Глава 7

Рейнар вцепился в письмо, руки слегка подрагивали. Свет свечей отбрасывал тени на его лицо, делая черты резче, острее.

Он прочистил горло и начал снова.

— "Виола,

Я не умею красиво писать. Никогда не умел. Слова — это твоя стихия, не моя. Но попытаюсь.

Когда мне предложили повышение, я был счастлив. Это было все, о чем я мечтал с тех пор, как поступил в академию. Престиж, возможность расти, доказать, что я чего-то стою.

Я вырос в семье, где от меня ждали успеха. Мой отец был генералом. Мой дед — легендой. На мне всегда был груз ожиданий: стань лучшим, достигни большего, не подведи род. Я жил с этим грузом всю жизнь. И повышение в столице было способом наконец доказать, что я достоин носить имя своей семьи.

Но когда я получил предложение, первой эмоцией была отнюдь не радость. Я испытал тревогу. Первой мыслью было: «А как же Виола?»

Я понимал, что это означает разлуку. Понимал, что прошу тебя о многом. Но я думал… я надеялся, что мы справимся. Что любовь сильнее расстояния, сильнее преград.

Я думал, что если ты любишь меня так же, как я люблю тебя, то найдешь способ. Мы найдем способ.

Когда ты отказалась, я почувствовал… предательство. Словно ты говоришь, что я для тебя недостаточно важен. Что твоя жизнь здесь, твои планы, твои друзья — все это важнее нас.

Я знаю, сейчас это звучит эгоистично. И это было эгоистично. Но тогда я не видел твоих чувств. Я видел только свою боль, свое разочарование.

Поэтому я сказал жестокие вещи. Обвинил тебя. Поставил тебя перед выбором, который не должен был ставить.

Я не хотел уезжать без тебя. Но и не хотел отказываться от мечты, которую преследовал всю жизнь. И вместо того, чтобы попытаться найти решение, которое подошло бы нам обоим, я требовал. Давил. Ставил ультиматумы.

Когда ты швырнула кольцо в камин, я почувствовал, как что-то ломается внутри. Это кольцо было символом тех чувств, что я испытывал к тебе. И ты уничтожила его, как будто оно ничего не значило.

Как будто я ничего не значил.

Я ушел, потому что не мог больше там находиться. Не мог смотреть на тебя и видеть, что ты не хочешь быть со мной достаточно сильно.

Но я так и не оправдал ожидания родственников. Мне не хотелось этой карьеры. Отец бы гордился мной. Семья бы гордилась. Но я был бы несчастен.

Хотя я и так был несчастен. Каждый день я думал о тебе. Каждую ночь видел во сне. Ловил себя на том, что поворачиваюсь, чтобы поделиться чем-то интересным, и вспоминаю, что тебя нет рядом.

Я встречался с другими женщинами. Пытался. Я невольно сравнивал и каждый раз понимал, что это не ты. Не твой смех, не твоя колючесть, не твоя страсть к тому, что делаешь.

И я понял, что выбрал неправильно. Что карьера, престиж, одобрение отца — все это не стоит потери тебя.

Но было слишком поздно. Прошло время. Я думал, ты меня возненавидела. Думал, что ты нашла кого-то другого, построила жизнь без меня.

И вот теперь я здесь. Выгоревший, опустошенный, сломанный. Я отдавал всего себя службе. И вот результат.

Ирония, правда?

Виола, я не прошу тебя простить меня. Не прошу вернуть то, что было. Я знаю, что это невозможно. Прошло слишком много времени, пережито слишком много боли.

Но я хочу, чтобы ты знала: ты была права. Я ставил свою карьеру выше нас. Я думал, что могу иметь и то, и другое, не идя на компромиссы. Я был высокомерным, упрямым, глупым.

И я сожалею. О той ночи, о словах, об ультиматуме. О том, что не услышал твой страх за моим собственным.

Прости меня, если сможешь.

Твой когда-то, Рейнар"

Он закончил читать и медленно опустил письмо.

Тишина.

Виола стояла, глядя на бывшего жениха, и слезы текли по ее щекам, не останавливаясь. Она даже не пыталась их скрыть.

Рейнар не смотрел на нее. Уставился в пол, челюсть напряжена, будто он сдерживал собственные эмоции силой воли.

Ридсар сидел неподвижно, не вмешиваясь.

Наконец он тихо сказал:

— Виола. Твоя очередь.

Виола моргнула, возвращаясь к реальности. Руки дрожали так сильно, что она едва могла держать конверт.

Она распечатала его, достала письмо. Бумага шелестела в тишине комнаты.

Глубокий вдох. Выдох.

Она подняла взгляд и впервые за весь вечер посмотрела Рейнару в глаза.

В них была такая боль, такая обнаженность, что сердце сжалось.

— "Рейнар, — начала она, голос дрожал, но она продолжала. — Не знаю, как начать это письмо. Не знаю, как рассказать о том вечере без боли, без обвинений. Но попробую.

Когда ты сказал о повышении, о столице, я почувствовала страх. Огромный, всепоглощающий страх. Не потому, что не хотела ехать с тобой. А потому, что хотела слишком сильно…"

Девушка читала, и с каждым словом голос становился все тише, все более надломленным. Рейнар стоял неподвижно, но она видела, как напряглись его плечи. Как дрогнули пальцы, сжатые в кулаки. Как что-то мелькнуло в его глазах, когда она дошла до части про страх потерять себя.

— "…Я швырнула кольцо в камин не потому, что оно мне не нужно было. А потому, что не могла вынести мысли, что ты уйдешь. Если я уничтожу символ нашей любви, может быть, боль будет меньше.

Но я ошибалась."

Виола запнулась, голос сорвался. Она закрыла глаза, собираясь с силами.

— "Когда ты ушел, я сидела на полу перед камином, пила вино прямо из бутылки и плакала до утра. Хотела пойти к тебе и нормально поговорить. Но гордость держала меня на месте. Гордость и страх, что если я приду, ты отвергнешь меня. Что я унижусь, а ты скажешь, что уже поздно.

Поэтому я не пришла."

Она прочитала остальное, едва выговаривая слова сквозь слезы. Когда дошла до последней строки, голос окончательно сломался.

Виола опустила письмо и закрыла лицо руками, плечи тряслись от беззвучных рыданий.

И тут случилось то, чего она не ожидала.

Рейнар шагнул вперед и обнял ее.

Просто обнял, крепко, отчаянно, прижав к себе.

Виола замерла от неожиданности, потом обвила руками его шею и уткнулась ему в плечо, плача навзрыд.

Он тоже дрожал. Она чувствовала, как его грудь вздымается от неровного дыхания.

Они стояли в круге, держась друг за друга, как будто это был единственный способ не развалиться на части.

Ридсар наблюдал молча, и на его лице было что-то похожее на грусть и понимание.

Прошла минута. Две. Может быть, больше.

Наконец Виола отстранилась, вытирая лицо. Рейнар отпустил ее, но медленно, неохотно.

Они смотрели друг на друга, разбитые и опустошенные.

— Прости, — прошептала Виола.

— Прости, — эхом откликнулся Рейнар.

И в этом простом слове было столько всего, что больше слов не требовалось.

Ридсар поднялся.

— Ритуал честности завершен, — сказал он тихо. — Вы оба были очень смелыми. Очень честными. Это было непросто, но вы справились.

Виола почувствовала слабость в коленях. Рейнар тоже выглядел так, будто едва держится на ногах.

— Идите, отдыхайте, — продолжал Ридсар. — Сегодня было достаточно. Завтра второй ритуал — Ритуал воспоминаний. Но об этом мы поговорим утром.

Они кивнули, все еще не в состоянии говорить.

Выходя из кабинета, Виола почувствовала руку Рейнара на своей спине — легкое, поддерживающее прикосновение. Девушка не оттолкнула ее.

Они поднялись в номер молча.

В гостиной Виола остановилась, не зная, что сказать. День был слишком тяжелым, эмоций было слишком много.

— Спасибо, — сказал Рейнар тихо. — За честность. Это было… трудно услышать. Но необходимо.

— И тебе спасибо, — откликнулась Виола. — Я не знала… не понимала, что ты чувствовал тогда.

Пауза.

— Мы были глупыми, — сказал он с кривой улыбкой.

— Очень, — согласилась Виола.

Еще одна пауза, но уже менее напряженная.

— Мне пора, — Виола показала на свою спальню. — Устала.

— Я тоже.

Они разошлись по своим комнатам.

Виола закрыла дверь, разделась и забралась под одеяло. Тело было свинцовым, глаза опухли от слез, сердце саднило.

Но при этом ощущалось нечто похожее на облегчение.

Они наконец сказали все, что должны были сказать три года назад. Наконец услышали друг друга.

Это не возвращало прошлое. Не стирало боль.

Но, возможно, позволяло двигаться дальше.

За стеной послышались звуки — Рейнар тоже ложился спать.

Виола закрыла глаза.

Завтра второй день. Еще шесть ритуалов.

Но сегодняшний был, наверное, самым трудным.Если они пережили это, то скорее всего, переживут и остальное.

Рейнар не мог уснуть.

Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и слова из обоих писем — ее и его — кружились в голове, как листья на осеннем ветру. Не отпускали.

«Я швырнула кольцо не потому, что оно мне не нужно было…»

Он перевернулся на бок. Потом на другой. Потом сел, свесив ноги с кровати.

За стеной было тихо. Виола, видимо, уснула. Или так же лежала в темноте, но молча — она всегда умела страдать бесшумно.

Мужчина встал, оделся и тихо вышел из спальни. Прошел через гостиную к входной двери, стараясь не скрипеть половицами.

В коридоре было пусто. Свечи в настенных канделябрах горели тускло, бросая дрожащие тени. Часы где-то внизу пробили полночь.

Он спустился в холл, не зная, куда идет и зачем. Просто не мог оставаться в четырех стенах наедине с этой тишиной и этими мыслями.

Холл тоже был пуст — почти. В кресле у камина, где еще тлели угли, сидел Ридсар.

Магистр выглядел иначе, чем днем. Без плаща, в простой темной рубашке, вместо обычного хвоста распущенные волосы. Очки лежали на подлокотнике. Перед мужчиной на столике стоял бокал с красным вином, рядом еще один пустой бокал и бутылка.

— Не спится? — спросил Ридсар, не поворачивая головы.

— Да, бессонница, — Рейнар остановился в нерешительности.

— Садитесь, — магистр кивнул на соседнее кресло. — Если хотите присоединяйтесь. Вино неплохое, с местных виноградников. Помогает от бессонницы лучше любого зелья.

Рейнар устроился в кресле. Ридсар молча налил ему вино в бокал. Казалось, мастер заранее подготовился к такому случаю.

Некоторое время они просто сидели, глядя на угли.

— Как вы? — спросил Ридсар наконец.

— Не знаю, — честно ответил Рейнар. — Пусто. Как будто из меня вытащили что-то важное.

— Это нормально после ритуала честности. Вы вынули наружу то, что держали внутри три года. Конечно, сейчас ощущается пустота.

Рейнар сделал глоток вина. Терпкое, с нотами чего-то хвойного и горьковатого. Тепло приятно разлилось в груди.

— Могу задать вам вопрос, магистр?

— Задавайте.

— Откуда вы все это знаете? — Рейнар повертел стакан в руках. — Вы ведь специализируетесь на магических аномалиях. А тут ритуалы, незавершенные связи. Вы говорите об этом так, будто…

Он замолчал, не зная, как закончить, не сказав лишнего.

— Будто я это пережил? — Ридсар впервые за вечер пристально посмотрел в глаза собеседнику. Без очков лицо магистра выглядело другим — мягче, старше и как-будто уязвимее. — Потому что пережил.

Рейнар замер с бокалом в руке.

— Ее звали Илана, — сказал Ридсар, и голос его не изменился — остался ровным, спокойным, но в нем появилось что-то, похожее на отдаленное эхо. — Целительница. Мы встретились, когда мне было двадцать шесть. Она работала в госпитале на восточной границе. Я был молодым исследователем, приехал изучать магические аномалии в тех краях.

Он замолчал, глядя на угли.

— Она была… — мужчина подбирал слова, как подбирают камни для мозаики, тщательно, по одному. — Она была из тех людей, которые входят в комнату, и всем становится теплее. Не от магии. Просто от нее самой.

Рейнар молча слушал, чувствуя, что этот рассказ дается магистру непросто.

— Мы начали ритуал связывания судеб на третий год. Как вы с Виолой — в новогоднюю ночь. Первая часть прошла идеально. — Ридсар сделал паузу. — Вторую мы планировали на следующий год. У нас было столько планов. Дом у озера. Исследовательская лаборатория.

Угли в камине тихо потрескивали. Где-то за окном зашуршал ветер.

— Она погибла в апреле, — произнес Ридсар тем же ровным голосом. — За восемь месяцев до того, как мы должны были завершить ритуал. Авария в госпитале. Нестабильное заклинание, мощный выброс энергии, такое бывает в тех краях. Как следствие, магический взрыв.

Рейнару стало не по себе.

— Мне сообщили через два часа. Я был в поле, изучал разлом. Бежал. Всю дорогу бежал, хотя знал, что опоздал.

Магистр взял бокал, но не выпил — просто держал, глядя сквозь темное вино.

— Связь осталась. Незавершенная, как ваша. Только завершать ее было не с кем. Первый год я чувствовал… — он замолчал. — Это трудно описать. Представьте, что вы слышите голос из соседней комнаты. Приглушенный, неразборчивый, но вы точно знаете, что это ее голос. И каждый раз вы открываете дверь — а там пусто.

Рейнар поставил бокал. Пить больше не хотелось.

— Я стал изучать незавершенные связи, — продолжал Ридсар. — Это стало новой темой моих исследований. Сначала я искал способ… — он не закончил фразу, но Рейнар понял: способ связаться с ней. Достучаться. — Потом понял, что такого способа нет. Что связь — это эхо, а не голос. И научился жить с этим эхом.

Он надел очки — жест, который вернул ему привычный облик строгого магистра. Но Рейнар уже видел то, что было под этой маской.

— Поэтому, когда я увидел вас двоих, — Ридсар посмотрел на собеседника прямо, — с вашими ссорами, обидами, гордостью… Я увидел двух живых людей, у которых есть то, чего у меня больше нет. Второй шанс. Возможность все исправить. И при этом вы оба делаете все, чтобы этот шанс уничтожить.

Рейнар открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов.

— Я ни в коем случае не говорю вам, что делать, — магистр поднял ладонь. — Это ваш выбор. Ваша жизнь. Но я скажу вам одну вещь, Рейнар, и скажу ее только один раз.

Он наклонился вперед, и в его серых глазах было что-то, от чего у Рейнара перехватило дыхание.

— Не тратьте время на гордость. Гордость — плохая компания в три часа ночи, когда стены пустые и разговаривать не с кем. Поверьте, я знаю.

Воцарилась тишина. Долгая, тяжелая.

Потом Ридсар откинулся в кресле и улыбнулся — впервые за весь разговор, и улыбка эта была усталой, но настоящей.

— Впрочем, это лирика. Вам нужно спать. Завтра Ритуал воспоминаний, а он требует сил.

Рейнар встал. Ноги были тяжелыми, а вот голова — абсолютно ясной.

— Магистр…

— Ридсар. Просто Ридсар. Я думаю, после такого разговора мы можем обойтись без формальностей.

— Ридсар. Спасибо. За… — он не знал, как назвать то, что только что произошло. За честность? За доверие? За предупреждение?

— За вино, — закончил магистр. — Спасибо за вино. Остальное — просто болтовня старика. Не берите в голову.

Но они оба знали, что это неправда.

Рейнар поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо. У двери в номер он остановился.

Прислушался.

За стеной Виолы было тихо.

Он вошел в свою спальню, разделся и лег. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором стояло лицо Ридсара — человека, который потерял свою Илану и столько лет носил в себе эхо незавершенной связи.

«Не тратьте время на гордость.»

Рейнар повернулся к стене, за которой спала Виола.

Она была здесь. Пусть невыносимая, но живая, настоящая. В соседней комнате, а не в воспоминании.

Это, подумал он, уже больше, чем имел Ридсар.

Намного больше.

Подушка пахла все слабее.

Рыжий кот лежал на ней третий день подряд, уткнувшись носом в ткань, и чувствовал, как знакомый запах уходит, растворяется, уступая место чужому — лаванде и сухим травам, которыми теперь была пропитана эта квартира.

Кот не понимал, почему Она ушла. Понимал только, что Ее рядом нет. Что миска стоит не на том месте. Что еда другая — вкусная, да, Старая-Которая-Пахнет-Травами кормила щедро. Но это все не то. Не та рука открывает банку. Не тот голос говорит «Морденька, иди кушать».

Утром он обошел квартиру. Методично, комната за комнатой, как делал каждый день с тех пор, как Она уехала.

Кухня. Плита теплая, Старая готовит что-то на травах. Не интересно. Под столом крошка от печенья. Сойдет.

Кабинет. Полки с банками, сушеные пучки на потолке, что-то булькает в котле. Морди запрыгнул на стол, понюхал открытую книгу. Буквы. Бесполезно.

Комната. Кровать, где раньше спала Она, теперь аккуратно застелена. Никто на ней не спит. Кот забрался наверх, покрутился и лег — в точности на том месте, где обычно лежала Ее голова.

Закрыл глаза.

Снилось что-то непонятное. Горы — он никогда не видел гор, но откуда-то знал, что это горы. Снег. И теплое чувство — нить, тянущаяся от него к чему-то далекому, невидимому, но совершенно точно существующему.

Когда Морди проснулся, Старая сидела за столом и что-то писала. Рядом лежало письмо — вечерняя сова опять принесла. Старая улыбалась, но уголки глаз блестели.

— Сегодня начались ритуалы, — сказала она коту, хотя он не спрашивал. — Первый день. Самый трудный.

Кот посмотрел на эту странную женщину и моргнул. Медленно, одним глазом, потом другим. На кошачьем языке это означало примерно: «Мне все равно, но продолжай, если тебе от этого легче».

— Если все пройдет хорошо, — Старая почесала его за ухом, — она вернется другой. Счастливее. И может быть, не одна.

Морди не знал, что значит «не одна». Но что-то в голосе Старой ему не понравилось. Какое-то предупреждение о переменах, а кот не любил перемен.

Он спрыгнул со стола, подошел к двери и сел. Уставился на нее, как делал каждый вечер.

Дверь не открылась.

Пушистый подождал еще немного, потом вздохнул, тяжело, по-кошачьи, и ушел к своей миске.