Глава 14

— Виола…

— Не говори ничего, — прошептала она. — Пожалуйста. Просто танцуй.

Рейнар кивнул и замолчал.

Они продолжали кружиться, и мир сузился до касания его руки, до ритма его шагов, до серых глаз, смотрящих с такой нежностью, что дыхание перехватило.

Музыка подходила к концу. Мелодия замедлялась, становилась тише.

Последний поворот. Последний шаг.

Музыка смолкла.

Они остановились, все еще держась друг за друга, все еще глядя друг другу в глаза.

Зал взорвался аплодисментами.

Виола вздрогнула, возвращаясь к реальности. Рейнар моргнул, будто тоже очнулся от транса.

Они отпустили друг друга, отступили.

Люди улыбались, хлопали. Элианор украдкой вытирала слезы. Астра сияла, как будто радовалась чему-то важному.

— Прекрасно! — леди Селеста приблизилась к ним. — Просто прекрасно! Я горжусь вами. Вы смотрелись так… гармонично.

Виола смущенно потупилась.

— Спасибо, — выдавил Рейнар.

— Вы молодцы. Идите, отдохните, выпейте чего-нибудь, — к ним подошла Марибет. — Вы заслужили.

Музыканты заиграли новую мелодию, более веселую. Другие пары вышли танцевать.

Виола и Рейнар отошли к столу, взяли бокалы с чем-то похожим на пунш.

Молчали, не глядя друг на друга.

— Это было… — начала Виола.

— Да, — согласился Рейнар, не дав ей закончить.

— Селеста была права. Танец не лжет.

— Не лжет.

После танца, после аплодисментов, после пунша и неловких улыбок Виола почувствовала, что ей нужен воздух.

— Я на минутку, — сказала она Рейнару. — Подышу.

Он кивнул, не настаивая на своей компании. Они оба учились давать друг другу пространство — маленькими шажками, неуклюже, но учились.

Виола вышла в коридор, потом к боковой двери, которая вела на небольшую террасу с видом на сад. Ночной мороз ударил в лицо, и она поежилась от холода — бальное платье явно не подходило для улицы.

На террасе был еще один человек.

Марибет стояла у перил, закутавшись в шаль поверх золотистого платья. Без обычной улыбки. Без привычной спокойной уверенности, которая была ее визитной карточкой. Просто уставшая женщина средних лет, меланхолично глядящая на заснеженный сад.

— Простите, — Виола попятилась. — Я не хотела потревожить…

— Ничего страшного. Оставайтесь, — Марибет обернулась, и улыбка вернулась на место, как надетая маска. Но чуть медленнее обычного. — Я тоже вышла подышать. Праздники — это чудесно, но шумно.

Виола подошла к перилам. Снег в саду светился в лунном свете.

Они стояли молча. Из зала приглушенно доносилась веселая музыка.

— Марибет, — произнесла Виола, — можно спросить?

— Конечно.

— Почему вы здесь?

Марибет повернула голову.

— В смысле — на террасе?

— В смысле — в этом месте. Вы могли бы работать, где угодно. Гостиница в столице, модный курорт, городская клиника. Вы умная, организованная, обаятельная. Зачем вам реабилитационный центр для… «сломанных» магов?

Марибет долго молчала. Так долго, что Виола решила, что вопрос был неуместным. Уже открыла рот, чтобы извиниться, когда собеседница заговорила.

— Потому что я сама была «сломанным» магом.

Виола замерла.

— Двадцать лет назад, — Марибет отвела взгляд, воззрившись на горы. — Я была целительницей. Не великой, не гениальной. Обычная целительница в городской лечебнице. Пациенты, смены, бесконечная работа. Знакомо, правда?

— Очень.

— В какой-то момент я перестала справляться. Не физически — эмоционально. Каждый пациент забирал кусочек души. Каждая потеря оставляла шрам. Я несла домой чужую боль и не знала, куда ее девать. Магия истощалась, здоровье — тоже. — Она помолчала. — А потом я потеряла контроль. Прямо во время процедуры. Заклинание исцеления пошло не так, и вместо того, чтобы залечить рану, я… — женщина прервалась, глядя на свои руки. — Я сделала хуже. Намного хуже.

— Пациент…

— Выжил. Благодаря коллегам. Но я — нет. В профессиональном смысле. Мне запретили практиковать. Магический совет, дисциплинарное слушание, по всей строгости закона. — В голосе Марибет не было горечи. Скорее усталая констатация. — Я потеряла лицензию, репутацию, смысл жизни — все разом.

Музыка из зала смолкла. Потом заиграла снова, на этот раз — что-то медленное, тихое.

— Я приехала сюда в качестве пациентки, — продолжала Марибет. — Двадцать лет назад центром управляла другая женщина — Инесса. Строгая, мудрая, с ужасным чувством юмора. Она посмотрела на меня и сказала: «Ты не сломана. Ты просто не умеешь ставить границы. Пойдем, научу».

— И научила?

— Да. За полгода. Я осталась помогать. Потом устроилась работать. Потом Инесса ушла на покой, и я стала администратором. — Марибет наконец посмотрела на Виолу. — Вот уже восемнадцать лет в этой должности.

— Восемнадцать лет в горах, — повторила Виола. — Не скучаете по городу? По людям?

— Люди приезжают сюда каждый день, — Марибет усмехнулась. — Многие из них нервные, испуганные, злые. Как вы, когда приехали. Помните? Вы смотрели на меня так, будто я лично виновата в том, что здесь действует подавляющее поле.

Виола смущенно отвела взгляд.

— Это нормально. Все так смотрят поначалу. — Марибет повернулась спиной к горам, прислонившись к перилам. — А потом что-то меняется. Не сразу. Постепенно. Я вижу, как лица разглаживаются, как плечи опускаются, как люди начинают дышать — по-настоящему дышать, а не задерживать дыхание в ожидании следующего удара.

— Вы поэтому остались на этой работе?

— Я осталась, потому что здесь я чувствую себя на своем месте, — пояснила Марибет. — Я не могу лечить магией. Но я могу создать пространство, где лечение происходит само. Теплые уютные комнаты, хорошая еда, размеренный ритм жизни, люди, которые заботятся. Иногда этого достаточно.

Виола вспомнила свой первый день, как Марибет встретила ее, как показала комнату, как невозмутимо объявила про подавляющее поле. Как потом, тоже невозмутимо, сообщила, что переселить ее некуда, и предложила «разобраться с тем, что между вами». Действительно, эта женщина обладала потрясающими организаторскими способностями и умела находить с людьми общий язык. Без сомнения, она была на своем месте.

— Спасибо, что поделились. И да, вы отлично справляетесь.

— Спасибо, что выслушали, Виола.

— Марибет, могу я спросить кое-что еще?

— Спрашивайте.

— Когда я приехала… вы видели, в каком я была состоянии?

Марибет кивнула.

— Да, видела.

— А именно что вы увидели?

Женщина, немного подумав, ответила:

— Опустошенную девочку, — сказала Марибет просто. — Девочку, которая отдала все, что имела, и забыла оставить что-нибудь себе. Я видела такое сотни раз. Многие считают, что проблема лишь в магии. Что она истощилась, сломалась, иссякла. Но знаете, что я поняла за восемнадцать лет?

— Что?

— Что выгорание зачастую — это не только про магию. Бывает за этим стоит что-то еще. Одиночество. Потеря. Нерешенный конфликт. Что-то, что человек прячет так глубоко, что даже сам забывает. Но оно словно высасывает его изнутри. Это сказывается и на магической силе.

Виола почувствовала, как слова попадают точно в цель. Три года она думала, что устала только от работы, от бесконечных чужих проблем. Но может быть, она устала, в первую очередь, от того, что прятала под всем этим.

— Вы думаете, мои проблемы не в магии? — спросила она тихо.

Марибет мягко сжала ее ладонь.

— Я думаю, не только в магии. Вы были на грани, когда приехали сюда. Я видела это в первый день — в ваших глазах, в том, как вы двигались, в том, как вздрогнули, когда услышали про подавляющее поле. Еще немного — и от вас бы ничего не осталось. В магическом плане и в душевном.

Виола сглотнула.

— А сейчас, — Марибет улыбнулась, — вы только что станцевали великолепный танец, который заставил плакать ползала. Вы даже не замечаете, правда? Что вы другая. Что глаза у вас теперь живые. Что вы дышите — по-настоящему дышите. Впервые за очень долгое время.

Виола хотела ответить, но горло перехватило.

— Идите к нему, — сказала Марибет, кивнув в сторону зала. — Ваш боевой маг, наверное, уже волнуется.

Виола смутилась.

— Он не мой.

— Ладно-ладно, не ваш. Но я видела, как вы танцевали, — Марибет подмигнула — жест, неожиданный для нее, почти озорной. — Тело не умеет врать, дорогая.

Виола покачала головой, ей хотелось и смеяться, и плакать одновременно, и пошла к двери.

На пороге обернулась.

— Марибет.

— Да?

— Спасибо. За тепло. За то, что вы здесь.

Управляющая центром стояла у перил, закутанная в шаль, на фоне лунного неба и заснеженных гор, и впервые за все время их знакомства выглядела не как человек, у которого все под контролем, а как женщина, которая когда-то была сломана и собрала себя заново — из осколков, терпения и восемнадцати лет жизни в горах.

— Это моя работа, — скромно ответила Марибет. — Но спасибо.

Виола вернулась в зал. Нашла Рейнара у окна — он стоял с бокалом, наблюдал за танцующими.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила Виола. — Все в порядке.

И она не лгала.

Они вернулись в номер уставшие, но в приподнятом расположении духа. Праздник удался.

Виола остановилась посреди комнаты, все еще чувствуя отголоски танца — его руку на своей талии, тепло его тела, ритм их движений.

Рейнар закрыл дверь, прислонился к ней.

Тишина была плотной, наполненной чем-то невысказанным.

— Виола, — сказал он тихо.

Она обернулась. Он стоял у двери, смотрел на нее, и в его глазах было столько всего — боль, надежда, желание.

— Нам нужно поговорить, — продолжил он.

— О чем?

— О том, что происходит между нами.

Виола обняла себя за плечи, чувствуя, как сердце ускоряется.

— Ничего не происходит. Мы проходим ритуалы. Завтра последний день. Потом все закончится.

— Но что, если я не хочу, чтобы все закончилось? — Рейнар сделал шаг от двери, по направлению к ней.

Виола отступила.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это не изменит ничего! — голос дрожал. — Мы прошли через все это три года назад. Любовь не решила проблем тогда. Почему она решит их сейчас?

— Потому что мы уже не те, кем были тогда. — Еще шаг к ней. — Мы выросли. Мы осознали свои ошибки. Мы простили друг друга.

— Этого недостаточно!

— Тогда что достаточно⁈ — он был теперь близко, слишком близко. — Скажи мне, Виола! Что я должен сделать, чтобы ты не боялась⁈

— Ты не ничего не сможешь сделать! — она отступала, пока не уперлась спиной в стену. — Никто не сможет!

Рейнар остановился в шаге от бывшей невесты. Дыхание тяжелое, руки сжаты в кулаки, будто он сдерживает себя от чего-то.

— Когда мы танцевали, — сказал он хрипло, — ты чувствовала то же, что я?

Виола молчала.

— Ты чувствовала, — он говорил с уверенностью. — Я видел это в твоих глазах. Связь между нами — она не просто магическая. Она настоящая. Физическая. Вот здесь. — Он коснулся своей груди. — И здесь. — Коснулся ее груди, легко, едва касаясь ткани платья, но Виола почувствовала это прикосновение всем телом.

Дыхание перехватило.

— Рейнар, не надо…

— Почему? — его рука все еще лежала на ее груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Почему ты так боишься этого?

— Потому что это опасно, — прошептала она. — Потому, что если я позволю себе почувствовать… Я не смогу тогда уйти. А я должна.

— Кто сказал, что ты должна?

Виола посмотрела мужчине в глаза — серые, темные в полумраке гостиной, полные такого желания, что по телу прокатилась волна мурашек.

— Я пообещала себе. Три года назад. Что не вернусь. Что не повторю ту же ошибку.

— Это не будет ошибкой.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что чувствую. — Его рука поднялась к ее лицу, большой палец скользнул по щеке, по линии челюсти, остановился у губ. — Я чувствую тебя, Виола. Чувствую, как ты дрожишь. Чувствую, как твое сердце бьется. Чувствую, что ты хочешь этого так же сильно, как я.

Он был прав. Проклятье, он был прав.

Она хотела. Хотела его рук на своей коже, его губ на своих губах, его тела прижатого к своему. Хотела так сильно, что тело буквально болело от напряжения.

Три года без него. Три года одиночества. И теперь он здесь, в сантиметрах от нее, и она могла просто протянуть руку…

Виола сглотнула.

— Если я поцелую тебя сейчас, — прошептала она, — я не смогу остановиться.

— Тогда не останавливайся, — его голос был низким, хриплым, полным обещаний.

Он наклонился ближе, его губы почти касались ее губ, его дыхание смешивалось с ее дыханием.

— Виола, — прошептал он, — скажи «нет», и я отойду. Скажи «нет», и мы забудем этот разговор. Но если ты скажешь «да»…

— Что будет, если я скажу «да»? — она едва дышала.

— Тогда я покажу тебе, как сильно я скучал по тебе. Каждую ночь. Каждый день. Три года.

Рука мужчины скользнула на затылок, пальцы запутались в ее волосах. Другая рука легла на талию, притянула ближе.

Виола чувствовала жар его тела, твердость мышц под рубашкой, напряжение в каждой линии его фигуры.

Один поцелуй. Одно движение — и барьер рухнет.

Она хотела этого. Боги, как она хотела.

Но страх был сильнее.

— Я не могу, — вырвалось у нее, и голос прозвучал отчаянно. — Рейнар, прости. Я просто… не готова.

В глазах мужчины промелькнуло разочарование, боль, но он медленно кивнул.

— Хорошо.

Он отступил. Убрал руки. Шагнул назад, давая ей пространство.

Виола почувствовала одновременно облегчение и потерю. Холод там, где была его рука. Пустоту там, где было его тепло.

— Прости, — повторила она, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Я не хотела… я правда не готова…

— Я понимаю, — его голос был ровным, но отчетливо слышалось напряжение. — Не извиняйся. Ты имеешь право выбирать.

Рейнар повернулся, прошел к своей спальне.

У двери остановился, не оборачиваясь.

— Когда будешь готова, — сказал он тихо, — если вообще будешь готова — я буду здесь.

Дверь закрылась за ним.

Виола осталась стоять, прижавшись спиной к стене, дрожа.

Тело кричало вернуть его, броситься за ним, сказать «да, хочу, сейчас, немедленно».

Но разум держал на месте.

Слишком рано. Слишком опасно. Слишком много неразрешенного.

Девушка медленно сползла по стене, села на пол, обхватив колени.

Что она наделала?

Он предложил себя, свою близость, свою любовь — и она отказалась. Снова.

Как три года назад.

Виола закрыла глаза, и слезы потекли по щекам.

В своей спальне она разделась дрожащими руками, переоделась в ночную рубашку, легла в кровать.

Но сон не шел.

Тело все еще помнило его прикосновение — руку на затылке, пальцы на талии, дыхание на губах.

Так близко. Они были так близко.

Виола повернулась на бок, зажмурилась.

За стеной было тихо, но она знала — Рейнар тоже не спит.

Она почти чувствовала его — напряжение, разочарование, желание, которое никуда не делось.

И ее собственное желание, пульсирующее где-то глубоко внутри, отказывающееся затихнуть.

Виола зарылась лицом в подушку.

Завтра последний день. Последний ритуал. Последний шанс.

Выдержит ли она еще один день этого напряжения?

Не знала.

Но выбора не было.

Рейнар лежал в своей постели, глядя в потолок, и каждая мышца была натянута, как струна.

Он почти поцеловал ее. Почти.

Чувствовал ее дрожь, ее желание, которое она пыталась скрыть, но оно было так очевидно.

Еще одна секунда — и Виола бы сдалась. Он знал это. Видел в ее глазах.

Но она испугалась. Снова.

Рейнар провел ладонью по лицу, резко выдохнув.

Три года он жил с воспоминаниями о бывшей невесте — о ее коже, о ее вкусе, о том, как она выгибалась под его руками, как кричала его имя.

И теперь она была здесь, в нескольких метрах, за тонкой стеной.

Но он не мог прикоснуться.

Рейнар перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку.

Завтра последний день.

Завтра решится все.

Либо она выберет его — и тогда он будет с ней каждый день, каждую ночь, до конца жизни.

Либо она уйдет — и ему придется научиться жить с этим. Снова.

Рейнар не знал, что хуже — надежда или страх.

Рыжий кот проснулся посреди ночи и поднял голову. Уши развернулись, ловя звуки, но в квартире было тихо. Тикали часы. Поскрипывала рассохшаяся оконная рама. За стеной мышь протискивалась в свое убежище — обычно кот проявлял к этому процессу профессиональный интерес, но сейчас ему было не до мышей.

Кот спрыгнул с кровати и прошелся по комнате. Остановился у окна. Луна висела низко, почти полная, заливая снег синеватым светом.

Что-то изменилось. Не здесь — далеко. Там, куда он не мог добежать, но куда тянулась невидимая нить.

Нить — она не имела ни цвета, ни запаха, ни звука. Кот не мог объяснить, что это такое, даже если бы умел говорить. Просто что-то, что соединяло его с Ней — всегда, с первого дня, когда маленькая девочка подобрала маленького рыжего котенка на рыночной площади и сказала: «Ты мой».

Обычно нить тихо гудела — привычный фон, как собственное мурлыканье, как биение сердца. Последние дни она дрожала, вибрировала, будто кто-то дергал за нее с другого конца. Тревога, боль, злость — кот не знал этих слов, но чувствовал их — остро, безошибочно, всем нутром.

А сейчас…

Сейчас нить звучала иначе. Тише. Мягче. Как если бы узел, который стягивал ее, начал распускаться.

Пушистый сел у окна, обернул хвост вокруг лап и уставился в темноту.

Там, далеко, за горами и лесами, что-то менялось. Его человек менялся. И рядом с Ней был кто-то еще — другая нить, чужая, но не враждебная. Нить, которая переплеталась с Ее нитью, и от этого переплетения шло тепло.

Кот не одобрял. Кот вообще не одобрял присутствие посторонних нитей в жизни его человека. Но должен был признать, неохотно, внутренне, ни в коем случае не вслух, что это тепло было… неплохим.

Он просидел у окна до рассвета.

Когда Старая проснулась и вышла на кухню ставить чайник, кот уже торчал у своей миски с абсолютно несчастным выражением на морде.

— Доброе утро, Морденька, — сказала Старая, зевая. — Ты чего такой довольный, аж сияешь? Мышь поймал?

Кот посмотрел на нее снисходительно. Мыши — это работа. А сияние — это личное.

Он не собирался объяснять. Что эти люди понимают?