Глава 10. Волчонок

Intermedius

Умберто Рино

— Забудь. Твоя сестра мертва.

Наследник мотнул лохматой головой, и на его лице Умберто Рино словно в зеркале увидел выражение фамильного упрямства.

— Это не так, мой сеньор и отец. Поверенный, — юноша сверился с письмом в руке, — Бакерсон пишет из Рондомиона, что в городе видели девушку, похожую на Франческу.

Презрительное выражение лица Риккардо контрастировало с почтительным тоном.

«Ты отдал Франческу. Ты запер меня, не дал проститься с сестрой, но теперь ты не сможешь запретить мне искать ее», — говорил яростный взгляд юноши.

Герцог отвел глаза.

За прошедшие два месяца наследник Рино изменился как-то резко и сразу. Ушел, растворился в серой, полной пепла хмари, встрепанный птенец, мальчишка в теле взрослого. Вышел вместе с рыданиями по потерянной сестре.

Риккардо повзрослел в одночасье, утратив уважение и страх. Он больше не искал одобрения отца и не боялся спорить с ним, не стесняясь и посторонних.

За это маг тоже должен будет заплатить.

— Забудь, — тяжело повторил Умберто Рино. — Ее не вернуть, все равно что мертва.

Он избегал называть дочь по имени даже мысленно. Слишком тяжело становилось на душе.

Эта тяжесть была с ним всегда с того хмурого утра. Крик «Отец!», надменная ухмылка мага и горечь бессильного унижения.

А после пришло отвращение к самому себе. Словно измазался в нечистотах, а теперь уже не отмыться. Он убеждал себя, что иначе было нельзя, но отвращение не проходило.

Герцог Рино умел не колебаться, принимая сложные решения. Его совесть была покладиста, она понимала слова «надо» и «для блага герцогства».

Но сейчас эта сука второй месяц не желала замолкать, и герцог не знал, как ее успокоить.

Прощальный взгляд Франчески — похожа, боги, как же похожа на Камиллу, прощальный поклон того, кто выдавал себя за Эйстера, так и стояли перед глазами.

Умберто Рино не привык сожалеть о сделанном.

Риккардо мотнул головой, и герцог понял — не забудет. Значит, надо связаться с этим Бакерсоном, пока не поздно. Надавить, заставить отписаться, что обознался.

Очередная подлость, не сделать которую невозможно. Он не может лишиться последнего сына.

— Осмелюсь заметить, отец, что хоронить заживо — варварский обычай.

— Остришь? — зло спросил Умберто. — У Эйстера понабрался?

Риккардо побледнел, словно от оскорбления, и вскочил.

Умберто Рино вставать не стал. Сидел, рассматривая наследника, пока тот сжимал кулаки в попытках обуздать свое возмущение.

Долгожданный первенец, ребенок Камиллы — младшей дочери герцога Мантерро, прекрасной, избалованной и взбалмошной, она так и осталась его любимой женой…

Щенок. Пока еще щенок. Лелеет придуманные обиды, мечтает перегрызть горло вожаку. Силен, пусть пока сам не знает своей силы. Отважен, не то, что жалкий трус — его брат, но слишком порывист.

И глуповат.

Нанял поверенных во всех крупных городах, разослал описание Франчески. Представляет себя спасителем из романов, не иначе. А как он будет отбирать сестру у чародея, способного за час уничтожить армию, — об этом Риккардо подумал?

— Иди, — велел герцог. — И забудь про Франческу.

Наследник от души стукнул дверью на прощанье.

Франческа

Я запуталась.

Знаю, что должна ненавидеть своего тюремщика, но пламя ненависти нужно кормить, иначе оно гаснет.

Элвин не делает ничего, чтобы поддержать мою ярость. Мне иногда даже хочется, чтобы он был груб — накричал, применил силу. Начни он меня сечь розгой, как грозился, я бы знала, что чувствовать.

Наверное, я заслуживаю презрения со стороны более стойких духом. Так быстро сломалась, уступила. Стоило бы проявить выдержку и непримиримость — не отвечать ему, надменно отворачиваться, встречая улыбку, всячески показывать, как мне противно его общество.

Стоило бы. Но я так не могу.

С ужасом вспоминаю первые недели в Рондомионе — одиночество, озлобленность, беспросветная тоска. Я хотела наказать Элвина, но наказала и себя не меньше.

Не хочу повторения. Презираю себя за слабость, но я слишком люблю жизнь. Между гордостью и радостью я выбираю радость.

«Мудрое решение, — сказал как-то Джанис. — В компромиссе нет унижения».

Поэтому я разговариваю с тем, кто надел на меня ошейник. Смеюсь его шуткам. Еду с ним встречать рассветы Изнанки на горбатом мостике.

Кованое кружево перил над замерзшей речушкой, небо в оттенках апельсина и сирени.

Театр, концерты, конные и пешие прогулки…

И он больше не пользуется властью, что дает ему ошейник.

Ему так неинтересно. Сам признавался. Нет азарта.

«Какой смысл играть, если проигрыш невозможен?» — его слова.

Для него все — игра. И он редко проигрывает. Слишком редко.

Бывает, что мы ругаемся. Например, когда я пытаюсь настоять на своем. Точнее, это я ругаюсь и возмущаюсь, а он в ответ зубоскалит, как всегда. А когда ему надоедает, приказывает мыть полы или дает иную унизительную работу.

Он никогда меня не слушает! Почти как мой отец. Кажется, во всем мире для Элвина существуют только его желания, а мои не значат ничего.

Мужчины… с ними невозможно спорить.

Но когда мы не ссоримся, мне с ним так невероятно легко, хорошо и интересно!

С ним.

С нелюдем, который убил моего мужа и купил меня у моего отца. Надел ошейник, чтобы превратить в животное. Держит в плену и не собирается отпускать.

Я перебираю свои унижения и обиды, как скупец сокровища, вспоминаю каждое злое слово, каждый оскорбительный жест. Не помогает. С каждым днем выпавшие мне тяготы тускнеют, теряют убедительность и кажутся все мельче. Время размывает память, как вода — песчаный берег.

Элвин

Пожалуй, можно было сказать, что Франческа меня отвлекала. Сознаю, что приложил бы куда больше усилий, чтобы найти таинственного лорда-командора, если бы дома меня не ждала сероглазая пленница.

Нет, я, конечно, опросил друзей и родственников погибших культистов. Но вяло, без огонька. Никто ничего не знал или делал вид, что не знал. Я поверил на слово, не стал прибегать к пыткам. Так, попугал немного.

Еще была зацепка с университетом. По-хорошему, следовало уехать в Фельсину на пару недель, чтобы как следует потрясти профессуру и студентов. Шансов мало, но вдруг что да выплывет.

Но я не хотел оставлять сеньориту надолго одну. И тем более не хотел брать с собой, тем самым подвергая опасностям и тяготам долгого пути.

Оставался Рондомион. И здесь неожиданно полезным оказался Ринглус, которого я неосмотрительно поспешил записать в идиоты.

А он идиотом вовсе не был. Ни идиотом, ни балластом. Проницательный и опасный, несмотря на свою миниатюрность, парень. С множеством любопытных знакомств.

Я не задавал лишних вопросов, но готов поспорить — в той своей прежней жизни Ринглус занимал не последнее место в иерархии преступного дна Рондомиона. Сутенеры, шлюхи и скупщики краденого с легкостью принимали его за своего и делились ценной информацией. Пару раз я слышал, как они называли монгрела по кличке «Штукарь» и поминали воровского барона.

Ну, и трудно было забыть, как ловко мой гость умеет обращаться с замками.

Его знакомства и умения пришлись очень кстати, когда мы рыскали по городу в поисках хоть каких-то сведений о лорде-командоре. Увы, безрезультатно. Глава Ордена старался не пачкаться, преступные делишки за него обстряпывал ныне покойный Джозеф Найтвуд.

У меня была надежда все же выйти на лорда-командора через Джованни Рино. Пусть я не встречал его в Рондомионе и не слышал упоминаний о нем, быть не может, чтобы хитроумный братец Франчески совсем отказался от власти, которую дает сила Хаоса.

Дело оставалось за малым: найти Джованни. А девчонка категорически отказывалась рассказывать, куда отправился ее брат. Даже после того, как Тильда по моей просьбе поделилась некоторыми неаппетитными подробностями.

Похоже, что и правда не знала.

Вообще, забавное это было время. Не помню, чтобы раньше в Старине Честере одновременно обитало столько народу. Странно, но тесное соседство не раздражало. В совместных ужинах и завтраках было что-то семейное.

И, говоря «семейное», я совсем не имею в виду милые родственные посиделки на Эмайн Аблах.

Франческа

Сегодня Элвин — благородный рыцарь, завтра — расчетливый подлец, а день спустя — обаятельный светский бездельник.

Тильда отзывается о нем с неизменным уважением. Джанис и Ринглус с легкой иронией, за которой читается дружеское расположение.

Он спас Тильду и Ринглуса. И тех трех девушек. Выкупил из борделя, куда их продали культисты, помог начать новую жизнь… Истинно квартерианский поступок.

И он же изнасиловал Кайлу, а на следующий день выгнал ее на улицу.

Признаться, поначалу я не поверила ее рассказу. Это так непохоже на Элвина. Будь он насильником, я бы тоже не избежала этой участи.

К тому же на Кайле не было синяков. Вообще.

— Он держал меня магией, — всхлипнула полукровка.

Я решила разобраться и пошла к Элвину требовать объяснений.

— Что за интерес к моим постельным развлечениям, леди кошка? Позвать вас в следующий раз подержать свечку?

— Как ты мог?!

— Легко и просто. Никогда не имел проблем по этой части.

— Ты — мерзавец.

— А то вы не знали?

Знала, но отчего-то мне стало так больно от этого подтверждения… Снова вернулись мучительные воспоминания о сарае в анварских лесах. Я надеялась, что уже похоронила их навсегда: не снятся больше кошмары и даже ненависть потухла.

Время — могучий лекарь, но рассказ Кайлы разбередил память. И снова все как будто вчера — страх, беспомощность, унижение.

А потом я очень рассердилась на себя за наивность. Жизнь не похожа на романы, маг сам не раз твердил мне об этом. Глупо верить, что в глубине его души таятся ростки добра. Каким бы милым и заботливым ни выглядел Элвин иногда, это — не более чем маска.

Что прячется под ней, я не знаю.

Я изводила себя весь день мыслями, что надо обязательно что-то предпринять. Не могу же я просто сделать вид, что ничего не случилось. Насилие над женщиной — самое мерзкое преступление, какое только можно представить, оно не должно сойти ему с рук!

Если это правда, конечно. Вдруг Кайла солгала? Но зачем ей нужно было это делать?

…Ни одного синяка.

…Она говорила — держал магией.

Не знаю, что думать. Я бы спросила совета у Джаниса, но тот уехал. Собрался в одночасье, сказал, что у него дела на юге, но к Большой игре он вернется обязательно. И уехал.

Жаль. Он самый умный и рассудительный человек из всех, что я когда-либо встречала. И к нему всегда можно прийти со своими сомнениями, чтобы он все разобрал, разложил по полочкам.

А Тильда к рассказу Кайлы отнеслась скептически.

— Изнасиловал? Очень сомневаюсь. Эта девка сама чуть ли не прыгала на него.

— Почему он тогда не отрицал?

Она вздохнула:

— Потому что идиот.

— Или потому что это правда?

Фэйри пожала плечами:

— Какие бы слухи ни ходили про Элвина, в насилии его никто никогда не обвинял.

— Какие слухи?

Кое-что я уже слышала от Кайлы. Неприглядные подробности чужой жизни. Знать бы, правда ли это…

— Я не повторяю сплетен.

Элвин

В дневное время Арена производила странное впечатление. Рассеянный серый свет проникал сквозь щели и узкие оконца под потолком, ложился на грубо сколоченные лавки. Площадка казалась заброшенной. Не было беснующейся толпы, выкриков букмекеров, отсветов факелов на песке.

Мы спустились по выщербленным ступеням навстречу холодной тьме и острому звериному запаху. Вызванный мною светильник повис в воздухе, освещая проход меж клеток. Большинство из них были пусты.

Ринглус поежился:

— Неуютно как-то.

— Что, навевает воспоминания?

Он кивнул со смущенным смешком.

— Куда дальше?

— Прямо.

Справа раздалось жалобное поскуливание, ему вторил рык — не столько грозный, сколько испуганный. Прилетевшее с другого конца загона ответное ворчание — низкое, страшное — заставило зверя замолчать.

Из любопытства я отклонил факел немного в сторону. Свет скользнул по припавшему к полу силуэту — волк. Молодой, облезлый и тощий.

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Ладно не топят. Хотя по таким холодам не помешало бы. Но они же их и не кормят. Какой смысл морить бойцов голодом?

Коротышка ухмыльнулся:

— Голодный хищник злее дерется.

— На фэйри это правило тоже работает?

Впереди послышались крики, рев неизвестного зверя и щелчки хлыста. Мы переглянулись и ускорили шаг.

Тренировочная площадка встретила нас пятнами свежей крови на песке, криками и руганью. В паре шагов от входа лежали трупы двух здоровенных ибернийских волкодавов — у одного распорото брюхо, другому отсекли голову — безупречный срез. Не всякий палач сумеет так с первого раза.

Чуть дальше на площадке здоровенный детина орудовал кнутом. Настоящим кнутом погонщика — длинная и гибкая полоса плетеной кожи, способная в умелых руках рассечь мясо до кости.

Под ударами бича корчился и визжал зверь, похожий на вставшего на задние лапы медведя. Седая шерсть, оскаленная клыкастая морда — пародия на человеческое лицо, длинные — в ладонь, почти прозрачные когти, по три на лапу.

Раны от ударов зарастали на глазах, но кнут все опускался и опускался, оставляя новые. Зверь трижды пытался напасть на обидчика, но громила был настороже. Напряженное, готовое к атаке тело всякий раз ловило удар кнута — злой удар, в полную силу. И новые пятна крови разлетались, ложась на песок темно-красным кружевом.

На площадке остро пахло потом и еще кислым, резким запахом с ноткой летних трав.

Так пахнет кровь фэйри.

Нехорошо портить людям развлечение, но я подумал, что если не вмешаюсь, они так и будут продолжать до завтрашнего утра. И, игнорируя возражения Ринглуса, направился к громиле.

Но не успел.

Вой перешел в скулеж, зверь отступил, скорчился. Издал почти человеческий, полный муки стон, и его тело поплыло, как кусок масла на сковороде. Громила выкрикнул что-то резкое, шагнул вперед, чтобы наградить последним ударом тощего голого мальчишку.

Кровавая полоса легла вдоль спины. Парнишка вскрикнул, скорчился и зарыдал:

— Не надо, мастер…

— Ты убил Терсу и Прайма.

— Я не хотел! Я не помню! Не могу, когда…

Его оправдания прервал второй удар наискось. Теперь, когда мальчишка был в человеческом обличии, раны не спешили зарастать.

Громила снова вскинул руку. Как раз в этот момент я оказался за его спиной. Перехватил и вывернул запястье, заставляя разжать пальцы. Кнут выпал на песок, а мужчина вскрикнул от боли и рухнул на колени.

— Какого демона… — проревел он. — Ты, сукин… — поднял глаза и заткнулся.

— И вам доброго дня, милейший. У меня к вам деловое предложение. Если договоримся, я сделаю вид, что ничего не слышал. Если нет… Ринглус, дружище, что положено за оскорбление титулованной особы простолюдином?

— Порка, мой лорд, — монгрел мгновенно подхватил предложенный тон. — Порка и штраф по решению судьи.

Громила стиснул зубы и поднялся.

— Простите, ваша милость, — буркнул он, отводя глаза. — Не признал. Чего вам угодно от старого Пита?

Ха, «старым» этого парня можно будет назвать лет через двадцать, не раньше. Здоровый лоб — я не часто встречаю людей выше себя.

— Ринглус, — бросил я, отыгрывая роль.

— Да, мой лорд! — коротышка засуетился вокруг громилы. — Я имею счастье видеть прославленного Питера Шепарда? У моего господина к вам деловое предложение, которое касается вот этого милого юноши…

Я оставил переговоры полностью на откуп монгрелу. Как показали события последних дней, договариваться с сутенерами, ворьем и прочими отбросами Ринглус умел куда лучше меня.

Мальчишка все еще лежал на песке и смотрел снизу вверх — настороженно и зло. Сальные нестриженые волосы спадали на чумазое лицо. Тощий, мосластый — сплошные локти и коленки. И ребра под кожей можно посчитать даже издали.

— Вставай.

— Зачем? — в высоком голосе прятался вызов.

Я ухватил его за плечо, принуждая подняться, и он охнул от боли.

— Затем, что ты — моя собственность. Я тебя купил… — Я покосился на яростно спорящего с громилой Ринглуса и поправился: — Куплю. Через десять минут.

* * *

Его звали Зигфрид. Слишком грозное имя для такого заморенного щенка. Фэйри на три четверти. Мать — монгрел без особых способностей, отец — фэйри из клана Седых Волков. Мальчишке достался талант отца к обороту. Можно сказать, повезло — он превращался в по-настоящему жуткую тварь. Сильную, быструю, способную мгновенно залечивать раны.

Везение было с изрядным душком — обернувшись, Зигфрид терял себя. Неспособный контролировать свою дикую половину, он целиком превращался в монстра, единственным желанием которого были кровь и убийство.

Седые Волки — ребята суровые и помешанные на самоконтроле; убивали таких еще в детстве. Как только выяснялось, что детеныш безнадежен и неспособен сдержать зверя в себе.

Мальчишку спасло все то же сомнительное, гнилое везение. Талант проявил себя поздно, куда поздней, чем у чистокровных собратьев.

Все эти факты, щедро присыпанные душераздирающими подробностями, мое новое приобретение поведало уже на кухне, давясь и чавкая, в попытках запихать в себя как можно больше еды.

Рубище, которое сквалыга Пит Шепард выдал мальчишке, я велел сжечь, как только мы переступили порог. И сразу же направил щенка в ванную. Чистый, он выглядел почти прилично. Капли воды падали с мокрых волос, скатывались по худой, в цыпках шее под ворот слишком большой для мальчишки рубахи.

Отмытые от серой грязи патлы оказались темно-каштанового цвета, на теле обнаружилось с десяток застарелых отметин от кнута и множество синяков и ссадин, а при виде еды у мальчишки сделались такие безумные глаза, что я бы поостерегся становиться между ним и зажаренным на вертеле поросенком.

— Обожрешься — стошнит, — предупредил я его, но он не внял.

Рассказывал Зигфрид профессионально: умело давил на жалость, но не переигрывал. То шмыгал носом и делал умильные большие глаза, то переходил на трагический шепот или хриплый крик. Трясущиеся от жадности руки в потеках жира и ярость, с которой мальчишка впивался в мясо, только работали на образ несчастного сиротинушки.

Впечатляющее вышло выступление. Глаза Франчески подозрительно блестели, и даже Тильда с Ринглусом притихли, слушая, как Зигфрид вспоминает свое тяжелое детство.

Прерывающимся от рыданий голосом невинное дитя поведало, как почти год выживало на стыке Изнанки и человеческого мира. Как способность оборачиваться чудовищем становилась то подспорьем, то проклятьем в борьбе за место под солнцем.

Дальше шла душераздирающая история встречи с культистами. Плен, издевательства и тайная продажа на Арену.

На Арене Зигфрид (а точнее Камбрийский монстр — под этим именем его звериная половина фигурировала на афишах и в списках букмекеров) поначалу прижился. Тварь, в которую он превращался, с одинаковой легкостью рвала на части хищных зверей и вооруженных гладиаторов. Толпа ревела и бушевала в восторге от кровавого зрелища. Но новизна прошла, и постоянные победы приелись зрителям. Тогда распорядитель и решил, что пора научить мальчишку сдерживать свои кровожадные порывы.

— А я не могу так, — зашмыгал носом детеныш. — Я, кады оборачиваюсь, опосля ничего не помню. Ничегошеньки.

— Не помнишь или не хочешь помнить? — насмешливо спросил я, заслужив полный молчаливой укоризны взгляд со стороны Франчески.

Сеньорита любит жалеть убогих.

— Не помню, — буркнул Зигфрид. И отодвинулся подальше.

В самый угол.

— Какая удобная разновидность беспамятства. Отпускаешь погулять свою тень и ни за что потом не отвечаешь.

Безошибочным чутьем дикого зверька этот стервец выделил из четверых взрослых рядом самого жалостливого. Выразительно посмотрел на сеньориту и всхлипнул.

— Элвин! — возмущенно воскликнула Франческа. — Зачем ты так? Он же совсем ребенок.

Я раздраженно повернулся. Смешно, честное слово.

— Сеньорита, не лезьте в дела, в которых ни гриска не понимаете. Если так хочется поплакать над печальной историей, сделайте это в уголочке.

Зря я это сказал. Как будто забыл, какой она становится, когда защищает других.

— У тебя совсем нет сердца.

— Зато есть мозги. — Я ухватил мальчишку за подбородок, заставляя поднять голову: — Скольких ты убил?

Он посмотрел на меня взглядом умильного щеночка, за что получил оплеуху.

— Я тебе не сердобольная дамочка. Скольких?

Мальчишка отвел глаза:

— Четверых.

— А если подумать и вспомнить как следует?

Вот теперь в черных глазах мелькнула злость. Настоящая, не то что все эти дешевые ужимки.

— Не помню. Больше двадцати, — даже голос мальчишки погрубел и охрип, стоило ему бросить притворяться.

— Людей?

Кивок.

— А фэйри?

Он помолчал, потом выдавил:

— Восемь точно… может, больше.

— Вот такой милый ребенок, — прокомментировал я, обращаясь к Франческе. Девчонка слушала, прижав ладонь ко рту, словно пыталась удержать внутри крик.

— Ты… тоже убийца, — выдавила она.

— Верно подмечено, сеньорита. Рыбак рыбака…

Я снова повернулся к мальчишке. Тот, перестав изображать ласкового щеночка, как-то резко распрямился и даже словно раздался в плечах. Острые локти больше не казались трогательными, в движениях проявилась опасная, гибкая сила.

Талант же! Вот как он это делает?

— Что запускает трансформацию?

— По-разному. Когда злюсь. Или больно. Или обидно.

— А обратную?

— Не знаю. Я не помню… правда не помню, ваша милость. Когда прочухивался, так меня Пит всегда полосовал. Потом с неделю пластом лежишь, рука у Пита тяжелая… — он снова шмыгнул носом.

— А до Арены ты как приходил в себя?

Зигфрид зажмурился и прошептал едва слышно:

— На трупах, ваша милость.

* * *

Несмотря на весь спектакль, он все-таки был жертвой своего опасного таланта. Но жалеть его я не собирался.

Так же, как не собирался вышвыривать за дверь, чего Зигфрид, похоже, всерьез опасался после своих откровений.

— Мальчишке нужна дисциплина, — сказал я Ринглусу после того, как отнес осоловевшего от сытного ужина малолетнего убийцу в кровать. — Пусть учится владеть собой.

— Это возможно?

Я пожал плечами:

— Подчинить свою тень? Не знаю. У меня получилось. У других Стражей тоже. Хотя насчет Фергуса еще вопрос, кто кого подчинил.

Легкий скрип половиц со стороны двери заставил обернуться. Ну точно — как и думал.

— Франческа, хватит подслушивать. Иди сюда.

Она приблизилась, крадучись на мягких лапах. Готовая в любой момент сорваться и выскочить. Как будто ее кто-то собирался гнать или бить.

Кошка…

— Что для этого нужно? — спросила Тильда.

— Понятия не имею. У всех было по-разному.

— А у тебя?

— У меня… нетипичный случай, — я поморщился, как всякий раз, когда вспоминал Гайлса. — Не стоит сравнивать.

Врагу такого не пожелаю.

— Но ты можешь что-то посоветовать?

Я и правда мог.

— Волчонку нужен отец. Взрослый мужчина, который будет отвечать за него. И станет живым примером.

Они переглянулись, а потом Тильда начала:

— А ты не мог бы…

— Смеешься? Нет, конечно. Какой из меня отец?

— Думаю — очень неплохой, — после паузы сообщил Ринглус. — Я видел, как мальчик смотрел на тебя…

— Угу. Как торгаш на мытаря.

Монгрел покачал головой.

— Это неправда. Он зауважал тебя. Сейчас ты — единственный из всех нас, кого он станет слушать.

Вот и подбирай после этого бездомных щеночков…

— Больше всего он боится, что ты выставишь его на улицу, — продолжал Ринглус.

— Правильно боится. На улице зима и злые культисты.

— Ты же знаешь, что дело не в этом.

— Хватит! — я стукнул ладонью по столу. — Шутка перестает быть смешной. И я не хочу усыновлять щенка-фэйри.

— Элвин не будет хорошим отцом. — Как всегда, не успел отследить, когда Франческа превратилась из кошки в человека. — Запрет мальчика в комнате и уйдет на неделю.

Отчего-то ее замечание меня задело, но я поспешил воспользоваться так вовремя предложенной помощью.

— Угу… и покормить забуду. И воду поменять.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила Тильда. — Просто выкинуть его на улицу?

Франческа взглянула на меня так умоляюще, что я почувствовал себя настоящим злодеем.

И ведь я не собирался никого выгонять. Как-то привык доводить дело до конца, раз уж взялся.

— Напишу Мартину. Может, он согласится пристроить это чудо в хорошие руки. На этом — все. Завязываю с благотворительностью. Подчищать за Орденом — слишком утомительно.

— Мне понравилось, — посмеиваясь, заметил Ринглус.

— Кстати, спасибо. Без тебя я бы еще возился.

Не сразу, но мы отыскали всех изгнанников, которым стараниями Найтвуда повезло избежать подвалов Ордена. Четверо погибли на Арене, одна проданная в бордель девочка удавилась, остальные были живы.

Некоторые, к слову, чувствовали себя вполне неплохо. Как та смазливая пустоголовая красотка-фэйри, которую выкупил лорд Амберсли, чтобы запереть в своем городском особняке. Она категорически отказалась покидать своего смертного любовника, да еще и закатила скандал из-за того, что я не слишком бережно с ним обошелся.

Другую девку я на свою голову приютил. Забыл, что от шлюх одни неприятности.

В первую же ночь она явилась в мою спальню в весьма фривольном наряде.

— Мой лорд?

— Да, Кайла? — я оторвался от книги, а она медленно стянула кружевной пеньюар, одолженный у Франчески.

Я вполне оценил и алый корсет, и кружевное белье, и маленькие острые груди с напрягшимися сосками. Темный шелк чулок возбуждающе контрастировал с белой кожей, волосы разметались по плечам черными змеями.

И она постоянно проводила по ярко-красным, словно накрашенным губам острым язычком.

Не красавица, но за агрессивной чувственностью это не сразу замечаешь. Жаль, не в моем вкусе. Не люблю таких белокожих чернооких упыриц.

— Леди, вы никак перепутали комнаты. Здесь моя спальня, ваши покои этажом ниже.

— Я не перепутала, — она подошла, призывно покачивая бедрами, встала рядом. Похожий на ягоду боярышника сосок чуть приподнимался и вздрагивал у моего лица в такт возбужденному дыханию.

Зачем ей это было нужно? Не знаю. Может, вспомнила слухи о моей репутации, прикинула все выгоды роли любовницы и решила попытаться.

Наверное, больше всего меня взбесила наглость девки. Полная уверенность, что я буду счастлив наброситься на свежее мясо. И ожидание, что секс даст ей какие-то права и преимущества.

Потрясающая смесь цинизма, наивности и развязности. Как говорится, можно вытащить девку из борделя, но не бордель из девки.

Поначалу я собирался ее выгнать — брезгую шлюхами. А потом подумал: отчего не попользоваться девочкой, раз уж она сама себя предлагает?

Урок получился вполне наглядным — она по-настоящему оскорбилась, когда после торопливого соития я выставил ее из комнаты и посоветовал завтра искать другое жилье.

В отместку девка наговорила про меня Франческе всякого. Подробностей не знаю, но сеньорита уже неделю шарахалась и смотрела на меня как на исчадие Черной.

Это бесило, но оправдываться я не собирался.

Эпизод только укрепил в мысли, что спасать бездомных котят — неблагодарное занятие. Я и так выполнил норму на годы вперед.

И что самое обидное: вся работа ни на шаг не приблизила к цели. Никто из спасенных изгнанников не видел лорда-командора. Благотворительность в чистом виде.

Ну, хоть Франческа развлеклась. Ей определенно понравилось играть в заботливую мамочку с бывшими проститутками.

— Как он доберется до Прайдена один? — вопрос сеньориты прервал поток воспоминаний. — Он же еще ребенок.

— Как все — с торговым караваном. Двенадцать лет — не шесть, а милый ребенок способен разделать на гуляш любую шайку разбойников.

— Но…

— Ничего с ним не случится.

Ринглус успокаивающе взял Франческу за руку:

— Мы с Тильдой поедем с ним. Присмотрим за мальчиком.

Вот это стало новостью.

— Ты серьезно?

Коротышка кивнул:

— Да. Мы все равно собирались уезжать. Нехорошо так долго злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Да вы вроде не мешаете… — буркнул я, стараясь не выдать разочарования.

Не люблю чужаков на своей территории, но Ринглус и Тиль стали приятным исключением. С коротышкой всегда можно обсудить новости и скоротать вечер за партией в шахматы. А Тильда не только отличный учитель фехтования, но и лучший телохранитель для Франчески во время ее прогулок.

И просто я уже привык, что в доме толпа народу.

— И что будете делать в Прайдене?

— Что-нибудь придумаем.

Удивляясь самому себе, я попытался спорить, но парочка была настроена твердо. Оказывается, они давно все решили. Только меня забыли в известность поставить.

Пожалуй, если отставить в сторону мой эгоистичный, шкурный интерес, я понимал и даже уважал нежелание монгрела быть обязанным сверх меры. Какой нормальный, здоровый мужчина захочет жить вот так, на непонятно каких правах, чужой милостью?

По поводу мальчишки Зигфрида я понял все на следующий день, когда пытался вручить Ринглусу рекомендательное письмо для Мартина.

— Не надо. Я займусь мальчиком. Ты прав — ему нужен отец.

Я присвистнул и сдержал все рвавшиеся наружу высказывания. Волчонок ничем не походил на ангелочка-Мелисенту, но ему было двенадцать лет.

Двенадцать. Совсем как дочери Ринглуса.

Ладно, это не мое дело. Кто я такой, чтобы вмешиваться и поучать, раз уж коротышке приспичило создать эрзац-семью из жертв Ордена?

В день, когда они уехали, сияло солнце, но у меня на душе отчего-то было тоскливо.