Глава 9. О пользе компромисса

Франческа

— Ты возлюбленная лорда-Стража? — спрашивает Тильда.

Я не понимаю вопроса, и тогда она поясняет:

— Ты — возлюбленная Элвина? Или его жена?

О боги! Она что — издевается?

Но на лице женщины нет насмешки, только вежливый интерес. Привычным жестом поправляю ошейник — как можно было его не заметить? Или, заметив, не сделать верных выводов?

— Нет. Я его собственность.

Она скептически хмыкает в ответ на мое признание и бросает одно-единственное: «Идиот!»

— Кто?

— Не важно.

Мы остались наедине. Сразу после похорон Элвин уехал в город, Джанис пошел «досыпать», как он сам сказал. А Ринглус просто убрел куда-то вдоль берега Темеса. Тильда порывалась пойти с ним, но он довольно резко попросил ее остаться.

Смотреть на лицо Тильды неловко. Джанис исцелил ее раны, но остались уродливые багровые шрамы. И глаз…

Среди воинов моего отца был лейтенант Липпи — кривой на один глаз ветеран. Вместо того чтобы носить повязку, он заказал марунским стеклодувам стеклянный глаз. Очень похожий на настоящий, но страшный, неживой. Я помню, как при разговоре дергалась щека лейтенанта в нервном тике, шрам через пол-лица шевелился точно живой, а глаз сидел в глазнице недвижно, замерший в одной точке, и всегда смотрел сквозь собеседника, словно пытался разглядеть что-то недоступное простым людям. Он ярко отблескивал в солнечный день, и огонь факела рождал в его глубине кровавые блики.

Липпи в Кастелло ди Нава многие побаивались. Поговаривали, что он не чужд колдовству.

Черный и пустой зрачок Тильды заставляет вспомнить о лейтенанте.

Даже если забыть о шрамах, в чертах лица гостьи есть неуловимая неправильность. В глазах ли, слегка раскосых, вытянутых к вискам, в высоких скулах или остром подбородке с ямочкой — ощущается что-то инакое.

И волосы странного фиолетового цвета. Я никогда не слышала о людях с фиолетовыми волосами.

— Скажи, — нерешительно начинаю я, — откуда ты родом?

— Хансинор, — говорит она с явной гордостью. — Двор Льдов и Туманов. Мой род уже пять поколений служит великому князю Трудгельмиру.

Для меня все, кроме названия столицы Ундланда, звучит полнейшей тарабарщиной, и она, видно, понимает это по моему растерянному лицу:

— Я — фэйри, девочка.

Вот теперь я выдыхаю и гляжу на нее во все глаза. Фэйри! До этого я только слышала о фэйри от старой Розы и Элвина.

И долго думала, что все истории про них — не более чем сказки.

— А Ринглус?

— Монгрел. Полукровка, — поясняет она на мой недоуменный взгляд. — Отец — фэйри, мать — человечка.

— А… Элвин?

— Неужели он ничего не рассказал тебе?

От ее историй о битве и гибели богов голова идет кругом. Не хочется верить словам фэйри, но и не верить не получается. Если боги уже сотни лет как мертвы, то кому мы возносим молитвы, во чью славу жжем свечи и благовония в храмах?

А мой самоуверенный и циничный хозяин! Неужели он действительно избранник-Страж, призванный остановить Хаос?

Вот откуда у него та чудовищная сила, что позволила ему уничтожить армию у замка моего отца.

Боги могли бы найти кого получше для этой работы. Защитник мира не должен быть таким жестоким себялюбцем.

Наш разговор прерывает возвращение Элвина. Маг непривычно мрачен, уезжал он в куда более добром расположении духа. Он приветствует Тильду кивком и останавливает на мне хмурый взгляд.

— Пойдемте со мной, сеньорита.

Я пугаюсь, как всегда, когда он так смотрит, но не подаю виду. Следую за ним в часовую комнату.

— Давно хотел вам показать… — Он останавливается в дверях: — Это еще что за грисковы шутки?

— О чем вы?

Он подходит к часовому механизму, проводит рукой по полированной бронзе, поворачивается ко мне.

— Ваших нежных ручек дело, сеньорита?

Это он только сейчас заметил? Прошло уже больше недели с тех пор, как брауни по моему приказу счистили прозелень с бронзовых шестеренок.

— Нет. Ну при чем здесь я? Должно быть, дом сам привел себя в порядок. Это же обычное дело, когда сами собой прочищаются камины и исчезает пыль.

— Наверное, я должен сказать спасибо?

— О, не стоит затруднять себя, мой лорд. Уже то, что вы заметили мои труды, само по себе великая награда.

Он верно понимает насмешку и стискивает челюсть:

— Хватит, Франческа!

— Хватит что? — спрашиваю я с самым невинным видом, внутри проживая неподдельное злорадство. — Вы хотели что-то показать, мой лорд?

— Забудь, — бурчит он и уходит, испортив миг торжества.

Отвратительно! Почему он всегда умудряется оказаться победителем? Вместо того, чтобы радоваться, как я уела мага, я весь остаток дня слоняюсь по дому и гадаю, что же такое он хотел мне показать.

Элвин

Надо же было так сглупить. Зла не хватает.

И ведь как знал, как чувствовал — нельзя оставлять развалины больницы надолго без внимания. Но Джанис был на редкость убедительным, когда говорил про отдых. И я действительно адски вымотался. Так, что засыпал на ходу.

И все же не стоило его слушать. Сколько раз убеждался — все доктора в душе паникеры.

Было потеряно не так много времени, всего ночь, но ее хватило. К утру, когда после похорон я отправился к бывшему госпиталю, оказалось, что ночью на развалинах орденской резиденции случился пожар. По воспоминаниям очевидцев, он вспыхнул будто сам собой и продолжался почти до рассвета. Горели развалины, горели подвалы глубоко под землей. Камень спекся до однородной угольно-черной массы и еще дышал жаром, медленно остывая.

И вот что характерно — ни одно из соседних зданий огонь не затронул. Отнюдь не усилиями пожарной команды с несчастной парой бочек воды. Зеваки, суеверно крестясь и ежась, вспоминали, как пламя и не пыталось покинуть отведенных ему пределов. Ровная, словно циркулем очерченная граница, отделившая горелый камень от просто лишь слегка закопченной мостовой, застыла безмолвным свидетельством правдивости их рассказа.

Очень знакомая картина. Почти то же самое, только в ином масштабе, я устроил в холмах Ува Виола.

Качественная зачистка любых улик и свидетельств. Я позорно проспал возможность взять за жабры таинственного лорда-командора.

Хорошо, что вчера, по настоянию Ринглуса, мы достали тело Сэнти. Девочка заслужила нормальное прощание, а не братскую огненную могилу рядом с культистами.

Пнув обгоревший камень и плюнув на пепелище, я отправился домой — выполнять данное самому себе обещание по поводу пленницы. Но норма разочарований на день была не выполнена, и Франческа поспешила это исправить.

После «веселых» новостей я и так был малость не в духе. А сеньорита еще и устроила одну из своих пантомим. Я понял: будем продолжать — и не сдержусь, сделаю что-то, о чем потом опять буду жалеть.

Поразительно. Вот как она каждый раз умудряется выставить меня подонком, а себя — несчастной жертвой?

Позже я остыл. Взглянул, во что превратился Старина Честер всего за две недели. И устыдился.

Где были мои глаза? Франческа как минимум заслуживала искреннего спасибо. Ума не приложу, как она заставила брауни работать на совесть. Я вот никогда не умел добиться таких результатов.

Они же тупые! Они — в смысле брауни. Невероятно тупые. Сколько ни объясняй, все равно сделают неправильно и криво. Я уже через две минуты общения с безмозглыми вулями готов швыряться огненными шарами.

Нет, Иса, например, умеет обращаться с полуразумными созданиями Изнанки. Они всегда ходят у нее по струнке. Ну так на то она и княгиня. Как-то не ждал от обычной человеческой девчонки таких талантов.

Надо поблагодарить, что ли.

Франческа

— Нет, я ничего не слышал о других пленниках, — задумчиво говорит Ринглус. — И не видел никого, кроме Тильды.

Я подслушиваю, затаившись меж книжных шкафов в облике кошки. Так лучше слышно, а меня сложнее заметить.

Они опять совещаются вчетвером. Обсуждают культистов и дальнейшие планы. Я знаю, что это не мое дело, но не могу удержаться, чтобы не подслушать.

Интересно же!

По библиотеке, заглушая прочие запахи, плывет одуряющий дух липы и чабреца. Джанис не любит вино, особенно с утра. Предпочитает травы.

— Плохо, — хмурится Элвин. — А ты, Тиль?

Фэйри качает головой, и маг еще больше мрачнеет:

— Смешно. Мы вроде как победили, а толку с этой победы…

— Почему это для тебя так важно? — спрашивает Джанис. — Ты же выполнил обет.

— Ни гриска я не выполнил! Обрубил щупальца спруту, а саму гадину не тронул.

— Собираешься признаться в этом Марцию Севрусу?

— Неа. Что я — дурак, что ли? — Элвин невесело ухмыляется. — Надеюсь, князь Церы сочтет развалины резиденции достаточным доказательством. Ну какая же изумительно хитрая сволочь…

— Это ты о ком? — Тильда подносит к губам чашечку из тонкого фарфора, чтобы отхлебнуть ароматный отвар.

— Да о лорде-командоре, о ком же еще! Как изящно обрезал все ниточки, гад! Вы его в глаза не видели, культисты мертвы, а от резиденции не осталось даже пепла! — Элвин в ярости бьет кулаком по креслу. — И я так и не понял, к чему все это! Зачем нужна была кровавая баня в Цере?

— Ты уничтожил их лаборатории, — пожимает плечами Джанис. — Это уже немало. Чтобы воссоздать Орден, потребуется не один десяток лет, а люди смертны и живут совсем недолго.

— Предлагаешь сидеть на месте и ждать, что время доделает за меня работу? — маг тяжело и пристально смотрит как раз в тот угол, где я спряталась. Я знаю, что вряд ли он меня видит, но все равно съеживаюсь и отступаю.

Джанис улыбается:

— Предложил бы. Но ты никогда не умел ждать.

Отступаю еще глубже в лабиринт книжных шкафов, чтобы наткнуться спиной на что-то живое. От неожиданности подпрыгиваю на месте, с мявом взлетаю на верхнюю полку. Падают книги, испуганно пищит брауни с метлой в руке.

Удивленный голос мага:

— Франческа?

Все! Я попалась!

Жмурю глаза, пытаюсь отползти еще дальше, распластавшись пушистым ковриком поверх книг, сделать вид, что меня здесь нет.

Чужие руки вытягивают меня на свет. Вцепляюсь когтями в корешки книг, вниз летят жизнеописания полководцев Церы и история древней Альбы…

Элвин вздыхает:

— Идите сюда, сеньорита. Не надо прятаться.

* * *

Он почти силой усаживает меня на диван рядом с собой. Я сижу, вся розовая от смущения. О боги, как стыдно-то! Все видели, что я подслушивала. Да еще в облике кошки!

Я немного стесняюсь своей второй ипостаси. В том, чтобы быть кошкой, есть что-то непристойное. Все равно что ковырять в носу. Никто не захочет, чтобы его застали за этим занятием, да еще и поставили на вид.

От одобрительной улыбки Джаниса становится только хуже. Щеки полыхают сильней, чем после пощечины. Я кусаю губы и отвожу взгляд, внутренне проживая свой позор.

— Хотите трав, сеньорита? — светским тоном интересуется Элвин и, не дожидаясь моего ответа, наливает мне отвар.

Забиваюсь в самый угол дивана и пытаюсь закрыться чашкой от любопытных взглядов.

— Мы обсуждали уже знакомых вам любителей балахонов и хорового пения, — все так же преувеличенно любезно продолжает маг. — Кстати, вы случайно не знаете, где ваш братец собирался прятаться после побега?

Я качаю головой.

— И что — никаких догадок?

— Нет, — отвечаю я и разглядываю пушистый цветок липы на дне чашки с таким видом, будто никогда ничего интереснее не встречала.

— Тильда, я хотел бы, чтобы ты рассказала Франческе обо всем, что с тобой делали в подвалах Ордена.

— Зачем?

Меня мучает тот же вопрос. С чего бы это Элвину вспоминать о моем существовании и посвящать меня в свои дела?

— Надо.

— Кому надо? — зло спрашивает фэйри.

— Мне, — обрубает маг, и Тильда тушуется под его пристальным взглядом. — Ты мне должна. Сама признала. Сделай это, и мы в расчете.

Она качает головой:

— Слишком ничтожная услуга для Великого долга.

— А это уж мне позволь решать.

— Сейчас?

— Нет. Вечером. Или завтра. Сейчас мы с сеньоритой отправляемся в город.

От неожиданности я проливаю отвар на платье.

— Что?

Он подмигивает:

— Вы ведь любите гулять по магазинам, сеньорита? О чем я спрашиваю, все женщины это любят. У вас есть пятнадцать минут, чтобы собраться. И узнать мерки наших гостей.

— Мерки для чего? — с подозрением спрашиваю я.

— Для гроба, — в голосе мага слышится раздражение. — Франческа, ну не прикидывайся дурой. Для одежды, конечно. Мне нравится, как глупо смотрится Ринглус в камзоле Джаниса, но согласись — выйдет нехорошо, если он запутается в полах, упадет с лестницы и свернет себе шею.

— Привези мне ножи, — просит Тильда. — Ножи и шпагу.

* * *

— Второй раз показывать не буду, — предупреждает маг и нажимает последовательно несколько заклепок на часовом механизме. С тихим щелчком отходит большое зубчатое колесо, открывая спрятанный внутри пружин и шестеренок тайник. Я заглядываю внутрь и не могу удержаться от потрясенного возгласа.

Тайник весьма велик. Не меньше пяти футов в высоту и ширину. И около трех в глубину. А внутри…

Золото. Золотые слитки, монеты, украшения. Солнце, преломляясь в витраже, бросает россыпь разноцветных зайчиков на сокровищницу. Свет играет на гранях драгоценных камней. Иные лежат просто кучкой, брошенные небрежно, точно стекляшки, каплями морской воды — сапфиры, крови — рубины, росы — бриллианты. Иные же украшают перстни и кольца. Взгляд выхватывает ожерелья, браслеты, жезлы в сияющем драгоценном многоцветье…

— На это можно купить город, — тихо говорю я.

Он пожимает плечами:

— Человеческий? Можно. Но нужно ли? Запомнила, как открывается тайник?

Запомнила. Это было несложно.

— Зачем? — спрашиваю я.

Он верно понимает вопрос.

— Считай, что это тебе на булавки. За хорошее поведение. И за то, что мой дом больше не похож на одну из этих ночлежек Ист-Уорфолл-Энда.

Я качаю головой:

— Это слишком много, мой лорд.

— Брось. В мире Изнанки человеческие блестяшки мало чего стоят. Можешь брать сколько нужно, если взамен… — он замолкает, словно подыскивая слова.

Кажется, я знаю, чего потребует мой хозяин взамен.

Мужчины любят повторять, что все женщины — шлюхи, дело только в цене. Наверное, я должна гордиться, что он так дорого оценил меня.

Меня передергивает от отвращения. Боги, как все это мерзко. Мерзко и… мелко, да. Мне казалось, Элвин выше подобного.

Мне казалось, он хоть немного меня уважает.

Смотрю на камни и желтый металл в тайнике. Смешно. Разве честь купишь за деньги?

— Нет!

— Вот так сразу «Нет»? Что, даже договорить не дашь?

— Зачем? — брезгливо отвечаю я. — И так все понятно. Я не буду твоей подстилкой.

На лице Элвина появляется оскорбленное выражение. Со словами «А, ну раз все понятно…» он захлопывает тайник и уходит.

Я остаюсь одна и внезапно чувствую себя полной дурой.

Маг ведь возмутился, совершенно точно возмутился в ответ на мои слова. Значит, не собирался предлагать ничего подобного? Или собирался, просто не ждал, что я сразу обо всем догадаюсь?

Нет, ну чего мне стоило все-таки дослушать до конца? Хотя бы точно знала, что делаю верный выбор.

Снова вспоминаются слова Джаниса. Сейчас мне как никогда кажется, что брат Элвина был прав, когда сказал, что я сама создаю свои несчастья.

Чем дольше я думаю об этой ситуации, тем больше убеждаюсь, что была не права. К тому же меня мучает нешуточное любопытство. Поддавшись ему и мукам совести, я стучусь в комнату Элвина.

Он открывает и дарит мне язвительную усмешку:

— О, я смотрю, сеньорита передумала. Пришла согреть мне постель в обмен на то рубиновое колье?

Еще полгода назад я приняла бы эти слова за чистую монету.

— Прости меня, пожалуйста. Я… не думала…

— Ничего, я привык. Это ваше обычное состояние, леди.

Я молчу, а он тяжело вздыхает:

— Я собирался показать вам путь на человеческую половину мира. Можете тратить там деньги на свое усмотрение. Вроде вам нужны были какие-то женские побрякушки. Взамен я хочу обещание не показываться на Изнанке без сопровождения, не ходить пешком в человеческий город, возвращаться домой засветло и не давать зароков на долг. Последнее вы и так не сможете сделать — зарок вправе дать только свободный, но не все маги в курсе нюансов. Иногда проблему проще предотвратить, чем решать.

— И все? — потрясенно выдавливаю я.

Зачем ему мои клятвы? Мог же просто приказать через ошейник.

Знакомая ухмылка:

— А вы чего ожидали, сеньорита Рино? Предложения раздвинуть ноги? Я бы купил вас, но отчего-то уверен, что вы не продаетесь. Я не прав?

Ударить бы его по губам за такие слова.

— Прав, — отвечаю я, пунцовая от его возмутительной прямоты.

— Ну, вот и ладушки. Рад, что мы все выяснили. Так что насчет обещания?

* * *

За щербатой, словно погрызенной неведомым зверем аркой начинается волглая тьма. Я нерешительно заглядываю в проем, потом перевожу взгляд на припорошенный снегом камень в потеках наледи и поворачиваюсь к магу.

— Мне надо внутрь?

Он качает головой:

— Подожди. Сконцентрируйся. Ты должна увидеть два пути. Правый ведет на человеческую половину мира.

Я снова пробую, но ничего не выходит. Проем злорадно скалится, как бы говоря «Ты — бездарь, Фран. Никогда не научишься проходить сама, без провожатого. Так и будешь сидеть на Изнанке, пока не состаришься».

— Не получается, — почти со слезами на глазах признаюсь я.

— Первый раз всегда сложно. Иначе по Изнанке бродила бы толпа народу. Попробуй еще раз. Расслабься, расфокусируй взгляд. У тебя же два глаза.

Пробую снова и снова, но туннель все так же разевает черный зев, не желая распадаться надвое.

— Хорошо, попробуем другой подход. Закрой глаза.

Элвин подходит сзади, кладет руки мне на плечи, аккуратно заставляет сделать полшага в сторону. Горячий шепот на ухо:

— Иди! Глаз не открывай. Я буду рядом.

Кажется, там, куда я иду, должна быть стена, но я неожиданно расслабляюсь, доверяюсь его рукам и голосу. Делаю шаг. И еще шаг.

— Ты молодец. Мы у входа. — Он нажимает мне руками на голову, заставляя опустить ее: — Пригнись!

Запах влажного камня. Сырой, чуть отдающий гнилью воздух касается лица. Мы вошли? Или еще нет?

— Почти вышли, — ответом на ухо шепот мага. — Давай. Еще пять шагов. Все, можешь повернуться!

Поворачиваюсь, чтобы встретить его одобрительную улыбку.

— Умница! Ну, сколько теперь проходов?

— Два, — зачарованно отвечаю я, оглядывая туннель за спиной. Он странно мерцает, то распадается надвое, то снова собирается в единое целое.

Померкшие, словно припорошенные пылью цвета вокруг, потухшие контуры всех вещей говорят, что я вправду вернулась в привычный человеческий мир. Странно, за две недели на Изнанке я совершенно успела позабыть, как скуден и блекл мир, в котором выросла.

— Поздравляю с боевым крещением. Теперь ты сможешь сама выбирать реальности. Запомни: левый путь всегда ведет на Изнанку бытия. Позже я покажу тебе еще один проход в городе.

— А ты можешь сделать это где угодно?

— Я — да. Но я — выродок, Франческа. Не принадлежу ни одному из миров.

Элвин произносит это равнодушно. Его совсем не огорчает, что он везде чужой.

Я еще раз оглядываюсь на туннель среди развалин дворца.

— Этот проход… откуда он?

— Не знаю. Никто не знает, откуда берутся стыки реальностей. Погоди.

Он достает шарф из золотистого плотного шелка. По гладкой, льнущей к пальцам ткани бежит вышитый узор — лилии и виноградные листья. Как на гербе Ува Виоло. Шарф мягко ложится на плечи, укрывает горло. Шелк прохладный, но согревает. И такой приятный на ощупь. Я глажу его рукой, вопросительно смотрю на мага.

— Чтобы не пялились на ошейник, — поясняет Элвин — На нем заклинание иллюзии, не обязательно обматывать плотно, достаточно держать на плечах.

Потом, ведя лошадей в поводу, по еле заметной тропке мы проходим меж развалин дворцовых построек. По сторонам поднимаются странно скрюченные деревья. Лишенные листвы, замерзшие и жалкие, они кажутся жителями развалин, тянущими костистые руки к небесам в беззвучной мольбе.

За остатками стены начинается город. Нищие кварталы, из которых, извиваясь змеей, выползает на восток старый тракт. Его мостили когда-то бесконечно давно, и нынче каменное тело дороги покрывают проплешины выбоин. Щели меж булыжников столь часты и глубоки, что я бы побоялась скакать здесь верхом. Не дай боги, нога лошади попадет в одну из трещин.

— Слушай меня очень внимательно, Франческа, — Элвин касается моей щеки, заставляя взглянуть себе в глаза. — Там, — кивок в сторону трущоб на западе, — кратчайший путь в центр города. Через район Ист-Уорфолл-Энд. Скверное место, хоть и не худшее в Рондомионе. Красивой, богато одетой женщине нельзя идти через него пешком. Я хочу, чтобы ты сейчас еще раз поклялась, что никогда не сунешься туда без лошади.

— Обещаю.

— И… — он медлит. — Франческа! На Изнанке обитают жуткие, по-настоящему жуткие твари. С ними даже я не хотел бы встречаться лишний раз. Чем дальше от поселений фэйри, тем их больше. Старина Честер на отшибе, лес слишком близко. Никаких прогулок по окрестностям! Обещай мне. Я мог бы приказать, ты знаешь. Но не хочу заставлять тебя.

Ну почему он такой… такой заботливый сегодня?

Такого Элвина трудно ненавидеть.

— Обещаю. Я же не враг себе.

Он ухмыляется:

— В последнем я решительно не уверен. Ладно, сеньорита. Время ехать. Мне бы хотелось вернуться домой засветло.

Путь верхом от башни до центра города занимает не более пятнадцати минут. По дороге маг кивает на особняки, которые мы проезжаем, и рассказывает о них с видом профессора, читающего лекцию, перемежая факты слухами и забавными непристойностями.

Рондомион красив суровой северной красотой. Тонкие шпили, устремленные к небесам арки окон и дверных проемов, башенки, эркеры, мостики и кованые ограды…

И кружево редких снежинок в воздухе.

Город льнет к Темесу подобно большому хищному зверю и порой тяжко выдыхает клочья черного дыма, похожие на маленькие тучки. На улицах запах можжевельника и маковых бубликов.

— Скоро Мидст, — говорит Элвин. — Праздник середины зимы. Чем-то похоже на ваши южные карнавалы. По городу жгут костры, в дома стучатся толпы ряженых, выпрашивают угощение. Эль, глинтвейн, песни и пляски до утра.

— Жаль, что я этого не увижу.

Он удивляется:

— Почему не увидишь? Тебе неинтересно?

— Интересно, но… — я замолкаю. — Разве ты отпустишь меня? На всю ночь?

— Одну? Конечно нет.

Я отворачиваюсь, закусив губу.

Нет, все понятно. Так было всегда. Даже когда я была дочерью герцога. Особенно когда я была дочерью герцога. Кто бы позволил мне уйти просто так веселиться с чернью на ночь глядя? Караульные никогда не выпустили бы меня за ворота. Я и днем имела право покинуть Кастелло ди Нава только с дуэньей и охраной. И только с разрешения отца. А во время народных праздников должна была сидеть рядом с прочими знатными дамами…

И все же как обидно. Я давно уже меньше, чем бесправная служанка, а запреты по-прежнему в силе.

— Так что придется сеньорите всю ночь терпеть присутствие такого негодяя, как я, — светским тоном продолжает Элвин. — Но, честное слово, в этом есть свои плюсы. Например, можно увидеть, как отмечают Мидст фэйри на Изнанке.

— Ты смеешься надо мной?

— Немного.

Хочется зашипеть от возмущения. Почему он делает вид, словно ничего не произошло?! Словно не было огненного столба над холмами и утра, когда отец отдал меня в уплату! Не было попытки насилия, издевательств долгого пути и рук, застегивающих ошейник…

Я хочу ненавидеть его! А это сложно, когда Элвин становится таким. Когда ведет себя, словно он то ли мой опекун, то ли лучший друг…

Надо бы ответить что-то непримиримое, язвительное и злое, но я так не хочу ругаться и портить этот день.

Хмурый зимний день в редких снежинках.

Мы подъезжаем к кварталу с магазинами, маг резко натягивает поводья и останавливается.

— Простите, сеньорита, но дальше я с вами не пойду. Ненавижу магазины и белошвеек. Так что вы как-нибудь сами разберитесь, хорошо? Вот деньги. Не покидайте этот район города. Я вернусь через три часа. Надеюсь, этого времени вам хватит?

* * *

Никогда не привыкну ко льду на мостовой.

Каблук едет по серой наледи, стоит мне сделать два шага из дверей магазина. Я взмахиваю руками в бестолковой попытке удержать равновесие, летят по воздуху упакованные свертки, а я все равно падаю…

Падаю прямо в объятия незнакомца.

— Осторожно, мисс, — говорит он. — С вами все в порядке?

— Спасибо, все хорошо.

Он помогает мне встать и собрать покупки. Улыбается — мягко, чуть виновато:

— Понимаю, что нас не представили. И ситуация очень неловкая. Надеюсь, я не сделаю ее еще более неловкой, если представлюсь сам.

Мне хочется рассмеяться от этой речи. Как далеки любые правила этикета от моей нынешней жизни.

И все же в его обращении есть отголосок жизни той, прежней. В которой я была дочерью герцога. И это приятно.

— О нет, нисколько, — отвечаю я, бросая на него взгляды из-под ресниц. — Я даже настаиваю, чтобы вы представились. Должна же я узнать имя своего спасителя.

Элвина все еще нет, хотя отведенные им три часа уже прошли. Ему же хуже. Пока маг где-то пропадает, я не вижу ничего дурного в легком флирте с симпатичным незнакомцем.

А он действительно симпатичен. Темно-русые слегка волнистые волосы зачесаны назад, мягкие и правильные черты лица. Губы пухлые, как у девушки, наводящие на мысли о поцелуях. Их уголки чуть опущены книзу, как у куклы Пьеро на моей родине. Оттого кажется, что он грустит, даже когда улыбается. Крупный, хорошо сложен, но из-за слишком округлых щек кажется полнее, чем есть на самом деле.

Что-то есть в его внешности милое и безобидное. Он похож на медвежонка. Только не настоящего, а набитого шерстью и сшитого из ткани. У меня был такой в детстве.

Он отступает на шаг назад и церемонно раскланивается:

— Томас. Томас Бакерсон, мисс.

Я протягиваю ему руку для поцелуя и снова кидаю быстрый взгляд из-под опущенных ресниц.

Мой особый взгляд. Он всегда действует на мужчин.

Действовал раньше. С того времени, как маг увез меня из дома, я не пыталась флиртовать. Не с кем было. Да и не хотелось. Слишком злой и несчастной я себя чувствовала.

А сегодня вот хочется.

Томас смотрит на меня зачарованно, и я дарю ему свою лучшую улыбку.

— Франческа Ваноччи, — лишь назвав фамилию Лоренцо, я понимаю, почему сделала это.

Если отец отрекся от меня, я тоже вправе отречься.

Элвина все нет, и теперь я даже рада этому. Чтобы не мерзнуть, Томас предлагает зайти в ближайший магазин. Ему нужно выбрать подарок тетушке, а он совершенно не представляет, что может понравиться женщине.

Я соглашаюсь. Мы заходим в ювелирную лавку, но мой спутник уделяет куда больше внимания мне, чем украшениям. Он заботливо подает руку, придерживает дверь, несет свертки. Томас забавно стесняется в разговоре, и эта его робость будит во мне смелость, даже дерзость. Приходит та самая ветреная Фран, что бесстыже играла с Уго Риччи. И вот я уже флиртую: поощрительно улыбаюсь и бросаю восторженные взгляды снизу вверх.

Он молод, этот юноша. Или все-таки мужчина? Должно быть, ему не больше двадцати. Молод и хорошо одет. Костюм на нем небогат, но указывает, что Томас — дворянин. Его манеры говорят о том же.

Мой случайный знакомый не соврал. Он действительно не представляет, что может понравиться женщине. Зато неожиданно хорошо разбирается в качестве золотых украшений.

Мы как раз выбираем меж двумя парами серег, когда я слышу с улицы голос Элвина. Торопливо извиняюсь, забираю свертки и выскакиваю из магазина.

Что-то подсказывает, что маг совсем не будет рад видеть меня рядом с Томасом. А я не хочу доставлять милому юноше неприятности.

Элвин оглядывает меня со скептическим прищуром:

— Ювелирная лавка? Вам мало той горы золота, что хранится в часовой комнате, сеньорита?

— На улице холодно, — с упреком отвечаю я. — А тебя долго не было.

— Никак не мог закончить раньше, — он поправляет шарф на моей шее. — Поехали домой?

Элвин

Мой брат-умник снова оказался прав. Как всегда.

Дать Франческе немного свободы было правильным решением. Теперь сеньорита не смотрела в мою сторону с брезгливым отвращением и не шарахалась как от прокаженного.

Поступившись эгоизмом, я получил гораздо больше.

Мне нравилось быть для Франчески проводником в моем мире, где она находилась на правах то ли пленницы, то ли гостьи. Я любил рассказывать ей про обычаи, традиции и историю общества фэйри, порой намеренно сгущая краски, чтобы вызвать восторг или негодование.

Здесь, вдали от Кастелло ди Нава и папаши Рино, ее природная импульсивность, тот душевный огонь, что всегда притягивал меня, вдруг распустился ярким, экзотическим цветком. Живой, неподдельный интерес девушки словно помогал вдохнуть краски в привычные и оттого наскучившие вещи.

Меня умиляла наивность и категоричность ее суждений. И удивляла внезапная мудрость, которая всегда проявлялась неожиданно, но всегда к месту. В сеньорите непостижимым образом уживались смешная девочка и взрослая женщина, милосердная квартерианка и требовательная, жесткая хозяйка замка.

Она оставалась формально моим фамильяром — по статусу что-то среднее между домашним животным, компаньоном и вещью, но только формально. С точки зрения правил общества Изнанки, Франческа вела себя возмутительно. Никто из фэйри не стал бы терпеть подобное самоуправство или хотя бы просто проявления характера от своей собственности. Мне же нравилось слышать ее «Я хочу», «Я согласна» и даже в не раз бесившем меня «Нет» была особая, трудноуловимая прелесть.

Я больше не давал приказов через ошейник. Странным образом грела мысль, что Франческа выполняет просьбы и держит обещания добровольно, а не потому, что нет иного выбора.

Парадоксально: я ненавидел ее «Нет», но сам факт того, что она могла отказаться, делал «Да» сеньориты стократ дороже и желаннее. Ломать ее, добиваясь подчинения, было бы не только подлостью, но и глупостью. Франческа нравилась мне такой, какая есть.

Одно плохо — стоило ей почувствовать свободу, как сеньорита начала дурить, показывая характер. Она оказалась той еще штучкой. Своенравной, упрямой, целеустремленной. И, чтоб я сдох, ничуть не менее властной, чем Иса!

Мог бы сразу догадаться по тому злополучному розыгрышу.

Пожалуй, меня даже забавляли ее попытки верховодить — то явно, то скрытно. Был какой-то азарт в том, чтобы подмечать их, делать вид, что поддаюсь, а в последний момент поворачивать все по-своему.

Но порой я уставал. Невозможно все время сражаться! А она, хитроумная моя радость, как нарочно выбирала моменты, когда я был расслаблен и доволен или, наоборот, слишком вымотан, чтобы спорить по-настоящему. В ход шла и лесть, и уговоры, и надутые губки с ненавидящими взглядами.

Надоело объяснять, что на меня это не действует. Иса десятки лет пыталась нащупать ниточки, за которые меня можно дергать, и не сказать, чтобы очень успешно. Если я не даю княгине командовать собой, то с какой радости стану подчиняться фамильяру? Смешно.

Пожалуй, герцог в чем-то был прав. Девчонку нужно было держать в узде. Возможно, он прав был даже насчет порки как средства воспитания, но я помыслить не мог о том, чтобы ударить Франческу.

Так что в ответ на закидоны и попытки манипуляции я взял за привычку занимать ее трудотерапией. Ничего сложного, мелкая работа по дому наравне с брауни, но для потомственной аристократки, руки которой никогда не знали ничего тяжелее пяльцев, трудно придумать что-то более унизительное.

— Не понимаю вашего возмущения, леди. Неужели вы думаете, что если бы ваш побег с Лоренцо удался, вы бы избежали черной работы? Быть женой никому не известного живописца совсем не то же самое, что быть герцогской дочкой.

По молчаливой договоренности я не пользовался властью ошейника, а Франческа не пыталась сопротивляться таким приказам.

Впрочем, сказать, что сеньорита покорилась, было бы большим преувеличением. Пленница быстро нашла отдушину и издевалась в ответ, выполняя приказы уж слишком буквально или, наоборот, самым извращенным образом.

Как в тот раз, когда я велел ей вымыть посуду и обнаружил, что она сделала это в моей ванной. И ладно бы сделала нормально! Так нет, оставила пятна жира на полу, на стенах. И две чашки расколотила.

Стерва!

Я начал следить за формулировками, уточняя буквально каждое действие, но она все равно находила в них лазейки, заставлявшие меня восхищаться ее умом и упрямством.

Камнем преткновения меж нами оставался ошейник. Она всерьез переживала из-за украшения, которым я ее наградил. На мой взгляд, совершенно напрасно — штучка де Бриена смотрелась одновременно возбуждающе и пикантно. Ну, мне, по крайней мере, трудно было удержаться от мыслей определенного содержания, когда я останавливал на нем взгляд.

Он ее совершенно не портил. Напротив, придавал очарования. Приковывал взгляд к тонкой шее, подчеркивал бледность кожи. Делал сеньориту как-то уязвимее, мягче.

Но Франческа считала само существование ошейника неимоверно унизительным и постоянно просила снять. Намеками, жестами, взглядами…

Я бы снял, честное слово, раз это для нее так важно. Но она же тогда уйдет!

Или не уйдет. Не знаю. Главное — сможет уйти. Я не хотел рисковать.

Не мог потерять ее.

Дурак. Даже не дурак — идиот. Снова по тем же граблям. С разбегу. Не я ли любил повторять: «Никаких привязанностей к человекам». И вот…

Я знал, чем все закончится. Люди слабы и смертны. Им отмерен ничтожно малый срок.

Еще было время. Десять, а то и двадцать лет до того, как она начнет стареть, как безупречная, сияющая кожа покроется сетью морщинок, сначала едва заметных, позже все более и более очевидных. Погрузнеет фигура, уйдет девичья прелесть и легкость…

Бессилие перед неизбежным финалом — одна из причин, по которым я не был настойчив в попытках сделать ее своей. Правильней всего было бы отпустить девчонку. Прервать эту мучительную для нее и обреченную для меня связь, пока не стало слишком поздно и слишком больно. Но я не хотел.

Боялся сближаться и не мог отпустить. Я нуждался в ней. Не как в воде или воздухе, но присутствие Франчески делало жизнь ярче. Я готов был расстаться с ней не больше, чем балованный ребенок, получивший новую, желанную игрушку.