Глава 11. Зима на двоих

Франческа

— Элвин — сложный человек, — сказала Тильда мне на прощанье. — И… он не такой непробиваемый, каким кажется. Будь с ним помягче, Фран.

Куда уж мягче? О, видят всемогущие, всеблагие боги, мне иногда кажется, что Элвин вытесан из цельного куска камня. Пытаться ударить его — все равно что лупить по мраморной статуе: только себе сделаешь больнее.

И винить некого — сама напросилась.

Его забота смущает. Не могу ни понять, ни предположить, что кроется за ней. За ней и за подарками, которые он привозит каждый раз, как возвращается из города. Ничего серьезного или слишком дорогого, милые безделушки: черепаховый гребень, вырезанная из кости статуэтка кошки, невероятно похожая на Маленькую Фран, кулек тянучек «от личного повара княгини»…

Нет, он не пытается добиться моего расположения, не пробует поцеловать или соблазнить, лишь иногда позволяет себе якобы случайные, невинные прикосновения. Придерживает за руку, чтобы я не поскользнулась на льду, помогает надеть плащ, заводит за ухо выбившийся из прически локон, задерживая руку на щеке на мгновение дольше, чем нужно…

И я все чаще ловлю на себе его долгий задумчивый взгляд.

Поначалу показалось, вот оно — свидетельство подлинного чувства. Я злорадствовала и даже пыталась заставить Элвина делать все по-моему. Он мгновенно разгадал мои намерения и очень рассердился. В наказание заставил заниматься уборкой.

— Если у вас так много лишнего времени, сеньорита, что возникает желание устраивать фокусы, я это исправлю.

Должно быть, я — лекарство от одиночества для своего хозяина.

Элвин одинок. Я не сразу поняла насколько. Он искусно прячет свое одиночество за броней сарказма, скрывает его в мишуре светских бесед и необязательных знакомств.

Это не его беда, но его выбор. Маг никого не желает подпускать к своему сердцу. Порой мне кажется, что он сам страдает от своей неспособности быть близким хоть с кем-то. Порой — что он вполне доволен и счастлив таким положением дел.

Одно могу сказать точно — он не пытается это изменить.

* * *

— Мисс Ваноччи! Вы меня помните?

— Конечно, я помню вас, сеньор Бакерсон.

Он улыбается — счастливо и чуть наивно, смотрит на меня с бесхитростным восхищением:

— Вы так быстро убежали… Я потом еще не раз приходил к тому магазину, все надеялся вас встретить. Я же о вас ничего не знаю, кроме имени.

— Хотите помочь мне с покупками? — предлагаю я.

Он расцветает и кивает.

Томас покорно ходит за мной от белошвейки к шляпных дел мастеру. Держит свертки, мычит что-то одобрительное, когда я меряю одну за другой с десяток разных шляп. Что бы я ни надела, его взгляд все так же полнится восхищением.

Да, это не Элвин, который всегда найдет, к чему придраться, и придумает, как отвесить такой комплимент, что потом полдня ходишь и гадаешь — он издевался или показалось.

И помощи с покупками от Элвина никогда не дождешься.

Я поглядываю на Томаса и думаю, что приятно, конечно, когда в тебе вот так все одобряют. Без малейшей критики. Но смешно: скупую похвалу мага я ценю куда больше. Томас слишком щедр на восторги. Кажется, что у него их в переизбытке по любому поводу, и оттого они дешевы.

Он много говорит. Мужчины вообще любят говорить, особенно о себе, а я хорошо умею спрашивать и слушать. Как я и думала, Томас — дворянин, пусть и его род никак нельзя назвать древним. Нобилянт во втором поколении, из семьи потомственных юристов — король пожаловал дворянство его отцу за службу. Томас искренне гордится родителем.

Сам он тоже юрист. Стряпчий,[22] и не считает зазорным подобный труд, несмотря на принадлежность к аристократии.

— Ведь нет ничего позорного для небогатого дворянина в том, чтобы служить в армии, мисс Ваноччи. Чем труд стряпчего хуже?

Я ошиблась с возрастом. Томасу уже двадцать пять. Он из той породы мужчин, что очень долго кажутся мальчишками.

У него уютный двухэтажный коттедж на тихой улочке Рондомиона. Черепичная крыша, флюгер в форме парусника, плющ по серой стене. А через два дома вверх по улице — маленькая булочная. От нее всегда тянет свежей выпечкой.

— Простите, когда я стесняюсь, начинаю нести всякую ерунду.

— Это вовсе не ерунда, сеньор Бакерсон. Мне очень интересно.

Он расцветает в улыбке:

— Правда? Хорошо, а то я боялся, что надоем вам. Расскажите что-нибудь о себе.

Я придумываю себе биографию. Даже не придумываю — краду у Лоренцо. Думаю, он бы не обиделся. Мой муж готов был подарить мне весь мир, что ему такая малость?

Нет больше Франчески Рино, бывшей дочери герцога, как нет и рабыни злого чародея. Есть Франческа Ваноччи — незаконнорожденная, но любимая дочь сеньоры Ваноччи из купеческой семьи и сеньора Алруни — небогатого аристократа. Отец позаботился дать ей достойное образование, но не пожелал признать или ввести в семью.

Делаю паузу и смотрю на Томаса испытующе, готовая к презрению или потере интереса.

Я назвалась бастардом. Знакомство сомнительной ценности.

Особенно для молодого дворянина.

На его лице все так же цветет простодушный восторг. Неужели его совсем не волнует мое происхождение?

Ну в самом деле: он же не собирался жениться на первой встречной, не зная ни ее происхождения, ни богатства. Что я себе напридумывала?

А если не собирался жениться, то зачем так искренне выказывает интерес к молодой девушке? Или за всеми этими ужимками бестолкового щенка прячется самонадеянный соблазнитель?

— А хотите, я покажу вам лучшую пекарню в Рондомионе? — предлагает похожий на тряпичного медвежонка соблазнитель.

Элвин

Я проводил с Франческой много, очень много времени.

Мне нравилось наблюдать, как она сидит, небрежно поджав ногу — поза, мало допустимая для воспитанной леди, но у нее получалось даже изящно — при этом вышивает или увлеченно листает книгу. Как откидывает назад тяжелые, густые локоны — приходилось бороться с желанием дотронуться до них, провести рукой по каштановым волнам в золотистых искрах, пропустить пряди меж пальцев. Я помнил, какие они на ощупь — не струящийся шелк Исы, скорее уж мягкое руно…

И эти ямочки на щечках… Я специально смешил ее, чтобы лишний раз их увидеть.

И взгляд снизу вверх сквозь полуопущенные ресницы. Притворно-смиренный — горе тому, кто поверит его обманчивой кротости.

Проклятье! Мне не надоедало смотреть, как она делает самые простые вещи. Прихлебывает из кружки отвар. Расчесывается. Грызет кончик пера перед тем, как выплеснуть на чистый лист бумаги очередной поэтический эксперимент, чтобы чуть позже изорвать его в клочки и отправить в урну. Сеньорита скрывала от меня свою страсть к стихосложению, а черновики рвала или сжигала, но я как-то выкрал парочку и прочел. Что-то про кровь-любовь и розы с морозами.

Это было так… мило. Смешно и мило.

Совершенно не хотелось глумиться.

Оказалось, что она играет в шахматы, и играет совсем неплохо. Идеальный партнер — достаточно сильный, чтобы заставить меня поломать голову, но недостаточно опытный, чтобы выигрывать слишком часто.

Забавно, но хоть сеньорита и ненавидела связавший нас артефакт, она полюбила оборачиваться кошкой. Возможно, так ей было теплее. Зима вышла на редкость лютой и снежной для Дал Риады. Почти как во фьордах Ундланда.

Она настолько свыклась со своей кошачьей половиной, что порой даже приходила ко мне на колени в этом облике. Сворачивалась клубочком, со снисходительным высокомерием щурила глаза, не выпрашивая, но требуя ласки. Так, как умеют это делать лишь кошки. Я запускал пальцы в густой мех или чесал ее за ушком.

Единственная форма близости, которой она дозволила быть между нами.

Я старался не думать о странности этой то ли дружбы, то ли пародии на семейную жизнь. Словно слишком пристальный взгляд мог разрушить что-то хрупкое, но бесконечно важное…

* * *

— Зачем я здесь, Элвин?

По ее лицу я сразу понял: сейчас начнется один из тех «серьезных разговоров», которые я искренне ненавижу.

— Уточните вопрос, сеньорита.

— Зачем я в твоей жизни?

Я пожал плечами:

— Зачем вообще все вокруг? Философия — это не ко мне.

— Когда ты забрал меня из дома отца… После всех тех обещаний и зловещих намеков я ждала чего-то ужасного. Насилия, пыток, издевательств…

— Хочешь сказать, что тебе не хватает издевательств? Хорошо, сегодня за обедом не получишь сладкого.

Но сбить ее с настроя было нелегко.

— Ты понимаешь, о чем я. И ведь дело не в доброте. Я знаю, что ты умеешь быть по-настоящему жестоким.

— Я не понял, леди. Это — скрытая просьба выпороть вас розгой по примеру папаши Рино?

— Почему ты не мстишь?

— Мстить? О боги, за что? Вы про тот идиотский розыгрыш? Да я уже и забыл про него.

Франческа привычным движением оттянула ошейник на горле:

— Тогда зачем я тебе?

— Потому что я так хочу.

Она надулась:

— Как-то мелочно. Как будто у тебя не хватает духа на настоящее злодейство, вот и держишь меня заложницей.

— О да, страдания ваши в плену безмерны, — пропел я. Этот разговор начинал по-настоящему злить. — Нужно следить, чтобы дюжина брауни достойно выполняла домашнюю работу, сопровождать меня, когда я иду развлекаться. И самое ужасное — решать, на что потратить гору денег. Да вы просто мученица, сеньорита.

Франческа покраснела. Я уже надеялся, что она захлопнет свой прекрасный ротик, но нет:

— Если я такая неблагодарная тварь, почему бы тебе не отпустить меня?

— Все, леди, вы меня достали! Я и правда какой-то слишком добренький в последнее время, непорядок. Рискую утратить репутацию злодея. Так что быстренько пошла и почистила мои сапоги. И да — будешь делать это теперь регулярно. Прибавь к своим ежедневным обязанностям.

Она почистила сапоги кремом для бисквитов. Стерва!

Франческа

В Элвине все слишком: слишком красивый, слишком богатый, слишком могущественный, слишком много всего знает, слишком самоуверенный, слишком властный… Рядом с ним я как беспомощный ребенок, маленькая девочка. Мне совсем не нравится быть такой.

А когда он забывает обо мне, чтобы сконцентрироваться на чем-то ином, я снова чувствую себя заброшенной игрушкой.

Тогда я злюсь. Не потому, что у него есть иная жизнь, о которой мне мало что известно. Скорее потому, что у меня такой жизни нет.

Он — солнце, я — лишь один из многих спутников.

Часть той иной жизни — культисты. Он иногда упоминает их. Чаще — с досадой. Иногда уезжает «на охоту», как он любит шутить. Пропадает где-то целый день, возвращается злой, запирается у себя в комнате или идет тренироваться со шпагой, вымещая ярость на невидимом противнике.

Неуловимый лорд-командор стал его навязчивой идеей.

— Я найду его, вот увидишь, Франческа. Разыщу ублюдка, даже если на это потребуется двадцать лет!

По его приказу Тильда рассказала мне о подвалах Ордена. Очень сухо и скупо, но мне потом неделю снились кошмары.

Хорошо, что Джованни больше не имеет отношения к этой мерзости.

Порой Элвин уходит вечером, чтобы вернуться лишь под утро, и тогда от него пахнет женщинами. Женщинами-фэйри. Чаще всего той самой — цитрус и миндаль. Но не всегда.

Я предпочла бы ничего не знать об этой части его жизни. Не получается. Запах висит в воздухе, вторгается, недвусмысленно рассказывая, где был и что делал мой хозяин. И когда я утром спускаюсь по лестнице в облике кошки, а он поднимается мне навстречу — довольный, с блудливой улыбкой на лице, я отчего-то чувствую ослепительную, животную ярость.

Иногда я даю ей волю.

Маг в ответ благодушно отшучивается и уходит к себе. Спать. А я остаюсь гадать, что на меня нашло?

Какое мне дело до Элвина и его любовниц?

Я слишком много об этом думаю, но не думать невозможно. Особенно после всего, что рассказала о нем Кайла. Я стараюсь убедить себя, что это — лишь грязные сплетни. Иногда даже получается.

Так неправильно! Я не могу, не должна все время жить его жизнью. Нужно, обязательно нужно найти что-то свое. Что-то, что будет принадлежать только мне. Не вышивание, не надзор за брауни и не чтение романов. Что-то настоящее.

* * *

Томас милый, а я — эгоистичная дрянь. Совсем задурила мальчишке голову.

Странно, он старше меня на девять лет, а кажется, будто наоборот. Должно быть, испытания и страдания, что выпали на мою долю за последние полгода, состарили меня.

В зеркале это, впрочем, совершенно не отражается.

Я придирчиво изучаю себя в маленьком карманном зеркальце и одобрительно киваю.

Неплохо!

Если бы могла, всегда смотрелась бы не в зеркала, а в глаза Томаса. Ох, как приятно ловить на себе подобный мужской взгляд.

Вот бы Элвин посмотрел на меня так — с восхищением, безмолвным обожанием, как на богиню. Хоть разик.

Я бесстыже кокетничаю со стряпчим, когда удается выбраться в город без мага. Это маленький кусочек моей жизни, который не принадлежит никому, кроме меня.

Уверена: Элвину, если он про него узнает, это ну очень не понравится. Но ему ведь необязательно знать?

С Томасом легко. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Чувствую, что контролирую происходящее.

Если бы еще можно было не врать…

— А как вы оказались в Рондомионе, миссис Ваноччи?

Я опять сочиняю гладенькую ложь. Рассказываю, как вышла замуж и покинула родной край, но муж умер.

— Должно быть, вам нелегко одной в чужой стране, — говорит он. — Отчего вы не вернетесь домой?

— У меня нет дома, — хочется плакать, когда я признаюсь в этом.

Потому что это правда.

Рино больше не дом мне. Даже сними завтра Элвин ошейник, я не вернусь в Разенну. Что ждет меня там? Сплетни и суеверные взгляды? Клеймо подстилки мага? Монастырь для бывших блудниц? Или, что еще хуже, отцовские планы, как повыгоднее продать меня в очередной раз?

У меня нет дома. Некуда бежать.

— Пожалуйста, не расстраивайтесь, — умоляюще шепчет Томас и смотрит на меня взглядом побитого щенка.

* * *

Мидст.

Морозный воздух несет запахи костра, грога и имбирных пряников. В моих волосах запутались снежинки, и подол платья весь мокрый от снега. Лицо раскраснелось и горит. А еще с непривычки ужасно болят ноги.

— Не могу больше! — падаю в сугроб. Как простолюдинка.

Была бы здесь вдова Скварчалупи, ох бы мне и досталось.

— Тю, неужели сдашься? У тебя только-только начало получаться, — Элвин объезжает меня по кругу. Я с завистью слежу за тем, как уверенно он держится на льду.

Что за пыточный инструмент эти коньки, право слово!

Неуклюже пытаюсь подняться.

— Я все себе отбила.

— Ну, прямо так и все. А если проверить, — он делает вид, будто собирается проверять прямо здесь. Я с визгом отскакиваю и снова валюсь в сугроб.

— Ну правда: у меня синяки на коленках.

— Возражение не принимается. Дома много мази из надожника, хватит вымазать тебя целиком. Вставай! — он вздергивает меня за плечи. И умудряется при этом не упасть.

— Вот сломаю ногу, тогда ты пожалеешь, — бурчу себе под нос, но он слышит и смеется.

— Если сломаешь ногу, у нас есть Джанис.

— Он уехал.

— К Большой игре вернется. А пока полежишь, подумаешь о своем поведении. Фи, сеньорита, — он ловит меня за запястье прежде, чем я успеваю его стукнуть. — Неужели вам не объяснили, что леди не полагается драться?

Голубые глаза близко-близко. Смеются.

Мидст.

Над костром поднимаются колючие искры, улетают в небо. От пьяного и сладкого грога становится еще жарче, я порываюсь снять шарф, но Элвин укутывает меня обратно и ворчит:

— Как ребенок, честное слово. Заболеешь — отпаивать травками не буду.

Еще теплый пряник пахнет имбирем и корицей.

— Кусайте аккуратнее, сеньорита. Там вполне может оказаться монетка. Счастливый пряник для счастливого обладателя лишних зубов.

Мидст.

Площадь города на Изнанке в сиянии огней. Горячий воздух от свечи наполняет шар из тонкого, тончайшего шелка. Оранжевого, точно маленькое солнце.

Шарик живого света распрямляется и трепещет в наших руках, рвется вверх. Заговоренная свеча мигает, но не гаснет на ветру.

— Когда отпускаешь, нужно загадывать желание. Одно.

— Одно на двоих?

— Просто одно, — Элвин пожимает плечами. — Загадывай ты. У меня и так все есть.

Я закрываю глаза, жмурюсь, выдыхая облачко пара и беззвучную страстную просьбу — небесам или молчаливым мертвым богам.

Услышат ли?

Мы разжимаем пальцы. Маленькое солнце медленно уплывает в небо цвета индиго, парит там в окружении разноцветных собратьев.

— Что загадала?

— Не скажу!

Мидст…

Над дворцом княгини выстроились в круг огоньки. Совсем такие же, как тот, что я недавно отпустила в небо. Только мой был дикий, а эти — ручные. В их танце угадывается строгий, совершенный порядок и выверенная гармония.

А сам дворец…

В ледяных наплывах, в тончайшем снежном кружеве. Вход — пасть дракона, скалит клыки-сосульки. Подсвеченные багряным и алым химеры по крышам. Вылепленные из прозрачного льда, они как стеклянные фигурки марунских стеклодувов, только в сотни раз больше.

И сад невиданных снежных цветов и деревьев.

— Иса любит украшать свой дворец и город, — насмешливо замечает маг в ответ на мое восхищенное «Ах!».

За огромными окнами, закрытыми прозрачными стеклами безупречной чистоты и небывалых размеров, — бал. Как церемонно движутся огоньки над дворцом, так не менее церемонно вышагивают фэйри внутри. Поклоны, изящные па незнакомого мне танца. Кавалеры и дамы в масках, струящийся атлас и мерцающий бархат платьев непривычного покроя, блики свечей на полированном до зеркального блеска паркете.

Восторженно ликуют скрипки, им вторят флейты, арфы. И низкие, печальные голоса виолончели и гобоя бередят душу.

Как могла бы я танцевать, следуя за пением скрипок.

Как пошло бы мне такое платье — удлиненный силуэт и простой крой, без лишней вычурности, без фижм, оборок, каркасных юбок. Шлейф, рукава-крылья, декольте в пене белых кружев…

— Красиво, — выдыхаю я, и в одном этом слове звучит все. И восхищение, и зависть, и желание быть там, внутри, среди танцующих пар.

И что бы я делала там в рабском ошейнике, без маски и роскошного платья? К тому же я не знаю этого танца.

— Да, Исе нет равных в искусстве красиво убивать время. Праздность, но не пресыщенность. И безупречное чувство стиля. Хотя, — он слегка морщится и показывает на ледяного дракона, — это, на мой вкус, уже на грани.

— Почему ты не там? — я киваю на дворец.

Киваю и вспоминаю слова Кайлы.

Неужели Элвин и правда… Не ее ли духами пропахла его одежда?

Цитрус и миндаль.

— Эти балы увлекают первые раз двадцать, потом приедаются. Одно и то же. А когда мне скучно, я становлюсь просто очаровашкой. Ну, ты знаешь. Так что пропустил праздник из уважения к княгине, — в его голосе звучит неприкрытая насмешка. — Она устала разбирать последствия моих попыток развлечь себя самому.

— Могу представить, — я и правда представляю себе это мгновенно и в красках. Становится смешно. Все-таки Элвин неисправим. — А… какая она? — решаюсь я задать вопрос. — Красивая?

— Княгиня Иса? Красивая. Очень. Одна из самых красивых женщин, что я встречал. И самая величественная…

Значит, правда… Княгиня и Элвин…

— Ею нельзя не восхищаться, — задумчиво продолжает маг. С такой интонацией на прошлой неделе он восхищался чучелом тамерской кобры. — Иса никому и никогда не позволяла указывать себе, что делать. Ни в чем. Ты слышала ее историю? Нет? Очень поучительно. За долгую жизнь чадолюбивый Трудгельмир наплодил штук тридцать детей. Законных и не очень. И полюбил играть с отпрысками, объявляя то одного, то другого наследником.

— Зачем?

— Отличный способ держать в повиновении толпу капризных, сволочных деток. И просто весело смотреть, как они суетятся.

— Ты сейчас шутишь, — нерешительно уточняю я.

— Не совсем, — он и вправду серьезен. — Это — власть, Франческа. Приз один, а желающих много. Отличный рычаг для любых манипуляций. Фэйри присущи большинство человеческих пороков. Насколько я знаю, Трудгельмир до сих пор играет в эти игры. И даже парочка несчастных случаев с наследниками не убедили его прекратить.

— А… Иса?

— Она не захотела пихаться локтями. Окрутила рондомионского князя и очень быстро из любовницы стала сначала женой, а потом и вдовой. Ее стараниями Северный двор превратился в одно из первых по могуществу и влиянию княжеств.

— А князь… ее муж. Он сам умер?

— Хороший вопрос, сеньорита… — Маг задумчиво стряхивает снег с плаща и смотрит в небо, где разноцветные огни выстроились в шахматном порядке. — Знаете, никогда не интересовался. И вам не советую. У княгини неважно с чувством юмора. Работа правителя — довольно нервная.

Я завистливо наблюдаю, как за стеклом раскланиваются пары. В морозном воздухе гаснут последние аккорды. Хочу туда.

Наверное, я произношу это вслух, потому что Элвин приподнимает бровь.

— Мы одеты неподходящим образом, сеньорита. Мне-то все равно, а вам будет неловко.

Да уж, могу поверить, что ему все равно. Он еще и наслаждаться будет чужими оскорбленными взглядами.

Как, ну как он умудряется быть таким самоуверенным?

— Да ладно, — я вздыхаю. — Кто пустит рабыню на бал?

Он мрачнеет:

— Пустят, если я захочу. И не рабыню, а фамильяра. Сколько можно повторять?

— Как скажешь, — я говорю это равнодушно не чтобы задеть мага. Просто устала. Слишком длинный и счастливый был день. Я выпила до дна его сладость, и последние капли на донышке горчат. — Уже поздно, пошли домой.

— Всего два часа ночи, сеньорита. Веселье только начинается, а спать в Мидст — дурная примета.

По Элвину видно, что он никуда не уйдет, а значит, и мне придется остаться — не отпустит же он меня домой одну. Когда он в таком расположении духа, может кутить хоть до утра. Откуда только силы берет?

— Но я замерзла.

— Иди сюда, я тебя согрею, — прежде, чем я успеваю что-то пискнуть, он сгребает меня в охапку.

Мы стоим в обнимку, и так правда теплее, так даже жарко, очень жарко, щеки горят и ноги не совсем держат…

Объятия… они совсем не такие невинные, как тогда, на похоронах Мелисенты. Что-то в его прерывистом дыхании, в слишком тесном кольце рук и в суматошном перестуке моего собственного сердца почти кричит об этом…

…Он замечательно целуется. Я помню…

…А еще он надел на меня ошейник и превратил в свою рабыню. Фамильяра…

…И убил моего мужа…

…«Он не мой любовник!» — сказала я Джанису. А тот ответил: «Может, в этом и проблема?»…

…И рядом, меньше чем в сотне футах от нас дает бал его женщина — величественная и безжалостная повелительница фэйри. Женщина, которой «нельзя не восхищаться». Он приходит от нее под утро, с царапинами на шее, пропахший холодным, строгим запахом — цитрус и миндаль…

— Фра-а-ан, — тихий хриплый выдох на ухо. Выдох, от которого куда-то вниз по шее бегут щекотные мурашки.

Вожделение проходит по телу горячей дрожью, и сразу за ним приходит испуг.

Пытаюсь вырваться, оттолкнуть… Не получается.

И тогда начинается паника.

…Кровавый закат, вонь гнилых зубов и боль…

— Пусти! — крик повисает в морозном воздухе.

Он сначала стискивает объятия сильнее, а потом разжимает.

Кубарем отлетаю от него. Стою, тяжело дыша, вся растрепанная, капюшон слетел, щеки пылают.

— И вот что это за вопли, сеньорита?

Элвин

Франческа тосковала без светского общества, так что я стал брать ее с собой на приемы к фэйри.

В первый раз предложил замаскировать ошейник иллюзией, но она сердито тряхнула головой, так что крохотные сережки-колокольчики в ушах зазвенели, и отказалась.

— Не надо! Они все равно узнают. Будут думать, что я стыжусь.

— А ты не стыдишься?

Она сделалась восхитительно высокомерной — ну кошка, и все. И процедила: «Нет».

Отличная оказалась идея. В кои-то веки вместо того, чтобы умирать от скуки и вяло подтрунивать над старыми кошелками, развлекся. Привести в высшее общество фэйри даже не просто человечку, но человечку в ошейнике… На вытянутые рожи рондомионских снобов стоило посмотреть!

Я заявил, что мой фамильяр сопровождает меня потому, что я так хочу, а если у кого есть вопросы, всегда готов ответить на них публично или в частном порядке.

Вопросов не нашлось.

Нашлась, правда, парочка хамов, решивших указать Франческе ее место. Первого остолопа, который выдал «Ах, как оригинально, лорд Элвин. Вы привели вашу зверушку», я высмеял, второго вызвал на дуэль. Остальные усвоили урок и не позволяли себе вслух подобных высказываний.

Да, по меркам волшебного народа я вел себя вызывающе. На грани приличий. И плевать. Я — Страж, а Стражам положено чудить. Если мы этого не делаем, фэйри начинают волноваться, что привычный порядок вещей дал трещину.

Итак, фэйри поморщились, но проглотили Франческу в качестве моей спутницы. И не в последнюю очередь благодаря правильному поведению девчонки.

Лишний раз убедился, какая Франческа умница. Мне ни разу не пришлось пожалеть, что взял ее с собой. Сеньорита держалась с достоинством, но не нагло. Умела поддержать светскую беседу, мягко пошутить, проявить искренность или строгость. И если в начале вечера на лицах хозяев и гостей читалось недоумение пополам с брезгливостью, то к концу с Франческой прощались искренне, если не сказать сердечно.

В отличие от меня, она любила нравиться. Я восхищался тем, как девчонка завоевывает симпатии. Порой это происходило за мой счет. Я ничего не имел против и даже иногда слегка подыгрывал сеньорите, изображая сволочного и жестокого хозяина.

Ее жалели.

Людей хватает и на Изнанке. Но это — бедолаги, наделавшие долгов и надававшие неосмотрительных зароков. Слуги, реже любовники. Как правило, из крестьянского или мещанского сословия.

Франческа с ее утонченностью, красотой и умением держаться выделялась на их фоне, как клинок из альвийской стали рядом с грубыми поделками деревенского кузнеца. Пару раз у меня даже спросили, точно ли она человек. Я ответил ну очень двусмысленно, что породило целую волну забавных сплетен.

Это была волшебная зима. Наша зима, на двоих. Рондомион в снежной пелерине, заиндевевшие стекла, синий лед Темеса под коньками, морозный ветер в лицо, треск поленьев в камине, глинтвейн из чаши.

Мы гуляли по заснеженному городу, любуясь башенками и стрельчатыми окнами в серебряном облачении. Франческа зябко куталась в подбитый мехом плащ, я пытался согреть ее заледеневшие пальцы в своих ладонях и чувствовал удивительную, щемящую нежность без малейшей примеси похоти. Просто хотелось, чтобы это утро никогда не кончалось.

— Почему у тебя такие горячие руки? Неужели ты никогда не мерзнешь?

— Я — маг огня.

И я еще долго потом с удовольствием вспоминал, какое лицо было у девчонки, когда я привел ее к Мастеру Гемме, чтобы заказала себе платье для весеннего бала.

Да, для бала. Я же не слепой, в конце концов! Видел, какими глазами она смотрела на дворец княгини в Мидст. Как кошка на крынку со свежей сметаной.

Мне не сложно, а ей в радость. Ее приятно было радовать — она словно вспыхивала вся изнутри. Я смотрел на ее улыбку, заглядывал в сияющие глаза и тоже чувствовал себя счастливым.

Дни летели за днями. Закончился январь, и февраль перевалил за середину, намекая на близость Большой игры и нового года…

А я вдруг понял, что Франческа стала очень близкой, очень важной для меня.

Моя кошка.

Хотелось выть и грязно ругаться при мысли, что это ненадолго, что однажды и совсем скоро я потеряю ее навсегда… И я так ее хотел, что уже не думал о печальном, неизбежном финале, на который обречен любой человек. А Франческа продолжала отвечать молчаливым твердым «нет» на любые мои попытки нарушить выстроенные ею границы.

Я пытался. Десятки раз между делом, будто в шутку. И дважды — всерьез. Иногда казалось, что сеньорита тоже хочет близости, но стоило прикоснуться к ней с подобными намерениями, как Франческа вырывалась и шарахалась с таким ужасом, словно я был прокаженным.

После второго раза она сбежала в слезах, а потом мы весь день старательно делали вид, что ничего особенного не произошло. Как глупые подростки.

Обычно я не принимаю романтические неудачи близко к сердцу. Как любят говорить у меня на родине, в море полно рыбы. Но с Франческой все было не как обычно.

Ладно бы просто отказ, какой мужчина с ним не сталкивался? Куда хуже был неподдельный страх сеньориты. Он ранил не самолюбие, бил куда-то глубже, больнее. От него я чувствовал себя скверно. Настолько, что почти прекратил попытки.

Проклятье, ну почему именно она? Я ни одной женщины раньше не хотел так сильно и не пытался добиться так долго и безуспешно!

Пришлось принять как факт: я вызываю у нее отвращение. Секс без близости, близость без секса… Нельзя отрицать, что в моей жизни все находится в некоей уродливой гармонии.

— Мне говорили: ты завел себе девочку, милый? — спросила Иса.

С чего бы такой интерес? Раньше она всегда была подчеркнуто равнодушна к моим делам.

— Не думал, что ваше высочество интересуется сплетнями.

Она не стала настаивать. Уже хорошо. Я все равно не собирался обсуждать Франческу с княгиней.

Помню, как однажды я вернулся домой после очередного дня, полного безуспешных попыток разузнать хоть что-то о лорде-командоре. В часовой комнате не горел свет, но дверь в покои девушки была приоткрыта. Я застыл у проема, наблюдая, как она, сидя перед зеркалом в кружевной ночной рубашке, медленно водит щеткой по волосам.

Губы — мягкие, пухлые, самой природой созданные для поцелуев…

Каштановые волны волос, в которые хочется зарыться лицом…

Тонкая длинная шея, синяя жилка бьется под бледной кожей. Трогательные впадинки ключиц…

Волны кружев скрывают грудь, но я помню, как увидел ее в первый раз — высокая, совершенной формы, как у мраморной нимфы… в капельках холодной озерной воды… и розовые бутончики напряженных сосков…

Грубая полоса черной кожи в окружении белых вышитых оборок, порыжевшая от времени пряжка…

Я смотрел на Франческу, ощущая дикую смесь горечи, восхищения, нежности и болезненного вожделения. Она была такая… такая близкая и далекая одновременно. Моя и не моя.

Тогда меня в первый раз изнутри толкнуло мучительное понимание ошибки.

Я сам все испортил. Она здесь лишь потому, что у нее нет выбора. Я лишил ее выбора. Сам загнал — себя, нас в эту ловушку. Франческа не станет моей, пока на ее шее символ рабства. Даже если я возьму ее, даже если она согласится отдаться, я никогда не буду знать, случилось это от безнадежности или потому, что она меня действительно хочет.

Ошейник — мое насилие над ее волей и правом выбора — делал ее моей. Он же делал ее чужой. Навсегда.