Глава 13. Принятый вызов

Элвин

В камине потрескивали дрова, по комнате плыл аромат глинтвейна. Я смотрел на Джаниса и прикидывал, стоит ли рассказывать брату о странной слабости, посетившей меня во время схватки.

Признаваться в ней было несколько неловко. Ну, примерно как если оказался несостоятелен с женщиной. Точно не тот эпизод жизни, которым станешь похваляться перед друзьями.

Слабость, кстати, так никуда и не ушла. Я по-прежнему ощущал себя вымотанным. Не обессиленным до последней степени, как было после уничтожения армии Фреццо. Просто здорово уставшим. Словно весь день выкладывался и творил сложные заклятия.

— Завтра ему будет плохо. Как с похмелья. Я попробую уговорить его уехать.

— Думаешь, получится? Он не вернется с полпути, подумав, что его тут обидели?

— Получится, — Джанис потянулся к чаше и с удовольствием вдохнул пряный запах. — Потому что я поеду с Фергусом.

— Что, даже на бал не останешься?

— Я не любитель танцев, ты же знаешь.

Знаю. Братец всегда считал светские развлечения невыносимо скучными. И умел избегать нелюбимых занятий с непостижимым для меня изяществом, не наживая врагов и не вызывая неприязни.

Талант! Даже Гайлс не всегда мог принудить его участвовать в своих мерзких развлечениях.

— А как же твоя аудиенция у Валы?

Он мягко улыбнулся, не разжимая губ:

— А кто сказал, что я ее не получил? Не ты один выиграл сегодня все, что хотел, — он продемонстрировал осколок горного хрусталя, похожий на кусок голубого льда, — зарок князя Трудгельмира. — Еду в Хансинор на встречу с пророчицей.

— Как тебе это удается? — с досадой спросил я.

— Что именно? Выигрывать в карты?

— Да нет. Вот ты правильно подметил — я играл, на что хотел. И получил это. Только в придачу еще мешок неприятностей. А ты обстряпал все тихо, скромно и без последствий.

Он сделал глоток:

— Мир безгранично щедр. Он каждому дает то, чего тот желает.

— Опять философия. Это не ко мне.

— Не хочешь — не буду. Но ты, при всем своем затворничестве, обожаешь внимание. Все эти эффектные жесты… Думаю, поэтому вы с Мэй все время ругаетесь. Она тоже жить без него не может.

— Ну спасибо. Еще бы с Фергусом сравнил.

— Могу с Фергусом. Что ты, что он: когда вам больно, начинаете сеять хаос и причинять боль всем вокруг, без разбору.

— Так! Хватит!

— Хорошо. Кстати, что это за игрушка у тебя на поясе?

— Эта? — я отцепил рог, окованный потемневшим серебром, и передал ему. — Горн Проклятых. Выпросил у Мартина.

— О, я слышал о нем, — его пальцы ловко пробежались по гравировке. — Очень древняя вещь.

— Но довольно бесполезная.

— Не скажи.

— Погоди, разве легенды врут, что севший на корабль уже никогда не вернется в мир живых?

— Кто сказал тебе такую ерунду?

Я почувствовал, что краснею под его насмешливым взглядом:

— Извини. Врать не буду, мои источники — бабкины сказки. Никогда всерьез не занимался вопросом. Ты знаешь больше?

— Знаю.

— Расскажешь?

Джанис снова отхлебнул и погрузился в молчание. Он молчал так долго, что я уже начал сомневаться, слышал ли он мой вопрос.

— Не хочешь, не… — начал я, но брат перебил меня.

— Он принадлежал Гунтару Меднобородому. Вряд ли ты слышал это имя.

О, я не просто слышал о Гунтаре. Пришлось сделать глоток, чтобы скрыть улыбку.

У нас не принято рассказывать, кем мы были до того, как мир людей отрекся от нас. Кто-то не помнит, кто-то мечтает забыть. И все старательно делают вид, что прошлого никогда не существовало.

Но я помнил свое детство, когда меня звали иначе. Оно впечаталось в память раскаленным тавро, и годы бессильны были вытравить его.

— Легендарный конунг и скальд, прародитель династии ундландских королей. Серьезный был парень, настоящий пират.

Он кивнул:

— Ты знаешь легенду о его смерти?

— Не совсем.

То ли я не запомнил подробностей, то ли в семейных преданиях история смерти меднобородого пращура всегда стыдливо опускалась.

— Это грустная легенда о предательстве и мести.

— Давай уже, не томи.

Брат последовал призыву и начал рассказывать. С выражением, чуть нараспев, как ярмарочный сказитель:

— Полосатых парусов Гунтара одинаково боялись на берегах Янтарного океана и Срединного моря. Он водил за собой девять кораблей, и каждый воин на каждом корабле давал великий грунд верности своему конунгу. Ты ведь знаешь, что такое грунд?

Я знал. И слишком хорошо знал цену пустым обещаниям.

— Но он состарился, и удача отвернулась. Год за годом добычи становилось все меньше, а раненых и убитых — все больше. Сложнее было набирать новых людей. В одной из битв Гунтар потерял все свои корабли, кроме одного, последнего, на котором скрылся. Такое бывает, везение пирата изменчивей портовой девки. Команда стала роптать, виня конунга. Они выбрали нового капитана, а Меднобородого высадили на скалистом островке, где гнездились только чайки. Он умер от голода, и говорят, что когда его нашли, у трупа были обглоданы пальцы до кости.

— Это все весело. Особенно деталь с пальцами. А что насчет горна?

— Перед смертью Гунтар проклял предателей. Говорят, он начертил проклятье собственной кровью на этом горне. Отныне нарушившие грунд обречены скитаться на своем корабле между жизнью и не-жизнью. Еда их — Голод, питье — Жажда, постель — Усталость. Навсегда и до скончания времен.

Легенды моей родины всегда такие суровые.

— Звучит довольно жутко. А при чем тут горн?

Джанис сделал большой глоток из почти остывшей чаши, покатал вино на языке:

— Кто воспользуется горном, может вызвать этот корабль. Он нигде и везде, ему нет преград. Можно приказать отвезти тебя куда угодно — было бы море. Широкие реки тоже подойдут. А знаешь, что самое интересное? Есть мнение, что проклятие до сих пор в силе. Любой, нарушивший грунд, после смерти обречен стать частью команды. Так что я бы поостерегся.

Эта обмолвка была как удар в живот — один из тех, после которых сгибаешься и пытаешься вдохнуть, но ни гриска не получается. Пришлось отвернуться, чтобы Джанис не заподозрил неладное по моему лицу.

Если это правда, значит…

— Сомневаюсь, что подобное можно устроить на одних рунах, — пренебрежительно протянул я.

Голос не дрогнул.

— Не знаю, Элвин. Он был сильный маг, просто любил работать через руны. И очень скверно умер. Если легенды не врут о силе Гунтара, могут не врать и насчет проклятья.

— Значит, у меня теперь есть личный корабль и команда. Можно наладить торговлю с Востоком.

— А вот теперь мы переходим к твоему вопросу о шансах на возвращение. Здесь все еще хитрее, потому что в теории там, где плавает корабль, нет не только пространства, но и времени. И путешествие должно быть мгновенным.

— Звучит уж слишком хорошо. В чем подвох?

— В том, что севший на него должен иметь якорь.

— Якорь?

— Что-то, что держит его в этой жизни. Важное дело. Обязательства. Близкие люди, которые любят, помнят и ждут. Без якоря корабль унесет в безвременье, где он будет блуждать, пока другой безумец не воспользуется горном. Это может занять день, год или столетие.

Я засмеялся:

— Погоди, если горн у хозяина, а хозяин на корабле, то как кто-то другой может им воспользоваться?

— А вот тут, — Джанис назидательно поднял палец, — и есть настоящий магический парадокс. Из тех, которые вообще непонятно, как решать. Потому, что согласно проклятию горн — якорь, который держит корабль и всех мертвецов. И, чтобы проклятье действовало, он должен оставаться в этом мире. По поводу того, как это все работает, у меня есть любопытная теория, задействующая созданную мною модель пространства-времени. Но, чтобы я ее вкратце объяснил тебе, потребуется неделя времени.

Я допил вино и понял, что злюсь. На себя в первую очередь. Пока я развлекаюсь и волочусь за бабами, Джанис занимается чем-то настоящим. Почему я так не могу?

Потому, что мне не так чтобы очень интересна природа бытия. Не настолько, чтобы тратить время, пытаясь ее постичь. А еще я не люблю заумные теоретические выкладки и сложные модели.

Нет, все понятно — моя жизнь наполнена тем, что я сам в нее привнес, никто, кроме меня самого, не виноват, что в ней столько ерунды и хлама. Просто я внезапно ощутил себя калекой, которому невзначай напомнили о его уродстве.

Мы помолчали. Джанис подкинул в огонь пару поленьев.

Ладно, это умник у нас — теоретик, постигающий природу магии. Так же, как Августа — маньяк, влюбленный в магию жизни, Фергус — пьяница и бестолочь, Мартин — политик, а Мэй — тупая кокетка. У каждого свое место в этом мире. Я вот — бездельник, трепло и циник. Между прочим, роль тоже по-своему очень непростая, требующая недюжинных способностей.

Готов спорить, Джанис никогда не сумеет так эпично и бездарно профукать свою жизнь, как это делаю я. Чем не особый талант?

Франческа

Прихожу в себя кошкой.

Прильнувшей к полу кошкой на четырех легких лапах. Маленькая Фран внюхивается в следы, в остатки запаха и возмущенно чихает. Ей тоже не нравится Дориан Таф. И не только потому, что он нас связал.

Меня. Маленькая Фран свободна, и я свободна вместе с ней.

Вместе с ней я крадусь по чужому дому. Чутье рассказывает, что маг в комнате дальше по коридору. Отсвет свечей мелькает в щели — Дориан Таф не спит. Из-за двери тянет кожей, бумагой, чернилами и сургучом. Не спальня. Кабинет или библиотека.

Запахи ведут дальше, на кухню — сейчас ночь, там темно и пусто, очаг остыл, продукты убраны в погреб. Но я пришла сюда не за едой.

Ножи на подставке у стола. Игривый толчок плечом — и они падают с негромким стуком.

Я пережидаю томительную паузу — никто не приходит проверить, отчего на кухне ночью падают ножи. Значит, можно дальше.

Можно возвращаться…

Стать снова человеком — неприятно. Руки и ноги по-прежнему связаны. Уходит знание о мире — такое ценное для меня сейчас. Я больше не могу слышать и чуять приближение опасного, сумасшедшего мистера Тафа.

Зато я снова могу мыслить и чувствовать как обычный человек. И первейшие чувства, что посещают меня, — негодование и стыд.

Вот ведь дура! Размечталась, сбежит она от Элвина, как же. Боги, как я могла нанять этого психа Дориана и не заметить, насколько он странный?! Ведь знала, что коллеги сторонятся его, что не желают иметь дела лишний раз. Почему это меня не насторожило?

…Потому, что я отчаялась.

Да, отчаялась. Все приличные маги Рондомиона уже отказались помочь моей беде.

Не переставая мысленно костерить и фанатичного Дориана Тафа, и себя за то, что не разглядела вовремя его неуравновешенности, я шарю за спиной связанными руками и наконец нащупываю нож. Он великолепно заточен — большая удача, которая оборачивается неприятностью. Поначалу у меня никак не получается наставить лезвие на веревки. Клинок ложится мимо, оставляя на коже кровавые порезы.

Запах крови. Суматошный стук сердца. Страх, что кто-то войдет раньше, чем я успею разделаться со своими путами.

Выпачканный в крови нож держать сложнее, я вцепляюсь в него, но он выскальзывает и падает. И я, вспоминая все слышанные от Элвина ругательства, ищу его впотьмах. И снова пытаюсь приладить к веревке.

Наконец мне удается перепилить путы. С веревкой на ногах разобраться куда проще.

Я слизываю кровь с запястий. Останутся царапины, и Элвин их обязательно заметит. Что бы соврать ему, чтобы поверил?

С ножом в руке я крадусь по дому мага. Он кажется заснувшим, но это — обманка, иллюзия. Спят лишь слуги, опасный хозяин бодрствует.

Наверное, я могла бы сбежать в облике Маленькой Фран. Выскользнуть сквозь неплотно задвинутое окно на первом этаже, забрать свою лошадь — я оставила ее в трактире чуть дальше по улице. И вернуться в башню, пока не поздно. Если повезет, успею раньше Элвина.

Не вернусь. Не хочу потом шарахаться от своей тени и бояться, что мистер Таф вернется за мной.

Поэтому я приникаю к замочной скважине. Дориан Таф сидит за столом. Что-то пишет. Он кажется совсем поглощенным своим занятием.

У мага радивые слуги — хорошо следят за домом. Половицы почти не скрипят, на полу идеальная чистота, и, когда я надавливаю на ручку, дверь открывается без скрипа.

В узкую щель просачиваюсь уже не я, но Маленькая Фран. Створка за спиной остается приоткрыта, ворвавшийся в комнату ветерок колышет пламя свечей, и я замираю от ужаса. Ему достаточно обернуться…

Не оборачивается. Слишком занят работой.

Крадусь почти не дыша, бесшумно. Я — кошка, меня здесь нет.

Маг одышливо сопит над листом бумаги, не замечая ничего вокруг. Он не видит, как я за его спиной превращаюсь обратно в человека, как прихватываю с низенького комода тяжелую медную курильницу, отлитую в виде черепахи. Она пуста, не тлеют угли на дне, и это моя удача.

Страшно. А вдруг — обернется? Увидит меня. Всклокоченную, с окровавленным ножом в одной руке и курильницей в другой.

…А нож только мешает. Положить бы его, но боюсь не суметь сделать это бесшумно.

В последний миг что-то настораживает Дориана. Он вскидывает голову, и я бью его курильницей в висок.

Элвин

Джанис давно отправился спать, и дрова в камине почти прогорели, а я все сидел, глядя в огонь. Остатки глинтвейна на дне кувшина остыли. Я вылил их в чашу, подогрел одним движением — машинально, не думая, что делаю.

Сам того не желая, брат подкинул мне пищи для размышлений.

Корабль клятвопреступников… посмертие подлецу, нарушившему грунд.

Может ли это быть правдой?

Корабль… и якорь. Есть ли у меня якорь?

И стоит ли та давняя, забытая история такого риска?

Мой якорь… Клятва Стража, родственники, долги и обязательства… Иса наконец. Хватит ли этого всего, чтобы вернуться? Или лучше не рисковать?

Проклятье, эта легенда разворошила то, что я считал давно похороненным и забытым. Эксгумация трупа — поганое занятие, если ты не маг Смерти, мертвецы скверно пахнут, в них копошатся черви, да и гниющая плоть — зрелище на любителя. Так чего ради? Просто убедиться в том, в чем я и так почти уверен?

Первый порыв схватить горн и немедленно отправиться к морю уже схлынул. Впереди новогодний бал, да и Франческа не поймет, если я вот так возьму и исчезну.

Франческа… еще одна причина подумать перед тем, как взывать к древнему проклятию. Что станет с девчонкой, если я не вернусь из плаванья?

Нет, надо сделать все по-умному. Закончить дела. Снять гейс. Освободить девчонку — боги, как же не хочется этого делать! Или не освобождать? Упросить Джаниса — пусть позаботится о ней, если я не вернусь. Женщине слишком трудно выжить одной, без мужской защиты, что в человеческой половине мира, что на Изнанке. И я не хочу, чтобы она снова попала под опеку изверга папаши. Тот, чего доброго, опять попробует расплатиться ею за какую-нибудь архинужную для блага герцогства дрянь. Выдаст замуж в обмен на беспошлинный ввоз товаров или военный договор.

При мысли о возможном замужестве Франчески я почувствовал такую ярость, что сам удивился. Даже протрезвел.

Может, ну его к Черной, проклятый корабль? Моя жизнь налажена, прошлое гниет в могиле. Я отказался от имени, титула и королевства — это было легко. Я даже от мести смог отказаться. Нужно поставить точку. Закрыть для себя эту страницу — раз и навсегда.

Закрою. Сразу, как только получу ответы.

Остатки вина горчили от специй, и я выплеснул их в камин.

Франческа

Я не зря столько времени провела рядом с Элвином, лелея мысли о мести. Спрашивала, слушала и запоминала.

Не бывает лишнего знания.

Когда Дориан Таф приходит в себя, он связан, словно гусак, фаршированный черносливом, — традиционное блюдо далриадцев на Мидст. Я плохо умею вязать людей, поэтому постаралась от души, намотав веревку в три слоя. Чтобы он случайно не освободился сам.

И к креслу его на всякий случай привязала.

В рот магу я натолкала мятой бумаги и тряпок. И тоже завязала сверху веревкой, чтобы не выплюнул. А руки…

С руками было сложнее всего. Но я уже думала раньше, как бы связать человека, чтобы он совсем не мог шевельнуть пальцами. И даже придумала.

Да, я знала, что с Элвином у меня это не получится. Но мечтать не запретишь.

Пальцы к пальцам. Ладонь к ладони. И руки к телу.

Маг спеленут, как младенец, и я усмехаюсь совсем элвиновской ухмылкой прежде, чем вылить ему на голову уже остывший отвар из кружки, стоявшей на столе.

Теперь у него становится прежалкий вид. Зеленоватые потеки отвара на лице, струйка крови из раны на голове, а в волосах запутались кусочки трав.

Но я недостаточно милосердна, чтобы жалеть его сейчас.

— Доброй ночи, Дориан, — первое, что он слышит, разлепив глаза. — Разве тебе не говорили, что целовать девушку против ее воли — дурной тон, — я осекаюсь.

Потому что интонации, с которыми я произношу эти слова, один в один как у Элвина, когда он зол и собирается назначить мне наказание.

Ужас какой! Я же не стану похожей на него только потому, что через меня прошла его сила?

Нет, я часто завидую самоуверенности своего хозяина, его способности всегда выигрывать. Но если обрести их означает утратить себя, я не готова платить такую цену.

Расспросить бы этого Дориана. Узнать больше про мою с Элвином связь, про магию ошейника.

Нельзя. Сейчас он мой пленник, но стоит мне вынуть кляп, как роли поменяются.

«Кроме связывания, хорошо помогает боль. Чем сильнее, тем лучше. При ней трудно держать концентрацию, — как наяву звучит в ушах насмешливый голос моего хозяина. — Лучше всего — ожоги. Это адски больно, особенно если раскаленным железом. Вы запоминайте, запоминайте, сеньорита. Вдруг пригодится. Можете даже записать, мне не жалко. Глядишь, вам еще представится случай проверить знание на моей несчастной шкуре».

Совсем рядом потрескивает фитиль свечи. Можно нагреть лезвие ножа и…

Нет! Я не буду пытать человека только потому, что мне нужны ответы. Защитить себя — одно. А мучить живое существо — совсем другое.

Медный шар, который маг принес прежде, чем использовать меня таким омерзительным, противоестественным образом, сейчас лежит на столе в распахнутой шкатулке из красного дерева. Он слегка светится и даже словно источает силу.

Ту самую чужую силу, что прошла сквозь меня.

— Это все было, чтобы зарядить эту штуку? Вот зачем ты это сделал? Кивни, если правда!

Он молчит, и я показываю ему нож.

— Кивни, — повторяю я, снова копируя тон Элвина. Когда хозяин так начинает разговаривать со мной, хочется стать даже не кошкой — мышью, чтобы забиться под шкаф.

Дориан кивает.

— Тогда можно сказать, что это — воровство. У меня. И моего хозяина, — я резко захлопываю крышку шкатулки. — Я забираю украденное назад.

Глаза мага расширяются, он мычит и бьется в путах так, что я пугаюсь и поднимаю курильницу, чтобы оглушить его снова.

— Сиди смирно!

Он затихает. А я думаю — вот что теперь делать с ним? И со всей этой ситуацией?

Совершенно непонятно.

Рассказать Элвину? Он, конечно, разберется с Дорианом, он с чем угодно может разобраться. Но потом мне же и влетит, ой как влетит за попытку побега. Даже если я навру, что Дориан напал на меня на улице и похитил, правда может всплыть.

А если и не всплывет, одну на улицу Элвин меня больше не выпустит.

Нет, нельзя ему говорить. Я должна сама разобраться, раз уж впуталась в это дело.

— Я не буду убивать тебя. Оставлю в таком виде. Завтра слуги найдут тебя и развяжут. Но у тебе только сутки, Дориан. Завтра вечером я расскажу все своему хозяину. И если у тебя есть хоть капля благоразумия, ты успеешь уехать из Рондомиона за эти сутки. Ты меня понял?

Он снова мычит и кивает.

Надо бы сделать что-то яркое на прощание. Порезать ножом слегка или хотя бы дать ему пощечину. Подкрепить свою угрозу. Чтобы запомнил. Чтобы испугался.

Но я словно вижу себя со стороны, и руки опускаются. Издеваться над связанным — низко. Не буду этого делать.

— Прощай, Дориан.

Задуваю свечи и оставляю его одного в темноте.

* * *

У башни река, извиваясь, делает резкий поворот и выныривает из-под ноздреватого льда. Здесь, на быстрине, Темес не замерзает никогда.

…Как я удивилась, когда впервые увидела лед на речке два с половиной месяца назад.

Спешиваюсь. Сыро, и холод пробирает до кости. Завтра, вернее, уже сегодня — шестой час утра, последний зимний день.

…А потом новый год и бал.

Я оглядываюсь на прошедший год.

Знакомство с Лоренцо. Долгие влюбленные взгляды, тайные поцелуи, запретный и потому томительно-сладкий роман. Известие о помолвке, побег. Смерть мужа, позор возвращения, азартная игра в кошки-мышки с заезжим магом. И вдруг открытие правды о Риккардо и ужасное служение Черной в забытом храме.

Иной человек и за всю жизнь не познает такого, что я вкусила за эти короткие месяцы. Но судьба не думала останавливаться. Шутка над шутником, война и огненный вихрь, в котором сгорели армия Чезере Фреццо и мое прошлое.

Дорога, насилие, ошейник, ненависть, Рондомион, моя кошачья половина.

Элвин…

Сложный, безумный год. Но я заканчиваю его победительницей.

Смогла постоять за себя, сама разобралась с обидчиком, без вмешательства мужчин. Это ли не доказательство, что я стала сильнее? Что мои желания — не пустой звук и сама я не просто жертва, не безвольная игрушка?

Не смогла сбежать — и к лучшему. Нельзя всю жизнь бегать и скрываться. Если моя судьба, мой вызов ждут в Рондомионе, я встречу их лицом к лицу, как полагается дочери герцога.

Рано или поздно я заберу свою свободу.

Быть может, я напрасно пыталась сделать это за спиной Элвина, вопреки его воле? Он — не такой мерзавец, как сам о себе думает. Должно быть, когда-то давно кто-то или что-то ранило моего хозяина, и он закрылся от мира.

А если так, мое доброе отношение сможет пробудить и отогреть его. Хоть отчасти.

И он сам даст мне свободу.

Встряхиваю головой. Это будет позже. А пока впереди новый год. И бал во дворце княгини фэйри, на Изнанке мира.

Я подхожу к обрыву. Там, где кончается припорошенный снегом берег, начинается сырая тьма. Если заглянуть в нее, можно увидеть, как внизу свет месяца пляшет в переливах водных струй.

Громко булькнув на прощание, шкатулка из красного дерева уходит в воду.

Intermedius

Джованни

По заброшенному дому плыл запах — дурманящий, чуть сладковатый, вкрадчивый. Он приходил с тонкой струйкой дыма, тайком, исподволь, чтобы забрать разум. В детстве Джованни так и представлял себе эти струйки из курильниц — ядовитыми змеями. Сети, тенёты — опутают, утянут на самое дно, где рыбами ходят уродливые желания.

…А мать показывала, как правильно толочь высушенные стебли и листья, в какой пропорции мешать с липкой темно-зеленой смолкой, как лепить маленькие круглые шарики. И все рассказывала, как называется каждое растение и в какую пору его нужно собирать и как готовить, чтобы несло силу…

И еще рассказывала истории. Как Хозяйка Жизни и Смерти создала мир и Четырех владык стихий себе в помощь. Как правила возлюбленным своим творением, возрождаясь в человеческом теле, — правила справедливо и мудро. Как Четверо в неумеренной жажде власти предали свою создательницу, пошли войной и изгнали, пусть и сами полегли в битве. Как их последователи убивали служителей Хозяйки и рушили ее храмы. Как однажды Она возродится и вознаградит своих верных служителей.

Странные сказки его детства…

Однажды он спросил у матери — почему эти травы. Датура — ядовитая дрянь, что лучше и не трогать лишний раз. Или сальвия — ароматная, чуть сладковатая, от которой приходят странные видения. И смола хаиши, после нее впадаешь в буйство и не можешь спать сутками.

«Так надо», — ответила Изабелла, повернув лицо. На безупречной оливковой коже нарывами выделялись первые чешуйки — предвестники будущего уродства.

Еще надо было учить гимны. И, таясь от соседей, выбираться из дома ночью, чтобы, вернувшись под утро, прятать заляпанные воском и кровью балахоны…

Иногда он спрашивал себя — когда страх и отвращение полностью вытеснили любовь?

В тот день, когда она на его глазах заколола на алтаре щенка — смешного, толстолапого, с обвисшими ушами и влажным носом? Нет, тогда он еще любил ее. Рыдал, умолял остановиться, но любил.

И в тот день, когда она обняла его на прощание, отправив в поместье Риччи, он еще любил ее, пусть Хаос уже оставил на ней метку — люди на улице шарахались и крестились, если сеньора Вимано проходила без маски.

Возможно, это случилось, когда он вернулся два года спустя и увидел, как она изменилась? Не только внешне.

Тогда все как-то резко изменилось.

Пятерка людей в балахонах в подвале затянула знакомый с детства гимн. Хвалебная песнь во славу небес и вод, но слова заставят побледнеть любого честного квартерианца.

У Черной нет своих гимнов. Только краденые.

В груди что-то болезненно трепыхнулось, отзываясь на голоса. Почти против воли он мысленно повторял строфу за строфой, чувствуя, как дрожат незримые потоки силы над тайным храмом Хаоса.

…Про гимны он тоже спрашивал. Почему они такие. Мать не объяснила. Не знала.

Видят боги, Джованни пытался. Чувствуя в душе тихий, тайный зов искуса, зов Хаоса, он отправился не в Рондомион, откуда не могло быть возврата. Он выбрал Маджарат, где не знал никого.

И его никто не знал.

Кривые улочки, выцветшие краски, на склонах гор высохшие стволы олив и колючий маквис. Маленькое княжество у кромки Великого океана.

Белое беспощадное солнце и контрастные тени — чернильной тьмой, в Маджарате не было места полутонам. Камень стен и мостовой, заборы… Ни деревца, ни травинки. Ставни здесь днем закрывали наглухо, отгораживаясь от жестокого солнца, и оттого каждый дом казался неприветливой крепостью — проходи мимо, не смей смотреть и стучаться. Так же неприветливы и закрыты были лица маджаратцев — узкие, с крупными подбородками и прямыми длинными носами. И храмы, на каждом углу храмы. Святые обители с реликвиями, сотни паломников, запах йода от моря да жалобные крики чаек.

Здесь, вдалеке от прошлого и Ордена, он надеялся обрести освобождение. Посеянный матерью голод, тоска по могуществу снедали изнутри, обещали исполнение всех желаний. Приоткрытая дверь к собственным потайным мечтам, что манили и пугали.

Джованни боялся бывших соратников. Но куда больше он боялся, что не сможет устоять перед Ее зовом.

Не смог.

Он провел в Маджарате три месяца. Трудился помощником приказчика у сеньора Барбозы — повезло, найти место пришлому чужаку было нелегко. Вот и пригодился опыт проверки бухгалтерских книг за отцовским казначеем.

Поначалу думал — будет сложно. Потерять все, стать никем в одночасье. Легко ли пережить такое?

Легко.

Сбросить маску оказалось счастьем. Перестать лгать, притворяться. И не чувствовать больше себя никчемным самозванцем.

Лишь скинув навязанную матерью роль, Джованни понял, как тяготила она его.

И все же чувство, что он не живет, а лишь существует, ждет у причала, когда подойдет корабль, чтобы увести его из жизни прежней — блистательной и жуткой, в жизнь будущую — полную тьмы и неизвестности, оставалось.

Поначалу зов Хозяйки приходил по ночам. Тянул, обещал выполнение желаний — весь мир у ног. Джованни мучился, но терпел. Знал — все ложь. Хозяйка щедра на посулы, но исполнять не спешит.

Потом зов ослаб. Казалось — все уже, отпустило, отошло. Не снился по ночам храм в холмах, не тревожило душу пение.

Пока однажды, гуляя в предместьях, он не почуял знакомый запах. Запах, несущий освобождение и боль…

Зачем он вошел в этот дом? Сам не знает. Не смог устоять. Тянуло подглядеть за чужой пляской, отравить душу искусом. Он ведь не думал, что они приносят человеческую жертву…

Совсем девчонка, не старше Франчески. Светлые кудряшки — откуда в Маджарате эта холодная, северная красота? Безмятежная — неужто опоили? Зачем? Пожалели?

Или не знают, что чем больше страданий, тем больше силы?

Он снова заглянул в проем. Откуда тянуло дымом. Куда влекло обещанием власти и силы. «Давай, войди к нам. Ты слаб, испуган, вынужден скрываться. Прими путь Змея, и тебе никогда больше не придется бояться» — нашептывал дымок на сотни вкрадчивых и лживых голосов.

Кожа у девчонки бледная, светится словно сама по себе в подвальных сумерках мягким, жемчужным перламутром. Худенькое тело вытянуто вдоль алтарного камня — грубая веревка на запястьях. Презирая самого себя за этот интерес, он уставился на маленькую девичью грудь — мерно поднимается в такт дыханию… а бедра хороши, по-женски округлые, и ноги длинные, стройные…

Красивая. Жалко.

Джованни сглотнул. Рука зашарила по поясу, нащупывая дагу. Он больше не дворянин и должен был снять шпагу, но от привычки носить кинжал отказаться не смог.

Осколок Хаоса в душе, отравленный шип, шептал что-то тихо, на грани слышимости.

…Пусть ее, да, красива, но мало ли красивых, все умирают, пришла и ей пора, да, будет много крови и криков, но не ты же будешь резать, просто смотри, слушай, пей силу, даже так можно подкормиться…

Смешно. Пришел сюда — подсмотреть украдкой за чужим таинством. Как монах, давший обет целомудрия, за совокуплением. И вот — уже думает, как вытащить девчонку. Прервать пляску.

…Красивая… жалко…

Добежать бы до ближайшего храма, кликнуть дознавателей. Так пока решат, пока соберутся… Что останется от девочки к тому моменту?

Жрец медленно поднял руку с зажатым кинжалом, и Джованни решился. Нырнул вперед, уцепившись руками за край доски, и повис. Разжал руки и приземлился — хорошо приземлился, мягко. Прямо за спиной жреца.

Он не стал говорить красивых речей, призывать остановиться. Знал — бесполезно. До начала ритуала еще можно было воззвать к совести или разуму, если они оставалась у кого-то из пятерки. Просить служителей прекратить пляску — все равно что убеждать любовников прервать совокупление.

Нет, Джованни не стал сотрясать воздух словами. Он ударил.

Кинжал вошел под ребра легко, правильно вошел, куда надо. Джованни умел не только сражаться по-честному, но и бить подло.

Мать выучила.

Чуть провернув лезвие в ране, он выдернул дагу и отскочил. Все заняло не более секунды. Жрец еще дышал, еще стоял, чуть покачиваясь, не понимая, что уже мертв, а оружие Джованни уже летело навстречу второму культисту…

Не сумел. За мгновение до того, как кинжал должен был встретить горло — беззащитную полоску смуглой кожи, едва заметную в тени капюшона, — противник вскинул руку. Кинжал раскроил плоть, скользнул по кости, в лицо плеснула горячая кровь…

А культист притянул его к себе, ударил резко, больно — под дых. И добавил, для верности, ниже пояса — бесчестный, подлый удар, от которого все тело затопили волны боли. Она выстрелила от паха вверх, отдалась спазмом в желудке. Пальцы разжались сами собой, не в силах удержать рукоять, выпущенный из рук кинжал звякнул об алтарный камень. Джованни взвыл, согнулся в кратких, мучительных конвульсиях. Третий удар — сверху, ребром ладони по склоненной шее — заставил его покачнуться и рухнуть на чуть влажные доски.

От них пахло землей и плесенью.

Теперь его били ногами. Трое… а может, и четверо. Били и ругались — по-маджаратски, богохульствуя, то призывая Черную, то обещая сотворить непотребство с матерью Джованни. Сознание вспыхивало и гасло, поглощенное огненными вспышками боли — щедрый град пинков по рукам, ногам, выставленным в тщетной попытке прикрыться, в живот и снова ниже…

Окончилось все внезапно и резко, когда один из изуверов над головой вдруг булькнул и рухнул на Джованни, заливая его кровью из пробитого арбалетным болтом горла. В глазах темнело, от тошноты слегка мутилось сознание, но ни скудное освещение, ни внезапная тяжесть навалившегося сверху тела не помешали Джованни увидеть, как мелькнула серебристая полоска стали в руках белокурой девчонки, которую он поперся спасать вопреки всем воплям благоразумия…

Когда успела освободиться? Где взяла саблю?

Она развернулась так быстро, что это почти невозможно было заметить человеческим глазом. Плеснула кровь из рассеченных шей — единым движением нарисованная вторая улыбка — красная и влажная, «счастливый Хосе», так называют эту смерть в Эль-Нарабонне… На строгом и прекрасном лице не дрогнул ни один мускул, даже когда брызги легли на щеку, испачкали льняные кудряшки. Взмахнув саблей — легкой, чуть изогнутой, непривычной формы, белокурая валькирия стряхнула со стали капли крови и повернулась к четвертому культисту.

Но сделать ничего не успела. Тот, захрипев, рухнул навзничь. Из спины торчал болт.

— Вы опоздали, мастер, — голос у девчонки был звучный и чистый. И чуть равнодушный. — Меня чуть не убили.

Она неспешно вернула клинок в ножны, нисколько не стесняясь своей наготы.

— Задержался. Не убили же, — хриплый мужской голос донесся откуда-то сверху, а потом рядом кто-то спрыгнул — мягко, почти неслышно. Навалившееся сверху неподъемное тело не давало разглядеть незнакомца.

— Еще один жив, смотрю, — чьи-то руки стянули с Джованни тело, а потом по глазам ударил свет — неожиданно яркий после почти полной тьмы подвала.

— Нет, мастер, — по голосу Джованни понял, что девчонка подошла и встала рядом. — Он меня спас.

— Спас? — мозолистые пальцы мечника ухватили Джованни за подбородок, принуждая поднять голову. — Рыцарь, значит?

— Я не рыцарь, — проговорил Джованни разбитыми в кровь губами. — Просто прохожий.

Глаза все еще слезились от света, но он сощурился и принудил себя посмотреть туда, где за ослепительным огнем прятался незнакомец. А затем принудил подняться, как ни болело избитое тело.

— Печать Хаоса, — сказал мужчина, и фонарь в его руке потух, ослепив повторно, теперь уже тьмой. — Из этих.

— Нет! — мотнул головой Джованни, уже понимая, к кому попал в руки, и понимая, что поздно, бесполезно: не поймут, не поверят, никогда не поверят агенты официи дознавателей, что он порвал с Черной, что не приносил кровавых жертв, что сумел остановиться на пути Змея, кусающего собственный хвост…

Шелест вынимаемой из ножен стали подтвердил — это все. Пощады не будет.

— Он убил жреца.

Небрежно брошенные слова девчонки остановили, казалось бы, неизбежное. Рука с клинком замерла в доле дюйма от шеи Джованни. Он чувствовал жадную дрожь металла в такой опасной близости от своей шеи.

Мучительно не хотелось умирать.

— Убил жреца? — протянул обладатель хриплого голоса. — Интересно. Пойдем с нами, парень. Побеседуем.

* * *

— Это все. Можно мне напиться? — Он с надеждой посмотрел на кувшин с холодной водой на столе.

Пить хотелось страшно. Прямо нечеловечески. Да и как иначе, когда говоришь и говоришь несколько часов, без остановки, отвечая снова и снова на одни и те же вопросы.

Джованни не скрыл ничего. Бесполезно таиться от дознавателей, они чуют Хаос.

Да и противно было врать у последней черты. Может, в жизни раньше он частенько трусил, но умереть собрался с достоинством.

— Ты слышишь Ее голос? — мягко спросил мастер Йорис, чье появление в подвале так кстати оборвало избиение.

Уже не молод — слегка за сорок. Прямые волосы с проседью, обвислые усы и лицо в резких складках, как кора дуба. Высокий и костистый, с длинными руками и ногами, он двигался с необычайной легкостью и быстротой, стремительно, но совершенно бесшумно.

Агент официи, дознаватель третьего ранга.

— Пей, — девица подвинула кружку.

Имя у нее было под стать внешности, боевое, но нежное — Адаль. А-даль — звонко, звучно перекатывается во рту…

Сейчас она была обряжена в мужской костюм: штаны заправлены в высокие ботфорты, простая шемиза, без вышивки и кружев, и небрежно накинутый колет. Тонкая ткань на груди чуть топорщилась и натягивалась при каждом вдохе, напоминая о подсмотренном в подвале — чужой наготе, чужой тайне.

Обладательница боевого имени сурово свела брови, словно прознала о мыслях Джованни. Прознала и не одобрила.

Он жадно припал к кружке, выхлебал все до дна в один глоток.

— Слышишь Ее?

— Иногда… по ночам, как шепот.

Они переглянулись.

— Судьба, мастер, — сказала девица.

Интересно, сколько ей лет? В храме казалось, не старше Франчески, а то и моложе. А сейчас посмотреть — и все двадцать будет. И держится совсем иначе, чем в храме. Там была спокойная, отрешенная, а здесь вся — словно натянутая тетива…

А все равно красивая.

— Но ты можешь бороться? — снова спросил Йорис.

— Может, — откликнулась Адаль. — Он убил жреца. И не для того, чтобы зарезать меня самому.

А что толку, что красивая. Все равно…

Джованни перевел взгляд за окно. Туда, где злое маджаратское солнце поливало лучами горные склоны. Еще в окошко виднелся край монастырской стены, сложенной из необработанного известняка.

Зачем все это? Дорога эта долгая, допрос несколько часов? Убили бы прямо там, к чему такие сложности?

…Они не пожелали говорить над трупами в заброшенном доме. Связали Джованни руки, посадили на лошадь и отправились в горы, к ближайшему монастырю. Настоятель посчитал за честь дать приют дознавателям. Глазам, ушам, карающим дланям Храма, оружию веры против ереси.

— Пусть сам ответит.

— Могу, — буркнул Джованни, снова обращаясь взглядом и мыслями к монастырской келье.

— Она не отпустит тебя, ты же знаешь?

— Знаю, — безразлично подтвердил он.

Зачем так долго-то? Он давно рассказал все честно, без утайки. Пусть Йорис вынет свой клинок и довершит то, что не успел в подвале.

Уже нет сил ждать. И бояться сил не осталось.

— Тогда на что надеялся?

— Ни на что. Думал, буду бороться, пока смогу.

— Это гордыня, — голос у Адаль что ее клинок. Холодный, чистый, певучий. — Человеку не побороть Черную в одиночестве. Ты всегда будешь слышать Ее голос. Он приведет тебя к другим отмеченным Хаосом. Снова и снова. Не бывает бывших культистов.

— Не бывает бывших культистов, — продолжил в тон ей мастер Йорис. — Кроме тех, что стали дознавателями.

Джованни поперхнулся и уставился на агентов Храма. На суровом лице валькирии мелькнула тень улыбки — едва заметной, краешком губ.

А мастер Йорис вдруг разудало ухмыльнулся и подмигнул.