Глава 12. Большая игра
Франческа
Доигралась!
Ну почему жизнь ничему не учит меня?
Вчера Томас сделал мне предложение. Торжественно так. Официально. Встал на одно колено, протянул шкатулку с браслетом в бархатной глубине.
— Миссис Ваноччи, я буду счастлив назвать вас своей женой.
Я бросилась поднимать его, но этот дурачок собирался стоять на одном колене, пока я не скажу «Да». А на нас уже начали оглядываться люди.
Ах да! Действие происходило в городском парке.
Нашел место! Просто зла не хватает.
На себя в первую очередь не хватает. Когда я начну хоть немного думать о последствиях? Неужели опыт с Уго и Элвином ничему меня не научил?
Чуть не расплакалась прямо там от обиды и стыда. Я всего лишь хотела, чтобы кто-нибудь любил меня! Любил и смотрел вот так, восхищенно.
Но кто знал, что Томас настолько сумасшедший, чтобы сделать предложение незаконнорожденной? Служанке без денег и связей. И даже не девице — вдове! Он же не знает мое настоящее имя. Не знает, что я дочь герцога. Я — ужасная партия в глазах общества, совершенно безнадежная. На таких не женятся. Таких соблазняют и бросают, а этого я допускать не собиралась.
И вот — стоит на колене. С браслетом.
Бедный, бедный Томас…
Пока я подыскивала слова помягче, чтобы не ранить чувств своего тряпичного медвежонка, он все понял. Лицо потухло, уголки губ поползли еще ниже. И он затараторил, пытаясь успеть до того, как я откажу:
— Нет-нет, миссис Ваноччи! Пожалуйста, не отвечайте прямо сейчас! Я понимаю, что это все слишком неожиданно — о чем я только думал! Простите, помыслить не мог, как двусмысленно это все будет смотреться. Возьмите браслет, — он попытался впихнуть мне свою шкатулку. — Подумайте! Обещайте, что подумаете!
— Обещаю, — соврала я, отводя взгляд.
* * *
Первое время после насилия при одной мысли, одном намеке на близость с мужчиной меня начинало мутить. Отвращение, страх и невыносимое, невозможное чувство беспомощности…
И память о том, как это больно.
Порой мне снились кошмары и я просыпалась с криками. Лежала, рассматривая контур витража в темноте, и повторяла себе, что отомстила. Мои обидчики мертвы.
Время и месть — хороший лекарь. Память о насилии изгладилась, ушла, как сошли синяки с тела. К сожалению, меня больше не передергивает от чужих прикосновений. Совсем наоборот. Я помню, что секс — это больно, гадко и унизительно. Но, видимо, я так порочна, что даже опыт не в силах избавить меня от постыдного вожделения.
Вожделение… оно приходит иногда, когда Элвин дотрагивается до меня — подсаживает в седло, подает руку, поправляет шарф, поглаживая шею кончиками пальцев.
Перехватывает дыхание, сладко ноет внизу живота, и я отшатываюсь в панике, испуганная даже не его прикосновениями, но своим ответным влечением.
Особенно тяжело было, когда он учил меня танцевать котильон. От близости наших тел, ощущения руки на талии — бережная, но сильная поддержка, от взгляда Элвина, в котором светился неприкрытый огонек желания, слабели ноги. Я ошибалась, путалась в движениях, уже совсем не думая о танце. Какие танцы, когда кожа так горит от возбуждения и по телу проходит жаркая дрожь похоти? Я мечтала и боялась, что он сейчас остановится, коснется своими губами моих губ… и тогда я уже не сумею сказать «Нет».
И даже знание, что приятны только поцелуи, что дальше будет больно, противно и стыдно, не сможет заглушить зов желания.
Это не любовь, о нет! Это просто наваждение. Магия гнусной удавки, будь она проклята! Не зря моя кошачья половина так млеет от хозяйских прикосновений.
Я помню, какая она — любовь. В ней почти нет плотского влечения, но есть забота и нежность. Да и как можно быть влюбленной в человека, который надел на тебя рабский ошейник? Надо совсем себя не уважать.
Это дурно, очень дурно кончится. Однажды я не сумею совладать с навязанной колдовством похотью. И уступлю. Добровольно стану его девкой.
Одной из многих.
А после такого — только в петлю.
После первого же урока я попросила Элвина найти мне другого учителя. Он отказался:
— Похоже, вы не так уж сильно хотите танцевать на весеннем балу, леди-кошка.
Хочу! Очень хочу!
Но это не важно. Ведь если мой план удастся, я никогда не станцую котильон на весеннем балу фэйри. И никогда больше не увижу своего хозяина.
* * *
У этого мага лицо крестьянина — круглое, рябое. И глаза чуть навыкате. Я смотрю, как он суетится, расставляя свечи, как достает огромную лупу на подставке с выписанными по краям алхимическими значками, как отливает багряной в золотых искрах жидкости из бронзового сосуда в чашу. Смотрю и гадаю: не зря ли я пришла сюда?
Предыдущие трое или ничего не смогли понять про ошейник, или побоялись связываться с Элвином. Последний даже от денег поначалу отказался, так испугался. Но потом не устоял перед видом золотых соверенов. И хорошо. Так спокойнее. Я платила не за работу, которую он не сделал, — за молчание.
Вот и сейчас туго набитый золотом Элвина кошелек висит у меня на поясе, ожидая своего часа.
От нечего делать я глазею по сторонам. Эта комната не похожа на лабораторию в башне. Здесь нет посуды тонкого марунского стекла — колб, реторт, горелок, нет аптекарских весов с крошечными медными гирьками и звездных карт, нет огромной коллекции кристаллов. Зато сушеные травы занимают целую стену, а мой хозяин травами не пользуется совсем…
— Ритуалы нужны человеческим магам, — сказал как-то Элвин, — все эти пентаграммы, травки, жертвы, руны… Моей силы хватает, чтобы обходиться без них.
— Леди, — маг прервался, не дочертив круг, и я вспоминаю его имя — Дориан. Дориан Таф.
Оно ему не подходит. Слишком величественное для простого, крестьянского лица. Но имя и внешность не выбирают.
— Нужно войти внутрь, пока я не закрыл фигуру.
Вхожу и наблюдаю за его работой. Он заканчивает чертить руны и теперь отходит к столу, чтобы смешать травяной сбор для курильницы. Запах жженых трав напоминает о неприятном — храме Черной Тары, где я впервые убила.
Там пахло иначе. А все равно похоже.
Томительная тишина, ожидание. Я бестолково мнусь с ноги на ногу, смотрю, как дым стелется по полу, собирается причудливыми фигурами. Раньше испугалась бы такого зрелища. Или изумилась. Смотрела бы во все глаза, не отрываясь.
Дым и дым. Подумаешь, чудо.
Маг наводит лупу и простирает руки в мою сторону. Свечи по краю круга разом вспыхивают зеленым.
Зря я пошла к человеческому магу. Он не справится, надо было сразу к фэйри.
Но если справится…
Сегодня ночь Большой игры, и Элвина не будет до утра. А дома все готово к побегу. Золото. Драгоценные камни. Собранные сумы с одеждой. Седой парик и грим — я наловчилась с его помощью рисовать морщины, не отличишь от настоящих.
И даже прощальное письмо. Я переписывала его дважды начисто, и каждый раз портила слезами. Сама не знаю, почему мне так важно было его оставить. И почему так больно было писать.
В письме я просила не преследовать меня. Знаю, что зря. Элвин не захочет терять игрушку. Все равно будет меня искать, но это не важно. Я все продумала. Завтра с постоялого двора «Последняя кружка» уходит купеческий обоз в Анварию, и у меня выкуплено место на подводе до Братсмута. Самая опасная часть пути, в ней я уповаю только на маскировку.
Из Братсмута идут корабли — вдоль побережья Анварии, огибают Эль-Нарабонн и через пролив Никкельхольм входят в Срединное море.
Разенна, Лувия или на юг, в Тамери? Или осесть в одном из мелких горных княжеств? А может, сменить корабль, пересечь море и отправиться дальше, через пролив Слез? Туда, где кожа людей смугла, словно хорошо пропеченный хлеб из ржаной муки…
Туда, где мой заботливый, мой деспотичный хозяин не найдет меня никогда.
Я буду ложиться спать, вспоминая голубой лед его глаз и насмешливое «сеньорита», и вздрагивать, услышав северный акцент. И, наверное, иногда плакать в подушку и думать, что свобода того не стоила.
Знаю, если все получится, я еще не раз пожалею об этом. Я не хочу уезжать!
Но я не согласна быть рабыней!
«Фамильяром», как он любит говорить.
Кем я могу стать в его жизни? Одной из многих женщин? О да, он хотел бы этого, никаких сомнений. Его настойчивые попытки и магия ошейника сводят меня с ума. А сплетницы из числа фэйри уже донесли, что у него репутация хорошего любовника.
…И бабника. Не пропустил ни одного смазливого личика.
…Что вообще такое «хороший любовник»? Разве от этой болезненной возни под одеялом можно получать удовольствие?
Не важно. Я слишком уважаю себя, чтобы становиться его игрушкой. Никогда не соглашусь на позорный статус любовницы, тем паче не соглашусь стать одной из многих женщин, домашним развлечением.
В Рондомионе у меня нет будущего. Элвин меня не отпустит и не научится всерьез принимать мои желания. Не позволит жить так, как я хочу.
Он всегда будет делать все по-своему. Им невозможно, совершенно невозможно управлять! Он совсем меня не слушает!
Прямо как отец.
Видят всемогущие, всеблагие боги, я не раз пыталась объяснить, как душит меня его самоуверенная, ласковая властность, убежденность, что он один лучше всех знает, что именно мне нужно.
Раньше я думала, что для женщины один путь — принадлежать мужчине. Быть женой, быть матерью.
Раньше.
Женщины фэйри — свободны. Вправе выбирать, вправе идти любым путем. Поняв это, я позавидовала им.
— Вы ни гриска не понимаете, сеньорита, — с досадой ответил Элвин, когда я пыталась говорить с ним об этом. — Люди куда свободнее, только сами запирают себя в темницы. А фэйри с рождения предназначены чему-то или кому-то.
Я не поняла его слов. Совсем.
Зато я поняла иное. Поняла, что никогда не пойму, чего я на самом деле хочу, пока он меня опекает. И ничего не добьюсь.
Навсегда останусь кошкой лорда Элвина.
Дориан все еще вглядывается в лупу и вдруг изумленно охает:
— Это же…
— Что? — Его тон пугает меня.
Он не отвечает так долго, что я пугаюсь еще сильнее. Сидит, уставившись взглядом в одну точку, и шевелит губами.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, — маг резко вскакивает, и все его движения становятся суетливыми. Он подбегает к шкафу и начинает копаться в нем.
— Сможешь снять это?
— Дда… думаю, да, леди. Не двигайтесь! — Я покорно замираю после его резкого окрика, а маг выныривает из шкафа, сжимая в руках блестящий диск. — Видите отверстие?
В центре диска дыра, вокруг дыры — кольцо. Черное, как мертвый глаз Тильды.
— Смотрите в него. Очень внимательно.
Дориан раскручивает диск. Тот блестит, переливается радугой и серебром, словно летнее солнце играет в родниковой воде. Радужная пленка стекает с краев в центр диска, падает серебристыми каплями в черную дыру.
И я соскальзываю за ней в бархатную беспамятную тьму.
Элвин
Последние три дня високосного года — особенные для обитателей Изнанки Рондомиона.
Большая игра.
Одна из гениальных традиций, заведенных княгиней. Без шуток: создание отлаженного механизма перераспределения благ — необходимейшая вещь. Фэйри склонны застывать в одном моменте, а Большая игра раз за разом меняет баланс сил.
На время игры в Рондомионе становится тесно от прибывших гостей. На игру не зазорно приехать и князю. Золото и драгоценные камни для фэйри не больше, чем поделочный материал. Здесь играют на земли, услуги, произведения искусства, артефакты и подданных. Бывали случаи, что князья не только проигрывали свои владения, но и сами поступали в услужение к победителю. Карточный долг свят.
Если в главной зале проигрываются княжества, то в прочих помещениях идет игра попроще. Здесь ставки ниже и не обязательно сидеть за столом все три дня — можно выйти после окончания партии. Здесь же происходят встречи, заключаются сделки, завязываются знакомства и достигаются договоренности о браках.
Я играю не каждый раз, но в этом году твердо вознамерился испросить расположения леди Удачи.
* * *
Где-то вдалеке тихо и лирично плакали скрипки. По залу неспешно дефилировали фэйри в парадном облачении, между гостями сновали брауни с закусками и вином.
Шел второй день Большой игры. Основная толпа сейчас собралась в главной зале, за спинами игроков. Я не пошел, это зрелище цепляет первые пару раз, потом становится скучно.
Потянулся за кубком и замер, услышав знакомый лающий смех. Ну точно, как и думал. Фергус.
На зеленом сукне стола перед ним лежало знакомое колечко.
Будь я проклят, если упущу такой шанс!
— Лорды, леди Шаграй. Вы играете?
— Присоединяйтесь, лорд Элвин, — кивнула леди Шаграй, растягивая толстые губы в улыбке. — Этот милый мальчик тоже Страж, как и вы. Славно, не правда ли?
«Милый мальчик»? Чтобы придумать что-то менее подходящее Фергусу, надо очень постараться.
Альбиносу тоже понравилось: он снова хохотнул, глотнул из кубка и сделал пригласительный жест:
— А, мой осторожный братец! Садись, если не трясешься. Нам как раз четвертого не хватает.
Третьим участником игры был незнакомый мне очень высокий фэйри в одеждах цветов осеннего леса. Худое лицо в резких, словно высеченных скульптором морщинах, почти лысый череп и две ажурные медные звездочки на висках — как приклеенные.
Я протянул ему руку:
— Элвин, девятый Страж из Братства Стражей.
— Мастер Ардал леан Тхирт из Дунадда.
Наслышан. О механических игрушках мастера ходили легенды. Странно встретить подобный талант у фэйри: возиться с шестеренками куда больше пристало бы людям.
— На что играем? И во что?
— Мы с леди Шаграй ставим среднюю услугу. Ваш брат — коня. А вы?
Я отцепил от пояса выклянченную у Мартина игрушку. Для того и захватил сегодня. Проиграю — не жалко.
— Горн Проклятых.
Леди Шаграй закивала так, словно знала, о чем речь:
— Хорошая ставка.
Вуль с поклоном принес запечатанную лично Исой колоду. Не в традициях фэйри жульничать, но когда на кону что-то серьезное, лучше избежать соблазна.
— Jeu de Tarot?[23] Отлично!
Мы потянули по карте, и раздавать выпало мастеру Ардалу.
Когда я развернул руку, пришлось постараться, чтобы сохранить непроницаемое лицо. Не иначе как леди Удача была согласна со мной по поводу рыжего коня. Мастер фэйри сдал мне «Шута» и «Мир», да и остальные карты не подкачали. На торгах я перекрыл заявку Фергуса, объявив garde sans,[24] и взял прикуп. Чтобы покрыть свою заявку, пришлось поставить еще три средние услуги. Альбинос пробурчал что-то про слишком везучих шлюхиных детей.
Шут на козыре скалился, корчил гримасы и показывал неприличные жесты. Остальные карты тоже не отставали от него, разыгрывая целые сценки. Например, когда я положил Даму Кубков рядом с Вестником, она достаточно недвусмысленно начала кокетничать и даже швырнула юноше цветок, который тот поймал и прижал к губам. Правда, стоило ветреной красотке очутиться рядом с Королем, как прежний поклонник был забыт.
Это увлекало. И отвлекало. Я гадал — повторяются ли сюжеты или каждая игра создает новый причудливый пасьянс в карточном калейдоскопе ролей и лиц?
Вся троица противников азартно пыталась потопить меня, но я брал взятку за взяткой. Немного волновался насчет прикупа, пока в середине игры не получилось выманить у Фергуса Мага и покрытие заявки не стало решенным вопросом.
— Восемьдесят три очка, — объявил я результаты. Шут сплясал победную тарантеллу на краю пропасти, поскользнулся и чуть не рухнул в нее.
Братец разразился длинной речью, в которой упоминал коня, удачу, секс, карты и меня в различных комбинациях. Леди Шаграй протянула крупную красную бусину — залог своего обязательства выполнить серьезную, но не чрезмерно обременительную просьбу. Залогом Мастера Ардала стала латунная шестеренка с выбитыми инициалами.
— Лорды, леди Шаграй. Благодарю за прекрасную игру. Да будет вам сопутствовать удача в эту ночь, — я поднялся.
— Ты куда?
— Боюсь, что не располагаю больше временем.
— Чего? Хочешь сбежать после первого кона? Ты, ублюдок! Так никто не делает! — Фергус тоже вскочил.
— Сожалею, но у меня действительно нет возможности продолжить.
На лицах фэйри тоже читалось осуждение, но, в отличие от Фергуса, эти двое были слишком хорошо воспитаны, чтобы выражать его прямо.
Правила не запрещают подобного, просто никто не садится за стол ради одной партии. Дать соперникам возможность отыграться — хороший тон. При переменчивом настроении леди Удачи можно гонять одно и то же имущество от игрока к игроку весь вечер. Именно так князь Дунадда и проиграл своего коня.
— Гриска с два ты так просто сбежишь, Элвин.
Альбинос пинком отшвырнул свой стул, перемахнул через игорный стол и взял меня за грудки.
— Отпусти, — спокойно сказал я.
— Ну уж нет!
— Не зли меня.
— Садись за стол!
Кого-то другого его налитые кровью глаза, может, и напугали бы. А я подумал — ну какого демона? И так достаточно долго спускал ему истерики.
— Тогда хотя бы отодвинься. У тебя изо рта воняет. И кончай меня лапать — предпочитаю женщин, так что целоваться не будем.
Да, я прекрасно помнил, что у Фергуса дикая, болезненная ненависть к мужеложцам.
Он ударил. Не магией, как я ожидал, заготовив щит, а просто и без затей — кулаком по лицу. Я почти сумел уклониться, но только почти.
Сразу стало весело: набежала охрана, фэйри, даже сама княгиня Иса почтила нас своей совершенной особой.
— Что здесь происходит? — она задала вопрос, обращаясь вроде бы ко всем, но смотрела только на меня.
Иса тоже неплохо меня знает.
— Кое-кто не умеет проигрывать, — с видом оскорбленного достоинства процедил я, унимая кровь из разбитой губы.
У Фергуса был шанс оправдаться, но вместо этого он принялся орать, где именно и в каких позах сношал меня и всех присутствующих заодно. Дурак. Доорался до того, что его попросили покинуть прием и больше не докучать княгине. «Просьба» подкреплялась двумя мордоворотами из личной гвардии Исы. Я надеялся, что братец окончательно затянет петлю на своей шее, прибегнув к магии, но он лишь заковыристо послал всех, одарил меня тяжелым взглядом и подчинился.
Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и поймал насмешливый взгляд Джаниса:
— Ловко разыграно.
— О чем ты?
— Не прикидывайся. Ты спровоцировал его.
— Я предупреждал. Не надо меня злить.
Джанис кивнул:
— Понимаю. Но он захочет отомстить.
— Пусть пробует. Это будет даже забавно.
Франческа
Прихожу в себя сразу и резко, как выныриваю со дна, с самой глубины — холодной и темной.
Я никогда не ныряла. Лоренцо рассказывал, как оно бывает.
Все та же лаборатория. Только я сижу на полу в углу. И руки, как и ноги, стянуты веревкой.
В комнате густые сумерки, на стене канделябр с пятью свечами и горят лишь четыре, огонь в камине съел дрова и угас, только малиновые угли тлеют, почти не давая света.
Рядом ползает Дориан. Затирает руны, стоя на четвереньках. У него одышка и тяжелое, хриплое сопение — единственный звук, что сейчас нарушает тишину.
Первый порыв — спросить, что случилось. Порыв наивный, глупый. И так ясно, зачем задавать вопросы про очевидное?
Вместо этого я спрашиваю:
— Зачем ты это сделал?
— А, — он оборачивается. — Леди пришла в себя.
— Пришла в себя и хочет знать, что происходит.
Он заставил меня потерять сознание с помощью того блестящего диска — уверена, это не был просто обморок. И он меня связал! Надо бы испугаться, но я не боюсь, о нет. Я возмущена.
— Простите, леди, — он облизывает губы и смотрит с неприятной алчностью. — Я не могу вас отпустить. Нет-нет.
— Ты сумасшедший! Немедленно развяжи меня!
Я пытаюсь дергать руками, повожу плечами и чувствую — он связал меня на совесть.
Страха все еще нет. Не получается бояться этого смешного одышливого мужчину. В комнате прохладно, но по его лбу медленно сползает капля пота. Дориан вытирает ее платком, а потом сморкается в него и смущенно вертит в руках, не зная, куда бы сунуть.
Он немного нелеп. Как такого бояться?
Куда больше я боюсь, что Элвин узнает о моей попытке побега.
Руки вывернуты за спину, и я чувствую, как жесткая веревка впивается в запястья.
Как он посмел? И зачем?
…Если Элвин только узнает, такое ему устроит… и мне потом.
От мысли, что пока я была без сознания, Дориан прикасался ко мне, возмущение становится еще сильнее.
— Развяжи меня, — повторяю я, стараясь говорить спокойно. — Ты не знаешь, кто мой хозяин и что он может с тобой сделать.
— Знаю, — он заканчивает и, покряхтывая, встает. Тщательно отряхивает колени. — Поэтому и не развяжу, леди, уж простите. Вы и представить не можете, каким сокровищем обладаете.
— Сокровищем?
Он же не о тех сокровищах, что хранятся в часовой комнате?
— Ваш ошейник, леди. Великое сокровище для любого мага. Через него можно черпать. Как живой источник магии, как родник с кристально чистой водой. Для любого наделенного силой наслаждение — испить из него.
Он говорит медленно, почти нараспев, прикрыв глаза. А когда открывает их, мне становится жутко. Впервые за вечер.
Потому что это не просто нелепо. Это странно, когда смешные, простоватые мужички средних лет начинают говорить как влюбленные мальчишки.
И потому, что карие глаза мага заволакивает ихоровая, горячечная пленка безумия.
И еще потому, что он подходит ближе. Присаживается рядом, смотрит на ненавистный кусок кожи как на святыню.
— Вы не знаете, леди, какой это великий дар, — шепчет он, кладя руки на камушек в пряжке. — Разделить со Стражем его силу.
— Хочешь ошейник? Забирай! Я для этого и пришла, — выкрикиваю я ему в лицо.
И голос предательски дрожит, как ни пыталась я скрыть свой страх.
Никто, ни одна живая душа не знает, что я здесь. Элвин и Джанис проведут полночи, если не всю, во дворце княгини. А потом будут спать до обеда. Мое отсутствие заметят только ближе к вечеру завтрашнего дня…
— Нельзя снимать. Он должен быть на вас. Только тогда будет связь. — Дориан все еще гладит камушек, и глаза его светятся благоговейным восторгом. — Сила… Да-да, я чувствую. Так много силы…
— Элвин найдет меня. И ты пожалеешь, что родился на свет.
Когда он встает и уходит, мне поначалу кажется, что удалось докричаться до его разума сквозь пелену безумия. Ведь глупость же — неимоверная глупость. Как только Элвин поймет, что происходит, Дориана ничто не спасет.
Если бы все было так просто! Маг возвращается, держа в руке медный шар размером с яблоко. По шару спиралью бежит рунная вязь.
— Что ты делаешь?
Он не отвечает. Ставит шар передо мной, прикрывает глаза и молча выплетает что-то пальцами. Совсем как Элвин, когда колдует.
— Это заклинание?
Дориан отвечает не сразу. Сперва заканчивает, завязывает последний невидимый узел. Потом открывает глаза.
— Туманный полог. Ваш хозяин теперь не найдет вас, леди.
Ох, неужели так можно? Но Элвин все равно позовет меня через ошейник, и я сама прибегу.
…Не смогу, если буду связана.
Маг садится на пол рядом, нисколько не смущаясь сомнительной чистоты некрашеных досок. Он тяжело, хрипло дышит, словно долго бежал на пределе сил. Пот стекает по лбу крупными прозрачными каплями.
— Уффф, тяжело.
Руки ложатся на камушек в ошейнике, Дориан наклоняется ближе. От него воняет — резкие запахи дешевого парфюма, пота и трав из курильницы.
— Простите, леди. Так надо. Я не знаю другого способа.
Я не успеваю крикнуть, не успеваю даже понять, что он собирается сделать. Его губы соединяются с моими в отвратительной пародии на поцелуй, и я превращаюсь в дверь, сквозь которую исторгается стремительный обжигающий поток.
Элвин
Рыжий конь встретил меня осмысленным и настороженным взглядом.
— Привет, Гейл. Твое имя Гейл, правильно? Я спрашивал у князя. Мое — Элвин, хотя ты и так знаешь. Помнишь, мы встречались?
Я не ждал ответа и даже не был уверен до конца, что жеребец понимает меня. Сам князь Герат леан Ллиерд не мог сказать, насколько разумен Гейл, но, учитывая его историю, я предполагал разум.
— Я твой новый хозяин, — я подошел ближе и зажег огонек на руке. — Маг трех стихий — огонь, ветер и вода. Ничего не напоминает?
Он обнюхал мою ладонь и слизнул огонек темным шершавым языком.
— Я не знаю, что я буду делать дальше. Но я точно могу сказать, чего НЕ буду делать. Если я правильно понял, ты умнее обычной лошади, поэтому я не буду тебя бить или наказывать. Не буду унижать или требовать невозможного. Не буду отдавать кому-то или сдавать в аренду. Не буду играть на тебя. Не буду морить голодом. — Я положил ладонь ему на шею. Он недовольно покосился, но стерпел. — Это я могу обещать. Что буду делать… во многом зависит от тебя.
Историю рыжика я вытянул из князя Герата еще в декабре. И тогда же решил, что если сумею завладеть кольцом, не стану играть в принуждение, а попробую уговорить своенравного коня. Толку от такого союза будет больше. Да и интересно — получится ли. Поэтому я пел соловьем.
— Не нравятся прикосновения? Хорошо, их тоже не будет. Хочешь еще огня?
Гейл слизнул с руки второй огонек и выпустил две черные струйки дыма через ноздри.
— Служба мне не слишком обременительна. Но, соглашаясь на нее, ты принимаешь определенные правила. Я требую уважения! Взаимного. Никаких пинков и укусов, на которые ты мастер. Послушание. Исполнение приказов.
О зловредном характере рыжего демона князь распинался часа полтора, не меньше, вспоминая все новые и новые подробности. Должно быть, старик вздохнул с облегчением, когда Фергус избавил его от необходимости постоянно укрощать умную, гордую и злопамятную тварь.
— Так что я предлагаю контракт. У тебя будет гораздо больше свободы, чем было раньше. И право дать понять, если с чем-то не согласен. В ответ я получаю верность. Настоящую, без ударов в спину. И, кстати, я — умею вызывать грозы и бури.
Гейл тихонько фыркнул и хлестнул хвостом.
— Можешь отказаться. Обещаю, к Фергусу ты не вернешься в любом случае.
— Вот врать не надо, ты, дерьма кусок, — голос брата из-за спины застал врасплох.
— У тебя все вокруг — «дерьма кусок», — я неспешно повернулся. — Что ты здесь делаешь, если охрана тебя выставила?
— Вернулся, — он обнажил зубы. — Так и знал, что найду тебя здесь. Только не думал, что ты такой долбанутый, чтобы болтать с лошадью. «Сэр Конь, разрешите на вас присесть!» Я баб своих так не уговариваю.
— Чего тебе надо?
В принципе, ясно было чего. Но я не особо хотел драться. Не сейчас.
— Моего коня.
— Твоего коня? Слушай, даже не знаю, чем помочь. Здесь только мой конь.
— Ты жульничал. Верни кольцо.
От Фергуса совсем не пахло алкоголем, да и речь была слишком гладкой. Но что-то в его движениях мне сильно не понравилось.
— Давай вернемся к этому завтра, когда проспишься.
— Я не пил. Давай, брат. Извиняйся или отвечай как мужчина.
— Ты меня вызываешь?
— Ага, — он шагнул вперед, и я смог разглядеть его глаза. Зрачки меньше булавочной головки. Похоже на кхаш. Плохо.
— Не знаю, что ты принял, но ответ остается прежним. Вернемся к этому завтра.
— Трусишь, — радостно выдохнул альбинос. — Я всегда знал, что ты — трусливая баба!
В следующую секунду меня ударило магией.
Рефлекторно я успел вздернуть щит — самый обычный, не зеркальный. И все же сила удара была такова, что меня приподняло и швырнуло о стену конюшни. От удара вышибло воздух из легких, и пока я сидел на земле, разевая рот, братец ударил снова. И снова.
Я попробовал зачерпнуть силу — и так изумился, что чуть было не пропустил удар.
Там, где раньше таилось глубокое озеро, нынче плескалась грязная лужа по колено. Ошметки, крупицы, жалкие остатки, словно я не валял дурака весь день, но тратил резерв, вызывая бури и ураганы.
Но времени думать об этой странности не было: Фергус запустил в меня ледяным копьем.
Я успел испарить его в полете, долетело лишь ведро холодной воды — не сказать, чтобы приятно, но не смертельно. В ответ на мою ругань альбинос злорадно захохотал. И снова ударил сырой силой.
Мы встречались с Фергусом в поединках много раз. Шуточных, тренировочных, всерьез. Я побеждал почти всегда. Отчасти потому, что сильнее. Отчасти потому, что лучше умею планировать бой.
Но, сожри меня гриски, я никогда не чувствовал себя таким беспомощным в этих спаррингах. Как задохлик, сошедшийся врукопашную с двухсотфутовым гигантом. Оставалось перенимать тактику задохликов — уворачиваться.
А Фергус как раз сейчас был на пике возможностей. Кхаш срывает ограничения и запреты, сносит любой самоконтроль, и контакт с тенью становится полным. Настолько полным, что можно и вовсе слиться с ней, утратив себя навсегда.
Я ушел в отступление и глухую оборону. Выжимал остатки резерва, еле успевая выставлять блоки. А он бил и бил. И смеялся безумным, лающим смехом:
— Ну ты и слабак, братец. Давно надо было с тобой разобраться.
Я молчал. Не мог позволить себе отвлечься на слова. Правой рукой удерживал щит, а левой наскоро плел сеть.
Не всегда все решает сила. Будь я проклят, если уступлю этому психу!
А потом раздалось несколько коротких, отрывистых команд, воздух сгустился до невозможной плотности, такой, что я не в силах был шевельнуть даже мизинцем, чтобы выставить простейший щит. Словно гранитной плитой сверху придавило.
— Тише, Элвин, тише! Не дергайся! — были первые слова, которые я услышал, когда пришел в себя.
— Джанис? — я поднялся.
Ну а кто еще? У кого другого такое изумительное чувство времени?
Врать не буду — я был по-настоящему рад его появлению.
— Ты его вырубил?
— Можешь не благодарить.
— В следующий раз дай нам закончить. Невежливо влезать без приглашения.
— Ну да, рассказывай. Я видел, как Ферги тебя прессовал, — он склонился над лежащим без сознания альбиносом и оттянул тому веко.
— Что за заклинание? Новая разработка?
— Так, безделица. Собрал в свободное время.
Я завистливо вздохнул. Свинство это — быть таким талантливым.
— Опять звуковая основа. Портировать на пассы можешь?
— Не знаю. Нас не это сейчас должно волновать.
Верно. Еще пара минут — и здесь будет охрана дворца. И не стоит ожидать, что за применение боевой магии во время Большой игры княгиня только погрозит пальчиком.
Здесь родичи всех крупнейших княжеских домов, слухи о том, что слово Исы фрой Трудгельмир больше не закон в Рондомионе, расползутся очень быстро.
Надо сматываться.
— Фергус точно не очнется?
— До утра — гарантирую.
— Хорошо, — я повернулся к Гейлу. — Извини, хотел тебе дать время подумать, но сам видишь. Решайся прямо сейчас.
Конь переступил ногами и потянулся ко мне мордой, словно выпрашивая еще один огонек. Я решил, что это означает согласие.
Вдвоем с Джанисом мы перекинули безжизненное тело через седло. Гейл не выглядел счастливым от подобной ноши, но терпел. Я обернулся к брату:
— Ты идешь?
Он покачал головой:
— Нет. Увези его, а я попробую прикрыть тут. Увидимся дома.
Франческа
Сила исторгается из меня ревущим потоком лавы. Я — дверь, врата, привратник у входа, меня нет. Скорчилась, спряталась, освободила место реке жидкого огня и света, что изливается куда-то вовне, в пропахшую потом и травами тьму.
И когда все заканчивается, остается только пустота и тишина, в которой сиротливо поскрипывают на ветру выбитые двери. Я сижу, уставившись в пустоту невидящими глазами.
— Простите, леди. Я со всем уважением, но вот так это делается.
Кто-то ходит, двигается, говорит рядом. Другое тело в этом бесстыже вещном, полном тел мире.
Глаза ослепли, словно я смотрела на солнце. Едва различаю контуры вещей, едва слышу иные звуки, кроме биения собственного сердца. Душа обожжена полыхающей мощью, что прошла сквозь нее навылет.
— Я не буду черпать из вас слишком часто, обещаю. Не каждый день. Может, раз в неделю. Вы привыкнете, да-да.
В навалившихся сумерках не видать ничего, кроме зрачков мага, что светятся теперь краденой силой. Ту же силу источает медный шар у моих ног. Каждая руна налилась ослепительно-красным.
У этой силы странно знакомый запах. И теперь, когда все прошло, бесстрашная, живущая инстинктами часть меня выглядывает из убежища, чтобы принюхаться, поймать ее след.
«Элвин Эйстер-р-р» — мурлычет та, которая целиком заняла оставленное тело. И я вспоминаю ее имя — Маленькая Фран.
Если есть маленькая, должна быть и большая.
«Вер-рнись» — просит Маленькая Фран, игриво трется и трогает лапкой Франческу, замершую где-то в темноте и тишине.