страшно, я бы не сдержалась. Отворачиваюсь к стене, дышу медленно, глубоко, пытаясь удержать выпитое вино и легкий ужин, а из-за портьеры все так слышен свист хлыста и дрожащий женский голос, отсчитывающий удары…
Что-то горячее капает мне на руку. И снова, с другой стороны. Почему я плачу?
Безмолвно всхлипываю, сдерживая рыдания. Рядом, за шторой, в голос всхлипывает Иса:
— Двадцать.
— Хватит, — он тянет ее за волосы, принуждая подняться. Отбрасывает хлыст, целует и медленно расшнуровывает лиф платья.
— Можно я…
— Нельзя, — он подсаживает ее на подоконник напротив. Я мысленно вздрагиваю. Он сек не до крови, но все равно должно быть больно. Я помню, каково оно — сидеть сразу после порки…
Ничего, ничегошеньки не понимаю, потому что княгиня по доброй воле целует руку, которая только что наказывала ее, а потом обнимает и ласкает своего мучителя, пока он стягивает лиф ее платья и задирает юбки.
— Да сними ты уже эти проклятые панталоны!
Белая кружевная тряпочка соскальзывает вниз. Снова отворачиваюсь. Не хочу этого видеть! Не хочу ничего знать об этой мерзости!
…Запах браги и пота, хриплое дыхание и боль…
Иса стонет, сперва тихо, потом все громче, в голос. Затыкаю уши, но от ее стонов и всхлипов не избавиться, они вонзаются в мозг раскаленной иглой.
Хочу сбежать, исчезнуть…
Жалобный женский вскрик, чуть позже тяжелый выдох мужчины.
Тихое:
— Отпусти меня. Сюда могут войти.
Его голос звучит почти нежно:
— Ты же любишь рисковать. Наслаждайся.
Пауза. Шорохи. Шелест одежды.
— Не надевай.
— Это уже слишком, милый.
— Да ладно, кто узнает?
Смех.
Стук двери, и я остаюсь одна в комнате, чтобы выплакать свой ужас, отвращение и разочарование.
Intermedius
Фергус
Чад с кухни мешался с запахом дешевого эля, чеснока и человеческого пота. Выкрики, ругань и грубый хохот, гомон человеческих голосов. Такой привычный и даже родной для завсегдатаев «Старой клячи» гвалт.
Заведение папаши Бриггера — лучший трактир на сэнтшимской дороге — славилось демократичностью. Сюда захаживали вилланы из соседских деревенек, останавливались заезжие купцы, а иной раз и джентри.[25] Сюда же из ближайшего — всего-то в получасе конного пути — Эсмура заглядывали виртуозы отмычки и кинжала. Здесь равно привечали любителей почесать язык и кулаки…
А еще здесь играли.
Играли весело, азартно — в карты да покер на костях.
И пили эль чуть позже. Победители — воздавая должное доброте леди Удачи. Проигравшие — оплакивая ее немилость. Пили, закусывали жареными колбасками и сплетничали.
— Слышали? Граф Майтлтон-то женился! — нервный плешивый мужичок, сообщивший эту новость собеседникам, приложился к кружке и захихикал. — Привез невесту ажно из самой Разенны, ближе не нашлося. Рыжая и на сносях. Будут в Гринберри Манор теперича рыжие лорды. — Он сделал глоток из кружки и громко, одобрительно рыгнул, как бы показывал, что всецело поддерживает желание своего господина заиметь наследника. — Лорд Грегори, как увидел ее, говорят… ик… вызверился, что твоя собака. Он, сталбыть, думал — брат так и помрет бесчадным.
Рассуждениям внимала пара таких же потасканных забулдыжек. Никогда не встречавшие вживую своего графа, вилланы проявляли понятный интерес к первому человеку графства Сэнтшим и его наследнику.
Да и кого еще обсуждать за кружкой эля промозглым вечером в начале весны? Соседей да господ.
— Оно и лучше будет, — сплюнув ореховую шелуху на пол, сказал один из вилланов. — Паскудный человек он, лорд Грегори, не чета своему брату, храни Тефида графа Генри.
Это пожелание было прервано разгоревшейся в углу картежников перепалкой. Мужчина с испитым лицом брызгал слюной и тряс за грудки соперника, обвиняя того в жульничестве и применении магии. Обвиняемый — темноволосый красавчик театрально-зловещей внешности — кривил алые губы и отворачивал лицо с подчеркнутой брезгливостью.
— Ишь, какой прилизанный. Из этих, штоль? — откомментировал внешность обвиняемого мужичок, только что рассуждавший о семейном счастье графа.
— Побьют, — веско подытожил его приятель-виллан. И снова сплюнул на пол шелуху от ореха.
Скандал меж тем нарастал. Красавчик нервно вздрагивал, закатывал глаза, всем своим видом давая понять, как страдает его чувствительная натура от такого нелюбезного обращения. И в тот момент, когда по всем законам жанра кулак обманутого картежника должен был познакомиться с лицом плута, с молчаливого одобрения прочих посетителей трактира за спиной обвиняемого выросли два амбала.
— Остынь, — сказал один из них сиплым голосом и выразительно похрустел костяшками пальцев. — Чего гудишь?
Обвинитель резко сник, выпустил край рубахи. Посетители, поняв, что драки не будет, вернулись к своим делам. А победитель встал, показушно отряхнул слегка пострадавший во время спора костюм и направился к выходу.
— Нет, ну братцы, что же это делается! — возопил пострадавший, сообразив, что жертва удаляется небитой. Теперь он вещал, обращаясь ко всему трактиру разом. — Среди бела дня, при всем честном народе шулер обыгрывает вольного йомена, а никто и слова ни скажет?
— Не скажет, — меланхолично подтвердил виллан, доставая из кармана очередной орешек. — Дурных нема связываться. Был бы один…
Но судьба сегодня словно задалась целью оспорить слова горе-предсказателя. Не успела отзвучать жалоба, как на пороге залы для знатных посетителей возникло новое действующее лицо драмы.
При его появлении зал замолк как-то сам собой.
— Шулер? — альбинос в костюме знатного лорда обвел взглядом притихший зал. — Не люблю дерьмовых шулеров.
Магическим ударом темноволосого впечатало в стену. Распластанный по ней, он тщетно трепыхался, пытаясь вырваться из невидимых тисков. Бросившийся на его защиту первый громила пролетел через всю залу и вынес спиной дверь. Второй последовал за ним. Альбинос криво ухмыльнулся, прошел через зал ко все так же висящему, словно распятому на стене, мошеннику.
— У нас, в Дакии, — сказал он задумчиво, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из присутствующих, — ублюдочным шулерам рубят пальцы. Рубят и прижигают.
А потом медленно и с видимым удовольствием начал ломать жертве пальцы. По одному.
После первого же перелома темноволосый заголосил и принялся умолять доброго сэра о пощаде:
— Я не шулер, ваша милость, — скулил он, с ужасом посматривая на вывернутый под неестественным углом палец. — Этот придурок просто проигрывать не умеет.
Фраза привела альбиноса в невообразимую ярость.
— Не ври, сссука, — прошипел он в лицо жертве и сломал сразу два пальца.
На восьмом переломе красавчик потерял сознание от боли, но альбинос методично довел дело до конца, после чего плюнул на сползшее по стенке тело и ушел обратно в зал для знатных посетителей, так и не удостоив остальную трактирную публику даже мимолетным взглядом.
— Однако… — глубокомысленно заметил виллан, нарушив все еще стоявшую после ухода альбиноса тишину.
Подтверждая эту философскую мысль, его собутыльник громко икнул.
* * *
— Впечатляет.
Альбинос оторвался от гусиной ноги, чтобы смерить взглядом посмевшего подсесть к нему наглеца.
— Чего тебе, горбатенький?
— Хотел выразить искреннее восхищение вашими воспитательными методами, мой друг. Должно быть, вы питаете большую нелюбовь к шулерам.
— Ненавижу, — коротко буркнул маг. И зачавкал, уделяя внимание отменно прожаренной птице.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, мой друг, но вы — Фергус Дакийский, двенадцатый Страж.
Теперь альбинос посмотрел на случайного собеседника куда более пристально. Взгляд скользнул по костюму — дорогой, из превосходной ткани, расшит золотом. Остановился на крупном перстне с рубином на указательном пальце гостя, перешел на другой перстень, на соседнем пальце, с печаткой в виде геральдического льва.
— Я-то да. А ты что за гусь? — с этими словами Фергус Дакийский снова отдал все внимание гусю первому. Жареному.
— О, мой могущественный друг, — многозначительно улыбнулся горбун. — Вы, как и любой другой маг, без сомнения, слышали обо мне. Но это не так важно. Куда важнее, что у меня есть предложение…