ГЛАВА 3. Переговоры

Сбежал. Он попросту сбежал от собственной невесты. Он понимал, что она снова вспомнит про Авельрона, и снова попросится его навестить. А он, магистр Святого Надзора, не уверен в том, что это будет безопасно, не уверен в том, что именно сейчас Авельрону можно видеть Алайну, потому что — Мариус не мог этого объяснить, но был готов биться об заклад — что-то было не так с этим мужчиной. Что именно, он и сам не понимал, совершенно. Авельрон выглядел и вел себя как самый обычный человек, получивший ранения. Предыдущий магистр ему попросту размолол спину в крошево из мяса и костей, и, если б не магия Мариуса, Авельрон больше не смог бы ходить, никогда. Да и сейчас он еще не поднимался с кровати, лежал перебинтованный на животе, и старательная сиделка, приведенная из лекарского корпуса, кормила его жиденьким супом через соломинку. А у Мариуса, когда находился рядом, душа была не на месте, а на висках проступал ледяной пот. Странное, иррациональное ощущение опасности, которой Авельрон просто лучился. А еще иллюзия чужого присутствия, и даже меж лопаток кожу покалывало так, словно кто-то нагло пялился в спину.

То же Мариус очень явно ощутил и тогда, в гостевой спальне. Это было глупо, вот так, предаваться любви в совершенно чужом доме. Надо было как-нибудь успокоить Алайну, но… он просто не мог устоять перед чарами своей птички. С самого начала не мог, как только смог ее поймать в охапку. До этого только смотрел издалека, пытался поговорить. Удивлялся тому, как девушка старательно помогает по дому — без той ненависти, которую могла бы испытывать к жилищу хозяина, а скорее с жалостью, словно дом уже принадлежал ей, а она его забросила. Однажды он смотрел, как она забралась по выщербленной кладке на второй этаж и отряхивала паутину с окна. И именно тогда, кажется, Мариус Эльдор, яро ненавидящей всех двуликих, а заодно и крагхов с их роем, впервые — и совершенно искренне — восхитился этой девушкой. Она была выше его, выше ненависти, выше предрассудков. Не он поднял ее с колен, несчастную двуликую рабыню, а она снизошла к нему с небес, прекрасная синекрылая птица, и потянула за собой, к свету.

…Но в спальне определенно кто-то был. И Мариус отчетливо увидел, как в зеркале проплыл темный мужской силуэт. Но, поскольку в комнате было довольно светло — и только они с Алайной, Мариус ударил в зеркало.

Возможно, все это следовало списать на переутомление. Или на последствия ночных "бесед" с учителем, когда боль выгрызала внутренности, не давая ни малейшего шанса. И, будь Мариус Эльдор кем-нибудь другим, возможно, именно так и поступил бы: сослался на перенесенные мучения, на потрясение, и отпустил бы Авельрона. Но Мариус оставался собой. Отпускать Авельрона на свободу не следовало ровно до тех пор, пока ему, Мариусу, не перестанет мерещиться не-пойми-что. И здесь дело не в усталости и не в расшатанных нервах. Здесь было что-то другое, а что — непонятно. От этого "непонятно" в душе поднималась глухая, мутная злость, но Мариус уже привык с этим бороться. Не впервой. Бывало и хуже.

Этим утром солнечный свет щедро заливал кабинет Магистра, что в резиденции Надзора. И этим же утром Мариус Эльдор, по сути, в первый раз пришел туда, где сотни лет до него провел его предшественник. Он несколько мгновений помялся перед дверью, ловя себя на мысли, что думает о Магистре как о живом, но затем решительно сунул ключ в замочную скважину и повернул. Замок сработал бесшумно, и дверь подалась вперед, как будто кто-то мягко потянул ее с той стороны. Мариус потер переносицу, отбрасывая наваждение, толкнул дверь ладонью и, не давая себе ни малейшего шанса на побег, шагнул через порог.

Ничего не изменилось в кабинете Магистра. Разве что тяжелые шторы были раздвинуты, и ясное утреннее солнце заливало комнату тысячами розоватых пятнышек, играя на коврах, на сотнях разноцветных колб, на раззолоченных буквах, что на старинных переплетах книг.

Мариус огляделся, прошел вглубь кабинета и плотно прикрыл дверь.

Все эти ковры в багровых тонах — выбросить. Пусть лучше голая каменная кладка, чем ощущение кровавых пятен по стенам. И шторы заменить. На зеленые.

Вздохнув, он походя поворошил кипу свитков на столе, в воздух поднялось легкое облако пыли. Потом просто сгреб их в сторону, и внезапно обнаружил лежащую на столе тонкую книгу в переплете из коричневой кожи. Мариус открыл ее — на первой же странице старательно было выведено: "Я, Максимус, записываю происшедшее со мной". Тоска. Мариус закрыл книгу — листы по срезу были вымазаны давно засохшей кровью. И он вспомнил Фредерика, веселого парня, который погиб оттого, что нашел этот дневник. Мариус был глубоко признателен Фредерику за эту жертву: именно она заставила приора Надзора впервые задуматься. Да и вообще, начать немного думать…

Мариус вздохнул. Воспоминания роились, заставляя сердце сбиваться с привычного ритма. В этом же кабинете он впервые встретил Авельрона, жалкого раба в ошейнике и на цепи. И тогда же Авельрон сознательно соврал хозяину, "не признав" в Мариусе одного из тех еретиков, что посягнули на Око Порядка.

…А еще раньше Мариус был совершенно уверен в том, что его учитель, Магистр, абсолютно непогрешим.

Из воспоминаний его вырвал осторожный стук в дверь. Мариус положил обратно злополучный дневник, про себя еще раз отметил, что было бы недурственно здесь прибраться и все же заменить шторы и ковры.

— Входите.

Голос прозвучал очень уверенно — так, как и должен звучать голос Магистра.

В дверь просунул голову совсем еще молоденький страж, остроносый, черноглазый, чем-то похожий на бойкую сороку.

— Магистр Эльдор… Прошу прощения, но мы все еще ждем дальнейших распоряжений, что делать с крагхами.

— Крагхов больше нет, ты хоть одного видел? — напомнил Мариус, глядя исподлобья.

Он очень хорошо понимал сомнения стражей Надзора, ведь речь сейчас шла о том жалком десятке крагхов, которых Магистр держал в подземельях и использовал в качестве учебного материала для своих. И вот этих было отпускать не менее страшно, чем Авельрона. Они сидели в подземельях, голодные, больные. Они видели, как их товарищей вскрывали заживо. Они знали, что то же ждет и их. А потом внезапно все они лишились крыльев и стали просто людьми. Но это вовсе не значило, что они перестали ненавидеть палачей.

"Оставить их здесь, чтоб изучать магический потенциал крагхов? — мысли закрутились в привычном темпе, — предложить вступить в Надзор? Ха, Мариус, более бредовой идеи у тебя давненько не возникало. Разве что когда собрался жениться на двуликой…"

— Идем, я хочу с ними поговорить, — сказал он вслух, — надеюсь, им не было причинено вреда?

— Да как же, Магистр, — паренек удивленно заморгал, — они ж… люди теперь?

— Все верно, — кивнул, — идем. Они по-прежнему в подземельях?

— Разумеется, Магистр, — бойко, по-военному отчеканил страж, — по-прежнему в клетках. Мы не стали их отпускать без вашего на то приказа.

Позже они молча шли сперва по коридорам Надзора, где было весьма несложно заблудиться. Мариус, правда, бывал во дворце крагхов, и после тех лабиринтов эти казались очень правильными и совершенно незатейливыми. Время от времени им навстречу попадались стражи, совсем юные и не очень, а некоторые и постарше самого Мариуса, и все они низко и молча кланялись, а у Мариуса в груди все переворачивалось, как будто воспротивившись тому, что его сделали магистром. Снова против воли. Как и тогда, когда был мальчиком — распороли трахею, сделали надрез под ребрами, сунули в разрезы трубки, полные мерцающей зеленоватой жидкости… Он скрипнул зубами. Будь ты проклят. Мучиться тебе вечно в потоках магии…

Когда начали спускаться по лестнице, Мариса чуть отпустило, он даже вздохнул свободнее. Воздух здесь был холодный и влажный, тишина почти ощутимо давила на уши. Мариус быстро шел вперед, оставив мальчику за спиной. О, он ведь очень хорошо знал дорогу в подземелья. Сам ведь проводил там часы, в то время как воображение рисовало сладостные картины убийств тех двуликих, что лишили семьи. А выходит, магистр лишил.

"А она вытащила меня из этой мерзости", — подумал Мариус с благодарностью.

И на этом страж услужливо отворил перед ним тяжелую ржавую дверь.

В лицо дохнуло зловонием. Кровь, внутренности, испражнения… Все вместе.

По стенам были развешаны большие кованые корзины с лайтерами — так, чтоб адепты видели получше все, что происходит в учебных помещениях Надзора. А на Мариуса сквозь ржавые прутья смотрели десять пар глаз. Десять больных, избитых, израненных людей. И взгляд против воли зацепился за девочку лет шести, совершенно голую, как и ее мать, которая судорожно прижимала ее к себе. Мариус ощутил, как к горлу резко подкатила тошнота — не от смрада, нет. От самого себя, от того, что сам занимался всем этим, и истово веровал в правильность происходящего.

Он торопливо отвел глаза от женщины, скорчившейся над ребенком, чтобы встретиться с другими взглядами, теперь уже исполненными ненависти.

"Отпустишь таких, — уныло подумал он, — и они пойдут резать людей, как свиней. И их вполне можно понять".

Он не мог допустить, да и не хотел, чтоб случилась бойня.

И точно так же понимал, что уже никогда не сможет исправить поломанные жизни этих несчастных. Не сможет, да. Но что-то сделать нужно.

"Магистр на моем бы месте попросту их всех убил, — тоскливо думал Мариус, — и был бы прав. С такими уже ничего не сделаешь, им одна дорога".

Магистр обладал талантом сделать сложное простым.

У Мариуса такого таланта не было.

Поэтому он подошел ближе к решеткам, еще раз огляделся. Сознание помимо воли подмечало мелочи, от которых кого послабее уже бы стошнило: гниющая заживо плоть, выбитый глаз, перебитые и криво сросшиеся руки… И эти люди смотрели на него молча, с ужасом и ненавистью. Да что он сможет дать им теперь? Ничего, увы.

Он откашлялся.

— Так, — голос, вопреки сомнениям, звучал уверенно, — все поняли, что произошло?

Кто-то всхлипнул, и Мариус готов был поклясться, что это именно та девочка.

— Я не слышу, — резко сказал он.

— Мы… без крыльев теперь, — ответил кто-то.

— Крагхов больше нет, двуликости нет, Пелены нет, — тяжело роняя слова, пояснил Мариус, — предвосхищая вопросы, сразу скажу: сейчас вас выведут отсюда, затем вы попадете в руки нашим лекарям, которые поправят то, что еще можно поправить. После чего вас проводят до той границы, где раньше пролегала Пелена, и вы вольны идти к своим.

Повисла тишина. Вязкая, горькая. И в этой тишине кто-то заплакал, хрипло, навзрыд.

— Разумеется, все это произойдет только в том случае, если вы будете вести себя разумно, — добавил Мариус. По позвоночнику катились капли холодного пота. Говорить… было невыносимо тяжело, как будто каждым словом его вынуждали сворачивать столетнее дерево.

— Итак… я должен получить от вас обещание, вести себя разумно, — повторил он, — я не буду требовать клятв, ибо они пусты. Но если вы пообещаете…

Они молчали и просто смотрели на него.

Не верили.

Мариус кивнул стражу.

— Приведи еще стражей. Пусть их… отведут помыться. Пусть из города цирюльника доставят. Одежду им выдайте. А потом — к лекарям, в лекарский корпус…

И, повернувшись, пошел прочь. Пожалуй, здесь он сделал все, что ему было по силам. Уже в дверях обернулся — девочка без улыбки смотрела ему вслед. Женщина все так же прикрывала ее тщедушное тельце руками. Мариус покачал головой. Похоже, денек предстоял интересный.

* * *

Через два часа, вдоволь надышавшись пылью в кабинете, переворошив и пересмотрев те свитки, которыми был завален стол магистра, Мариус спустился в лекарский корпус. Может, это и не нужно было, но почему-то он все равно хотел поговорить с каждым из них. Спросить, чего они хотят теперь. Возможно, как-то еще помочь. От мысли о том, что внизу держали ребенка, становилось не по себе. Сам Мариус об этом даже не знал, видать, ту женщину с девочкой поймали и притащили аккурат в те дни, когда сам Мариус уже был занят Алайной, крагхами и Пеленой. Что теперь будет с этой девочкой? Сможет ли опомниться после всего, что видела? А ее мать? После всего, что было?

Всего лишь на минутку он позволил себе закрыть глаза и немного помечтать о том, как придет домой — да, в тот чужой дом — как обнимет свою птичку, как будет вдыхать аромат ее тела. Скорее бы вечер наступил, скорее бы все здесь закончилось… Но Мариус знал, что до обеда еще далеко, и что, возможно, после обеда ему придется повидать его величество, и Фаэра, наконец.

Лекарский корпус находился в самом дальнем углу двора резиденции, низкое, крепкое одноэтажное здание с маленькими окнами. Перед входом дежурило два стража, они не преминули низко поклониться магистру. Мариус шагнул через порог — в нос шибануло спиртными парами, запахами травяных настоев. Он почувствовал слабые отголоски целительской магии.

Пройдя по широкому коридору на звуки голосов, Мариус заглянул в ближайшую палату, удовлетворенно хмыкнул. Вроде бы, все шло гладко и без осложнений: мужчины, уже вымытые, бритые, в чистых холстяных рубахах, сидели в ряд на длинной скамье. Одним в данный момент занимался лекарь, заставляя сгибать и разгибать пальцы, которые, скорее всего до этого момента были перебиты. Когда Мариус вошел, головы повернулись в его сторону — а ему сделалось не по себе от совершенно пустых, потухших взглядов. Даже передернуло. И хорошо бы сбежать, но Мариус не позволил себе такой роскоши. Ишь ты, тяжело на них смотреть. А ведь смотрел, когда они были крагхами? И сам головы рубил, чего уж там. Не получилось быть беленьким и чистеньким, так что терпи теперь, и сделай все, что в твоих силах.

— Как они? — спросил он у ближайшего лекаря.

Он хорошо знал этого тщедушного мужчину, поскольку сам неоднократно бывал в лекарском корпусе. Кажется, именно этот тогда накладывал ему швы на шее, отчего получится знатный шрам.

Лекарь пожал плечами.

— Неплохо, магистр Эльдор. Поначалу, конечно, состояние было отвратительным. Но мы работаем, все будет хорошо.

Мариус снова посмотрел на тех, кто раньше был крагхами. Все они молча смотрели на него, а в глазах была жуткая пустота, что затягивала в воронку сумасшествия.

— Как вы себя чувствуете, — выдавил он из себя.

Надо же было хоть что-то сказать.

Ему никто не ответил, и в который раз Мариус подумал, что бывший магистр их всех убил бы — и не было бы никаких проблем. А он, Мариус Эльдор, похоже, делает сейчас большую ошибку, отпуская на волю озлобленных и, возможно, даже утративших рассудок людей. Стало совсем паршиво. Он обернулся к лекарю.

— А где женщина с девочкой?

— Дверь напротив. Ну, вы ж понимаете, мы не можем осматривать их всех вместе.

…Туда Мариус даже постучался, и только затем вошел. Комнатка была маленькой, женщина с девочкой сидели на койке. Помытые, одетые в те же длинные рубахи. Мариус отметил про себя, что женщине остригли волосы, очень коротко. Девочка тоже лишилась своей шевелюры. Едва завидев Мариуса, они прижались друг к другу, девочка спрятала лицо в подоле материнской рубахи. А Мариус отметил, что босая ступня и щиколотка женщины покрыты сетью свежих шрамов.

— Магистр, — лекарь чуть заметно поклонился, — что прикажете?

Мариус пожал плечами. Он не знал, что делать и что говорить, потому что здесь любые слова были лишними.

— Что с ними? — все же спросил тихо, кивнув в сторону бывших крагхов.

Лекарь дернул щекой.

— Что с ними? Крайнее истощение, побои, у женщины нога была размолота, я поправил. Даже хромать не будет. Девочка… лучше. Просто истощение, грудная лихорадка. Тоже убрал. В смысле, лихорадку. Жить будет.

Пока говорили, Мариус рассматривал двух несчастных. Коротко и неровно остриженные волосы оказались дивного медного цвета. Обе — и мать, и дочь — были черноглазыми.

— Выйди, я хочу с ними поговорить, — приказал Мариус.

И в самом деле хотел, сам до конца не понимая, зачем. Они взирали на него со страхом, но хотя бы взгляд был живым, особенно у ребенка.

Дождавшись, когда дверь хлопнет за лекарем, Мариус порылся в кармане, добыл оттуда маленький леденец и шагнул к замершим матери и дочери. Те вздрогнули и окончательно прилипли друг другу, почти сливаясь в один трясущийся ком. Девочка снова прятала лицо на груди у матери, а та еще вжала ее в себя, словно пытаясь закрыть худенькое тельце ладонями.

— Так. — Он остановился в шаге от них, — я ничего вам плохого не сделаю. Думаю, никто больше ничего плохого не сделает. Посмотри на меня, ну?

Это он обращался к женщине.

Она, вжимая голову в плечи, подняла глаза, полные животного ужаса. Тощая, щеки запали, на скулах кожа натянулась, обтягивая кости черепа. Под глазами были черные круги — от недосыпа, от голода, от пережитого. И губы синевой отливают.

— Уже хорошо. Как тебя зовут?

Она долго не могла ответить. Открывала и закрывала рот, давилась воздухом, словно что-то сдавливало ей горло. Потом кое-как выдавила:

— Телора.

"Говори. Говори, не останавливайся".

— А дочку как зовут? Как тебя зовут, малышка?

Он всего лишь протянул руку, хотел тронуть девчушку за плечо, погладить по голове — но мать и дочь дернулись в едином порыве и снова приобрели вид трясущегося кома.

— Все, все, — он демонстративно поднял руки ладонями вверх, — никого не трогаю. Только разговариваем. Маленькая, как тебя зовут?

Выразительный взгляд угольно-черных глаз.

А потом мать просипела:

— Она… не говорит.

— Почему?

— Не говорит… с тех пор, как…

И умолкла, уронив голову на грудь. На белом лбу просвечивала жалкая синяя жилка.

— Ну, ладно, не говорит так не говорит, я не буду настаивать, — пробормотал он, беспомощно сжимая пальцами конфету, — тогда ты мне скажи, раз говоришь, как ее зовут.

— Зачем вам это? — просипела женщина, — вы же… один из них.

— Более того, я тот — кто над ними, — Мариус усмехнулся, — и ты не первая, кто задает мне этот вопрос.

Первой была Алайна, его любимая девочка. Зачем вам это, ниат Эльдор? Зачем мы вам?

Затем, что не успел, видимо, стать полной скотиной. Затем, видимо, что совесть смог сохранить, и находил в себе силы не прятать голову в песок, встречая последствия своих — или прежнего магистра — деяний.

— Лива, — прошептала женщина, — ее зовут Лива.

— Хорошо.

Он протянул ей конфету.

— Возьми и дай ребенку.

— Нам не нужно… — черные глазищи полыхнули гневом.

Понятное дело, конфета — слишком жалкая компенсация за все причиненное зло.

— Возьми и отдай ребенку, — повторил Мариус, — будет лучше, если послушаешься.

И, когда тощие пальцы сгребли с ладони леденец в хрустящей обертке, отвернулся к окну. У него пока не случилось собственных детей, но точно знал — сладость за щекой возвращает мелких к жизни лучше, чем все эти разговоры.

Когда снова обернулся, встретил изумленный взгляд девчушки. Щека у нее смешно оттопырилась, значит, леденец уже был на месте. Лицо Телоры разгладилось, она недоверчиво рассматривала Мариуса, все еще ладонями закрывая ребенка. А потом тихо спросила:

— Чего вы хотите от нас?

— Мне от вас ничего не нужно, — он пожал плечами, — но интересно, как ты попала туда… в подвал… с ребенком. Насколько мне известно, ваших никогда не ловили за Пеленой. Только тех, кто забредал в земли Порядка. Что вам здесь было нужно, Телора? Зачем потащила дочку с собой?

Женщина опустила взгляд, снова вжала голову в плечи, как будто постоянно боялась, что ее будут бить.

— Вы же… знаете, откуда у крагхов берутся дети, — хрипло прошелестела она, — ну и вот. У меня был… мужчина, отец Ливы. Я… у нас все было хорошо, но он тосковал по родине. И я его отпустила. А потом, когда Лива подросла, то просила меня хоть раз повидать отца, и мы…

— Сделали редкую глупость, — холодно заключил Мариус, — все ясно. Ты хотя бы знала, где искать отца дочери?

Лицо Телоры сморщилось, глаза моментально покраснели, налились слезами.

— Мы же… нашли его. Нашли. Только вот… ваши его убили. А нас схватили. И Лива… она просто не говорит с тех пор. Ваши убили Тарвея, убили на наших глазах…

Она изо всех сил сжимала губы, чтобы не разрыдаться, и Лива вдруг высвободила из материнской хватки тощие ручки, обхватила ладонями лицо женщины, принялась гладить ее по щекам, размазывая слезы. Мариусу хотелось бежать из этой комнаты, прочь, ничего не видеть и не слышать. Что-то грубое, страшное рвало в клочья сердце, гнуло к земле, стискивало горло… Он понял, что задыхается — от всей этой безысходности, от чужого детского горя.

"Ну, теперь ты еще поплачь за компанию", — цинично заметил он про себя.

Чтоб не видеть этих двоих, снова отвернулся к окну. Пусть разговаривают с его спиной, так будет легче всем.

— Ты хочешь вернуться в земли за Пеленой? — спросил он.

— Я не знаю. Там меня тоже никто не ждет.

— Что-нибудь умеешь делать?

Тихий всхлип. Не оборачивайся, Мариус, не оборачивайся. Не то тебя самого сейчас развезет, как чувствительную барышню.

— Я… так все умею.

— Если хочешь, я могу тебя взять прислугой, — тихо сказал он, — мы с женой недавно переехали в Эрифрею, дом большой и пустой.

По-прежнему не хотелось оборачиваться.

Но — заставил себя.

Телора взирала на него настороженно, но без ненависти. Заинтересовал, значит, предложением.

— Я бы… согласилась, — пробормотала она, — но, боюсь, ваша жена будет против Ливы. Хотя она тихая девочка, мешать точно не будет.

— Моя жена не будет против, — заверил Мариус.

А сам подумал о том, что история повторяется. Да что ж у него за судьба такая, тащить к себе в дом тех, кого жизнь как следует попинала ногами. Но иначе пока не получалось, к добру ли, к худу ли — он не знал.

— А вы? Вам-то ребенок на что? Лишние ведь хлопоты. Я не верю, что вы не можете нанять служанок. Вы ведь… вон какой, — в голосе Телоры звякнула подозрительность.

— Мне твой ребенок не в тягость, — задумчиво проговорил Мариус, — ну и что дурного или подозрительного в том, что я хочу тебе помочь? Будет кров, пища. Жалованье, наконец. Как накопишь приличную сумму, сможешь отправиться куда пожелаешь.

— Помо-очь? — протянула она.

Потом окинула Мариуса подозрительным взглядом, щурясь, механически гладя по голове девочку. Лива тоже смотрела на Мариуса широко распахнутыми глазенками и гоняла за щекой конфету. Смотрела с интересом, худенькое личико смягчилось.

— Хорошо, — сказала Телора, — я с удовольствием возьму на себя заботу о вашем доме, ниат…

— Эльдор, — подсказал он.

— Ниат Эльдор. Я обещаю, что буду стараться, насколько хватит сил. В самом деле, это настолько прекрасное предложение, что я даже рассчитывать не могла на что-то подобное. Мы обе будем преданы вам и благодарны.

— Вот и замечательно, — Мариус развел руками, — я отдам приказ, чтоб вас накормили, чтоб привезли одежду, а потом перевезли ко мне домой. Там вас встретит моя жена. Она прекрасный, очень чуткий человек. От вас же жду соответствующего поведения.

Он уже направился к выходу, когда сзади кто-то сдавленно пискнул, а затем и дернул его за руку. Девочка, оказывается, соскочила на пол, догнала его, вцепилась в ладонь маленькими пальчиками, заглядывая в лицо.

— Что тебе, маленькая? — он рассеянно взъерошил легкие, как пух, рыжие волосы.

Девочка серьезно посмотрела снизу вверх, а потом приникла губами к тыльной стороне ладони.

Еще никогда Мариусу не было так стыдно, как в это мгновение.

Ребенок, целующий ему руку. Кошмар. После этого остается только удавиться от стыда — за себя, за своего предшественника, за весь этот Надзор…

— Ты что? — он выдернул руку, — ты что? Не надо. Правда, не надо, маленькая, никогда больше так не делай. Нет ровным счетом ничего в том, что я хочу помочь… Телора, забери ее, будь так любезна.

И сбежал. В конце концов, он теперь был Магистром, а у Магистра всегда очень много дел. Ноги сами понесли к Авельрону. Еще одна проблема, к которой не знаешь, как подступиться.

* * *

Под магическим куполом было душновато и почему-то остро пахло травами. Серебристой полынью, нагретой солнцем, пижмой, шалфеем. Запах забивал ноздри, тонкими невесомыми усиками щекотал сознание, показывая разморенную южную степь и как будто призывая уснуть. Сиделка, что из лекарского корпуса, девица в светло-серой робе, та и поддалась неслышному шепоту трав — сидела на стуле, запрокинув голову. Рот приоткрыт, а дыхание хриплое, тяжелое, как будто что-то душит. Авельрон все так же лежал на животе, подложив руки под жиденькую подушку и, казалось, спал. На бинтах вдоль позвоночника проступили бурые пятна.

И — в который раз — Мариус чрезвычайно ясно ощутил чужое присутствие. Оно легонько коснулось его, словно играючи, как будто самыми кончиками пальцев кто-то тронул тонкое стекло, и тут же убралось прочь. А Мариус передернулся. Было во всем этом что-то совершенно мерзкое, грязное, отчего к горлу моментально подкатила тошнота.

"Спииии", — нашептывала нагретая полуденным солнцем южная степь.

И веки сами собой закрываются, и так не хочется больше думать. Просто лечь, растянуться на полу, позволить дреме стянуть себя в невесомую колыбель…

Мариус встряхнулся, потер руками лицо и выругался про себя. Может быть, все дело в магическом куполе? Да нет же. Поначалу ничего такого не было, когда Авельрон лежал без сознания. Это позже чудеса начались. Вот и попробуй, отпусти такого на волю, а потом думай — что все это значило и чего ждать дальше.

Он шагнул к стулу, где похрапывала сиделка, и довольно грубо тряхнул ее. Девица захрипела, дернулась и уставилась на Мариуса совершенно мутными перепуганными глазами.

— Магистр, — тут же вскочила, но пошатнулась, и Мариусу пришлось поддержать ее за плечо, чтоб не упала.

— Ох… Простите, Хранителя ради, голова закружилась.

Деваха виновато хлопала длинными ресницами, прятала руки под передник.

— Ты уснула, — Мариус окинул ее сердитым взглядом.

А про себя решил, что надо отрядить к Авельрону вторую сиделку. Чтоб сменяли друг друга и чтоб будили.

— Уснула? — кажется, она так и не поняла, что жаркий запах разнотравья ее убаюкал, — но…

— Вот и я хочу знать, почему, — процедил Мариус, — а теперь иди, приведи себя в порядок. Вернешься через полчаса.

Не глядя больше на растрепанную и перепуганную девку, шагнул к Авельрону. Брат Алайны вяло зашевелился на своем ложе, пытаясь повернуться на бок и сесть.

— Лежи, — Мариус подвинул себе пустой стул и расположился на нем, закинув ногу на ногу, — как себя чувствуешь?

Авельрон все же повернулся набок, и Мариус беспрепятственно мог рассматривать его лицо.

Ох, как же он был похож на Алечку, этот отчаянный парень, который не побоялся подставить себя под тяжелую руку предыдущего Магистра. Ради того, чтоб дать Мариусу те самые несколько минут, которые в итоге решили все, ради того, чтоб у Алайны был шанс освободить их всех.

Те же графитово-серые глаза. Тот же овал лица, только не так изящно очерченный. Черты грубее, тяжелее. Мужское лицо, лицо воина. И длинные темные волосы расплескались по подушке, вымытые, расчесанные — заслуга сиделки.

— Сносно, — голос Авельрона звучал сипло, вымучено.

— Но могло быть и лучше, — тихо добавил он и выразительно посмотрел на Мариуса, — как там… Алайна?

— Ложись обратно, я хочу осмотреть твою спину. — И, пока Авельрон, шипя и постанывая, занимал прежнее положение, рассказывал: — у нее все хорошо. Только вот нам пришлось приказом его величества переехать сюда, в Эрифрею, в новый дом. Мне это не особенно нравится, но, полагаю, Алайне будет интересно пожить в столице. Все же Эрифрея — не Роутон. Магазины, галереи, королевский дворец… Она всего этого не видела, думаю, ей понравится. Я же, в свою очередь, постараюсь скрасить ее пребывание здесь.

— Хорошо бы, — пробормотал Авельрон, — ты ее не обижай… Я, когда увидел ее, подумал — какая хрупкая…

— Хрупкая-то хрупкая, а часть артефакта Магистра расколотила в прах, — усмехнулся Мариус, — я видел, что от него осталось. Детальки металличесие погнуты, дерево разбито. От слюды вообще пыль осталась.

Он аккуратно отцепил артефакты-липучки, которыми крепилась повязка, отогнул ее и умолк, хмуро разглядывая вновь открывшуюся рану.

"Я ж его лечил, — мелькнула мысль, — и лекарь, хороший лекарь здесь был. Что ж такое?"

Хвала Пастырю, кости были целы. Но мясо никак не желало срастаться, и теперь там, где у крагхов вырастали крылья, у Авельрона вдоль позвоночника пролегли две глубокие, словно рубленые раны.

Это было неправильно. Вообще неправильно. Такого не должно было быть.

— Что там? — тихо спросил Авельрон.

Мариус не стал скрывать.

— Почему-то открывается снова и снова. Я не могу понять, почему.

— Я тоже, — вздохнул. — разве что магистр повредил что-то такое, до чего не дотягивается твоя магия.

— Это вряд ли. Я все прощупывал. Оно уже давно должно было срастись. Но почему-то не срастается… Впрочем… Давай подождем еще несколько дней.

— Ты говоришь так, словно у меня есть выбор, — прошептал Авельрон.

— Ты чувствуешь, как здесь пахнет?

— Кровью?

— Нет, — Мариус покачал головой, — совсем не кровью. Мне интересно, почему. Эффект магического купола?

Авельрон промолчал, да и не знал он, что ответить. А Мариус аккуратно закрепил повязку, снова сел на стул. Происходящее нравилось все меньше и меньше.

— Авельрон, — позвал он, — ты можешь мне рассказать, что ты чувствуешь? Только честно и ничего не скрывая. Все. Начиная от телесных ощущений и заканчивая тем, что творится у тебя в голове. Мы никогда не говорили об этом, но, возможно, после падения Пелены что-то изменилось в тебе самом, и теперь у тебя есть магический резерв? Возможно, именно твоя магия вступает в конфликт и с куполом, и с моим лечением?

— Хорошо, — тихо ответил Авельрон и умолк, раздумывая.

Мариус терпеливо ждал. Со своего места он мог наблюдать за лицом раненого, и от Мариуса не укрылась скользнувшая вдруг гримаса ненависти. Но уже в следующий миг лицо Авельрона разгладилось, он вымученно и кротко улыбнулся — так, что Мариус ощутил прилив жгучего стыда. Оттого, что вынужден держать брата Алайны в этой душной комнате, в башне Магистра, оттого, что не может — просто не может себе позволить — отпустить Авельрона к отцу.

— Раны почти не болят, — наконец произнес Авельрон, — я бы и не почувствовал, что там что-то не так. Но иногда… Знаешь, мне кажется, что по ночам… Ведь здесь нет окон, поэтому я не могу сказать точно. Иногда делается очень больно, словно кто-то железные крючья загоняет под ребра. И именно тогда… Да, именно тогда мне кажется, что я не один здесь. Нет, я не имею в виду сиделку. Это что-то другое. Это не-я…

— Ты под куполом, ничто не может проникнуть извне.

— Да, наверное… — глаза Авельрона подернулись дымкой. Всего на миг. Но Мариус очень внимательно наблюдал за своим подопечным, чтобы в который раз утвердиться во мнении о том, что сидеть Авельрону в башне еще долго. Ровно до тех пор, пока не станет ясно, что ж с ним творится.

— А еще, очень часто, я закрываю глаза и вижу светящиеся точки в пустоте, — сказал Авельрон, — я не знаю, что это такое. Но я как будто чувствую их, их всех. Это как светлячки в траве. Они постоянно передвигаются, но…

— Говорят с тобой?

— Нет. — усмехнулся горько, — молчат. А мне бы хотелось услышать и понять, что это такое.

Он судорожно выдохнул и обмяк на постели, как будто разговор вытянул последние силы.

— Уходи, — сказал глухо, — я очень устал. Передай привет сестренке. Мне бы… очень хотелось с ней повидаться, я ведь даже не знаю, сколько мне осталось.

Мариус молча поднялся, еще раз окинул взглядом спину Авельрона.

Нужно будет распорядиться, чтобы поменяли повязку. Наложили заживляющую мазь на раны. И, наконец, что-то нужно решать. Что-то сказать Сантору о здоровье его сына.

Авельрон лежал на животе, повернув голову, так что Мариус прекрасно видел его лицо. Он очень быстро уснул, Авельрон, и во сне его лицо постоянно менялось. Словно тени облаков на земле, сменяли друг друга эмоции. Полное умиротворение во мгновение ока переливалось в испуг, страдание — и точно также, очень быстро — в ненависть, до оскала зубов, до сдавленного рычания.

Мариус вздохнул. Что ж с тобой творится, Авельрон? Осторожно, стараясь не разбудить, потянулся к нему собственным магическим восприятием, все равно что вьюнок выбросил мягкие усики. Ближе, еще ближе… Красивое лицо Авельрона снова исказилось, из груди вырвался хриплый стон боли — а Мариуса приложило так, что перед глазами полыхнуло раскаленно-белым. Он вдруг обнаружил себя привалившимся боком к стене, трясущимися руками цеплялся за дверной косяк, чтоб не упасть. Все внутри жгло, болело так, что хоть вой, перед глазами замельтешили цветные мошки.

Так. Он заставил себя глубоко вздохнуть. Дыши, Мариус Эльдор. По крайней мере, за свою целостность ты можешь не опасаться.

Энергетические контуры постепенно выпрямлялись, хотя их и здорово скрутило. Но основную свою задачу они выполнили, отразив нанесенный удар. Кто его нанес — непонятно. Ну не Авельрон же, в самом деле. Но кто-то очень не хотел, чтобы Мариус узнал, что на самом деле творится с бывшим крагхом.

Отдышавшись, Мариус выпрямился, посмотрел на Авельрона. Тот не проснулся. Лежал и блаженно улыбался во сне, словно видел что-то очень приятное.

* * *

К тому времени, как часы на эрифрейской башне пробили два часа дня, Мариус чувствовал себя выжатым, перемолотым и раздавленным. Освобожденные пленники отбыли в сопровождении нескольких стражей к границе. Телору и Ливу отправили в карете Надзора в его нынешний дом. Сам же Мариус вспомнил о том, что только середина дня, что ему еще придется решить кучу дел Надзора, и что живот прилип к спине. Хотел попросить обед к себе в кабинет, но потом огляделся — взгляд снова и снова цеплялся за багровые узоры на коврах — и решил, что пообедает где-нибудь в городе. Он оставил распоряжения для секретаря, обозначил место, где его искать, ежели что, и уже порталом перешел за пределы резиденции Надзора.

Конечно, можно было бы пообедать и в кабинете. Но не хотелось. Казалось, что там слишком душно, слишком натоплено — всего "слишком". То ли дело зимняя Эрифрея — прохладный, но не холодный ветер, редкий снежок и высокое южное небо.

Сегодня небо было затянуто слоистыми облаками, светло-серыми, с розоватым жемчужным отливом. А вот со снегом не повезло: тот, что выпал, весь истаял. Мариус запахнул плотнее сюртук и зашагал по мостовой прочь от стен Надзора, туда, в город.

Как нарочно, он шел по улочке, где когда-то купил своей птичке конфет. Поймав себя на том, что улыбается, Мариус и сейчас завернул в тот магазинчик, а вышел уже с маленьким сундучком из толстого картона в кармане. В сундучке, словно сокровища, лежали кругленькие конфеты-шарики, с фундуком внутри. Мариус даже позволил себе немножко помечтать о том, как скормит эти конфеты Алайне, а потом потребует, чтоб она его тоже кормила, а сам будет коварно целовать каждый сладкий пальчик. Он шел — и улыбался. Совершенно счастливый, почти свободный. Вечером. Надо просто дождаться вечера…

Обедать решил в ресторане "Бык и мясник". Это было в меру дорогое, но приличное заведение. С добротной деревянной мебелью, шелковыми обоями на стенах и тяжелыми бархатными шторами на окнах — орехово-коричневыми, прямо как те конфеты, что дожидались своего часа в кармане. В "Быке и мяснике" приятно пахло жареным мясом, душистым перцем, смесью трав. Официант оказался расторопным малым, а, поскольку посетителей в этот час было не много, очень скоро Мариус получил свою отбивную с картофелем, жареном дольками, нежный спаржевый суп-пюре и чай с лимонным пирогом.

Спаржевый суп был великолепен и таял во рту, оставляя приятное сливочное послевкусие. Отбивная тоже не подвела, и примерно к ее середине Мариус понял, что все-таки достойно завершит свой первый день бытия магистром и не свалится в голодный обморок. Стоило, однако, потянуться к чашке с чаем, как его отвлекли — причем самым наглым образом. На стол тяжело легла пухлая дамская сумка, и знакомый бархатистый голос произнес:

— А, вот вы где. А я вас ищу.

На него сверху вниз сердито взирала ниата Дампи. В темном строгом платье, в теплом рединготе с меховым воротником и отворотами рукавов. Мариус вздохнул. Ему хотелось побыть одному и думать об Алайне. И совершенно не хотелось развлекать разговорами эту приближенную к королю особу.

— Чем обязан? — сухо поинтересовался он.

Энола Дампи окинула его внимательным взглядом.

"Как кошка, — внезапно решил Мариус, — или нет, как рысь".

Женщина и в самом деле смотрела на него пристально, с прищуром — и это был неприятный взгляд заправской хищницы.

— Мне нужно с вами поговорить без лишних ушей, — негромко сказала она.

Затем отодвинула стул и села, убрав, наконец, сумочку со стола. Мариус обреченно поднял руку, подзывая официанта.

— Что будете, ниата Дампи?

— Кофе, если вы не против. Без сахара.

— Десерт? — он выжидающе уставился на женщину, но та лишь отмахнулась:

— Никаких десертов. В моем возрасте они только во вред.

Официант принес кофе, Энола принялась помешивать ложечкой пышную пену с узором из корицы. Она молчала, собираясь с мыслями. Мариус тоже молчал, потому что не хотел начинать первым.

Наконец ниата Дампи подняла на него свои рысьи глаза и спросила:

— Что думаете о Фаэре, магистр Эльдор?

Мариус пожал плечами. Отпил чаю.

— Вы искали меня за этим, ниата Дампи? Я ничего пока о нем не думаю. У меня, как вы понимаете, есть другие дела, дела Надзора, которыми я и занимаюсь с самого утра.

— Понятно, — она улыбнулась каким-то своим мыслям, — а вы верите в то, что это бывшие крагхи напали на людей?

Мариус уже сообразил, куда она клонит.

— А вам, простите, что за дело до всего этого? Я так понимаю, вам куда больше интересны артефакты, чем люди. Разве не так?

Энола Дампи отставила белую чашечку с кофе, все так же внимательно, испытывающе глядя на Мариуса.

— Вы мне нравитесь, магистр Эльдор, — просто сказала она, — и, чтоб расставить точки над "и", скажу сразу, что лично мне от вас ничего не нужно. Ну вот бывает же так, что просто испытываешь к человеку симпатию, верно? Вы мне кажетесь… стоящим. Куда более чистым и порядочным, чем половина двора его величества, а уж поверьте, я много кого знаю.

Мариус приподнял бровь. Кается, ниата Дампи начала волноваться. По крайней мере, на бледных щеках появился легкий румянец.

— Я вас искала, — негромко сказала она, чуть наклонившись вперед, — чтобы предупредить. Фаэр пытается убедить его величество, что надо бы как-то запугать тех, что жили за Пеленой. Предлагает изыскать ценных заложников. И — уж не знаю, откуда это всплыло, но Фаэр выкопал, что невеста ваша, простите, раньше была двуликой и даже носила печать.

Мариусу показалось, что в груди все медленно и неотвратимо замерзает. Он не заметил, как судорожно стиснул салфетку.

— Я его убью, — вылетело помимо воли, — если только…

— О, не стоит. Вернее, тогда придется и его величество убить, — Энола Дампи мягко улыбнулась, но взгляд по-прежнему оставался цепким, пронизывающим. Совершенно не женский взгляд.

— Так это вы от короля уже узнали?

— Допустим, — она помолчала, отпила кофе, — не нужно вам сейчас избавляться от Фаэра. Во-первых, его хорошо охраняют, и далеко не самые плохие маги. Могут выйти на след, а вам оно нужно? Нет-нет, я допускаю, что вы — самый сильный из всех ныне живущих магов, но хотите ли вы убивать всех, кого Фаэр оставил защищать свою шкуру? Думаю, нет. Во-вторых, повторюсь, Фаэр уже напел королю, мол, невеста нашего магистра была двуликой. Не могу сказать, что король слишком уж этим заинтересовался, но память у него хорошая, вряд ли забудет…

Мариус откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу. Сказал негромко:

— Вы ведь не просто так меня искали. Думаю, что и решение вопроса у вас уже есть, м?

— Конечно, нет, — Энола усмехнулась, — я просто хотела предупредить. И еще могу сказать вот что: удивите его величество. Предложите ему… Прямо сегодня, магистр Эльдор, предложите ему нечто такое, что заставит его забыть о вашей невесте. Даже не знаю, что это может быть. Но у вас есть время, чтобы подумать.

— Зато я знаю, — пробормотал Мариус.

На душе стало так гадко, что великолепный обед едва не запросился обратно.

"Но ты ведь понимаешь, что до этого могло дойти? Понимаешь? Да и вообще, ты ведь не знаешь, что задумал Сантор. Одна жизнь может спасти многие. К тому же, ты все равно не собирался отпускать несчастного принца".

Он-то понимал.

А вот Алайна вряд ли поймет. И от этого стало так горько, что хоть волком вой, хоть на стену лезь.

Может быть, даже говорить ей не стоит?

Но рано или поздно правда всплывет…

Нет, будет лучше объясниться сразу, и будь что будет. Она ведь… такая умница, она должна понять. Должна, наконец, ему верить — если и правда собирается стать женой.

Мариус достал бумажник, положил на стол купюру, затем поклонился Эноле.

— Я вас понял. Спасибо, что предупредили… И — у меня есть, чем удивить короля.

* * *

Он распрощался с Энолой и поспешил во дворец. От происходящего было тошно. Снова ощущение собственного бессилия что-то изменить, как будто едет по глубокой колее, все дальше и дальше. Любопытно, почему Фаэр сперва хотел войны, а теперь решил заложниками выкручивать крагхам руки. Знать бы, что творится в голове этого мутного субъекта. Какие цели преследует. А Энола Дампи? Что ей-то нужно? Мариус, шагая по улице и не замечая вокруг себя ничего, безуспешно пытался понять — кто здесь какую игру ведет. Фаэр, Дампи, его величество Флодрет. И они с Алечкой среди этого болота, кишащего змеями. Увы, не получалось у них пока что спокойной жизни.

…К королю его пропустили без пререканий, проводили к оранжерее, где "его величество работает после обеда". Королевская оранжерея оказалась довольно большим старым зданием на территории дворцового комплекса, из старинного бордового кирпича, витражными сводами крыши. Внутри было тепло и влажно, пахло зеленью, омытой дождем — и неудивительно. В королевской оранжерее росли самые настоящие джунгли, которые лично Мариус только и видел на картинках. Сам же на южных островах никогда не бывал.

— Идите вперед, по этой дорожке, — напутствовал его смотритель оранжереи, — сегодня его величество с ижунгарскими орхидеями.

Мариус кивнул и молча пошел вперед, поражаясь тому, как бурно здесь все растет.

Орвил Дей Флодрет нашелся скоро: в брюках и белой рубашке с подкатанными рукавами он стоял на четвереньках рядом с бревном, сплошь увитым ядовито-зелеными вьюнками, и аккуратно, одну за одной, снимал с погибшего дерева те самые ижунгарские орхидеи, осторожно помещал их корни в тонкостенные стеклянные сосуды, и тут же присыпал грунтом.

— Ваше величество, — Мариус поклонился.

Флодрет быстро обернулся, а затем совершенно невозмутимо вернулся к пересадке очередной экзотической красавицы. Они только-только начинали цвести, раскрывали нежно-лиловые, крупные цветки.

— А, магистр Эльдор. Хорошо, что вы решили меня навестить.

И снова пауза.

Флодрет смахнул светлые волосы, упавшие на глаза, снова посмотрел на Мариуса, затем на пересаженные уже орхидеи.

— Они прекрасны, не правда ли?

Мариус согласно кивнул. Одно он знал точно: он никогда и ничего не понимал в цветах. Ромашка, лютик и тюльпан были для него сущностями примерно одинаковыми.

— Когда я работаю в оранжерее, я достигаю спокойствия и умиротворения, — неспешно пояснил монарх, — но, на самом деле, я хотел вас видеть, магистр. Очень полезно посовещаться, прежде чем принимать решения.

— Относительно войны, ваше величество?

Мариусу показалось, что Флодрет вздохнул. Затем король молча занялся очередным цветком, а Мариус стоял и не знал, что делать: то ли говорить, то ли молчать. Потом все же заметил:

— Война — дело серьезное.

— Естественно, — согласился Флодрет, — и я это понимаю, в отличие от Фаэра. Но ему можно простить его горячность в этом вопросе: Фаэр — вояка до мозга костей. Впрочем, я уже объявил ему, что войны не будет. И тогда он сосредоточил свое внимание на том, как можно легко держать в узде бывших крагхов.

Король выпрямился, отряхнул руки, затем — колени, прищурился на Мариуса.

— Наверняка вы понимаете, куда я клоню, магистр. Давайте-ка пройдемся.

И они медленно пошли вдоль ярких, пышных клумб.

— Можно было бы переловить тех, кто был двуликим, и объявить их залогом мира между нашими землями, — сказал Флодрет, — если я приму такое решение, Надзору придется предоставить мне списки всех двуликих, на которых ставилась печать.

— Фаэр прекрасно добывает сведения и без ведома Надзора, — процедил Мариус, поглядывая на монарха.

Флодрет, видимо, пребывал в прекрасном настроении, шел рядом, заложив руки за спину, в углах рта пряталась улыбка.

— Это его работа, Магистр.

— Двуликих нет больше, — решительно сказал Мариус, — это… слишком низко, брать в плен людей. К тому же, откуда уверенность, что их жизни не безразличны повелителю по ту сторону Пелены?

Флодрет остановился, глядя на Мариуса с прищуром. Взгляд — давящий, пронзительный.

— Вы ведь были там, магистр Эльдор, — прошелестел король, — не отнекивайтесь. Знаете, кто там правил, да?

— Не думаю, что правитель из-за Пелены нападет первым.

— Но уже напал.

— Это могла быть случайность, — торопливо ответил Мариус, — случайности бывают. И потом, напал — это значит, вырезал пару деревень. То, что произошло, вряд ли можно назвать организованным нападением. Если, конечно, Фаэр донес до нас всех сведения именно так, как следовало.

— Мне нравится идея заложников, — сказал задумчиво Флодрет, — но тут же встает вопрос, а кого, собственно, будет ценить правитель из-за Пелены? Фаэр сказал, что вы собираетесь жениться на девушке, которая была двуликой…

Король сказал это как бы между прочим, а у Мариуса по позвоночнику вниз покатилась ледяная капля пота. Возможно, Фаэр узнал куда больше, чем об этом сообщила Энола Дампи?

Но Мариус не был бы собой, если бы позволил хоть одной эмоции проступить на лице. В конце концов, он врал, глядя в глаза Магистру. А тут всего лишь король, да и лгать особой нужды нет. Только вот… все равно, ворочается под ребрами мерзкий слизняк, и мысли крутятся в голове нехорошие. Заслужил ли Авельрон все это? И что по этому поводу скажет Алайна Ритц?

"Я все сделаю правильно. Все уцелеют и в итоге будут свободны", — решил Мариус. А решив, прохладно произнес:

— У меня есть встречное предложение, ваше величество. Думаю, мы договоримся.

Король едва заметно улыбнулся.

— Что ж, изложите, магистр. Послушаем.

Они дошли до конца дорожки и повернули обратно.

— В стенах Надзора содержится ценный пленник, сын повелителя из-за Пелены, — размеренно начал Мариус, — полагаю, он может и дальше содержаться у нас. Залог мира, так сказать.

— Фаэр желает содержать пленника в своем ведомстве, — мягко проговорил король.

"И тем самым полностью контролировать Сантора", — закончил про себя Мариус.

А вслух сказал:

— Но это невозможно, ваше величество. Этот… юный крагх… вернее, бывший крагх, он весьма опасен с точки зрения собственной магии. Пока я не разберусь в том, какой магический дар он получил после падения Пелены, и речи быть не может о том, чтоб переместить его в какое-либо другое место. Нет-нет, он останется в стенах Надзора и только там. Ради нашей свами безопасности.

— А как мы убедимся в том, что вы не лжете, и что он действительно там? — улыбка на губах короля стала шире — и одновременно холоднее.

— Вы, ваше величество, можете убедиться в этом лично, — чеканя каждый слог, ответил Мариус, — в любое удобное для вас время.

— Вы зовете меня посетить опасного пленника? — ухмылка людоеда.

— Он под моим магическим куполом, вам ничто не будет угрожать.

Флодрет усмехнулся. Покачал головой.

— То есть вы предлагаете отправить послов за Пелену, объявить, что у нас остается залог мира? А, возможно, имеет смысл потребовать, чтобы те, за Пеленой, признали меня своим королем?

— Боюсь, это будет слишком для них. И, боюсь, тогда даже ценный заложник их не удержит.

— Хорошо, — проворчал Флодрет, — мне нравится ваше предложение. Это… правда сын правителя? Наследник? Откуда он у вас?

— Мой предшественник его схватил, — честно ответил Мариус.

— Ваш предшественник не перестает меня удивлять даже после смерти.

Они помолчали, затем Флодрет остановился.

— Слушайте, мне нравится ваше предложение. И я не вижу ничего, что мешало бы держать этого… человека в стенах Надзора. Потому что — пока — я вам верю.

А Мариус смотрел в льдистые глаза короля, и в висках билось — как сказать Альке? Как? или не говорить? Тем, что он только что сделал — спасал ли он их обоих? Не поставил ли жизнь Авельрона под угрозу? Не навредил ли их с Алайной будущему?

Он сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладонь.

Все, сделано уже. Назад не повернуть.

И что-либо изменить можно будет только по прошествии некоторого времени. И только после того, как разберется с теми странностями, что творятся с Авельроном.

Мариус кивнул своим мыслям. Да нет же, он все делает правильно. Он отвлек короля от Алайны, он предложил использовать Авельрона — но при этом только в стенах Надзора. Учитывая, что брату Алайны все равно придется провести там какое-то время, все выглядело логично. Ну а потом… потом можно будет устроить ему побег. В конце концов, всякое случается.

— Послушайте, магистр, — вдруг сказал Флодрет, — вы ведь очень одаренный маг. Не посмотрите ли на нового питомца моей дочери?

— А что с питомцем? Поранился?

Король неопределенно пожал плечами.

— Это бабочка, магистр. Бабочка средь зимы.

— Возможно, была куколка, сохранилась в теплом месте.

— Все бы ничего, если бы это создание с хрупкими крылышками не жрало бы мясо так, как будто это и не бабочка вовсе а, скажем, оголодавший пес.

Мариус только моргнул. Это было что-то новенькое.

— Разумеется, ваше величество. Идемте, я посмотрю на это чудо.

— Леона постоянно играет с этой бабочкой, — неохотно пояснил король, — и я вижу, что бабочка ее слушает. Слушает, магистр, как если бы это было разумное существо. И еще при этом съедает по пол-котлеты за раз, и неясно, как в нее эти пол-котлеты помещаются. Они просто куда-то исчезают.

* * *

Леона Дей Флодрет нашлась в собственной гостиной. Она сидела на кушетке, похожая в своем платьице на воздушное пирожное, и бабочка нашлась тут же — яркая южная красавица сидела на кукольном столике и грызла жареную колбаску. Едва завидев отца, принцесса вскочила, побледнела, прижала тонкие ручки к груди.

— Отец. Умоляю, не забирайте ее. Она меня слушает, она совершенно неопасна.

В голубых глазах ее высочества заблестели слезы.

— Я привел магистра Надзора, Леона, — король хмурился, — если он скажет, что твой питомец опасен, ее придется забрать.

Взгляд ее высочества обратился к Мариусу.

— Ниат Магистр.

Сжала кулачки, прикусила трясущуюся губу, чтоб вконец не разреветься.

Мариус шагнул вперед, опустился перед Леоной на колени — так, чтоб ей не нужно было задирать голову.

— Ваше высочество, не огорчайтесь. Я ведь еще ничего не сказал и пока ничего опасного не вижу, — тут он покривил душой. Бабочка, с хрустом откусывающая от колбасы, просто не может быть неопасной. Да и как, во имя Пастыря, она может что-либо грызть? Ведь у бабочек должен быть хоботок, которым она пьет нектар. А тут, выходит, хищные жвала.

— Она меня слушается, — всхлипнула принцесса. По бледной щечке покатилась одинокая слезинка.

— Вот и хорошо, — мягко ответил Мариус.

А сам поднялся, подошел к кукольному столику, присел рядом на корточки и принялся рассматривать предмет беспокойства.

Бабочка перестала грызть колбасу, повернула свою маленькую головку — хотя Мариус никогда в жизни не видел, чтоб бабочки вертели головой — и уставилась на Мариуса черными глазами бусинами. Такого Мариус тоже не ожидал.

— Слушается, говорите?

Принцесса подошла и стала рядом.

— Да, я не вру. Честно.

Она протянула вперед руку, раскрывая ладонь.

— Арабелла, иди сюда. Арабелла.

Бабочка — или совсем даже не бабочка — еще раз посмотрела на Мариуса, отчего тот почувствовал себя уж совсем не в своей тарелке, и легко вспорхнула вверх. Невесомая, очень красивая… И совсем не бабочка. Она опустилась на ладонь Леоне и принялась совершенно невинно раскрывать и складывать крылышки.

— Вы ей дали имя, — обреченно подытожил Мариус.

— Да, ее зовут Арабелла, — гордо сказала принцесса.

Мариус покосился на короля. Флодрет как раз подошел к окну и что-то рассматривал внизу — или делал вид, что рассматривает.

— Откуда она у вас, ваше высочество? — едва слышно спросил Мариус, — кто дал вам ее?

Леона хитро прищурилась.

— Арабелла улетела с моего рисунка, никто мне ее не давал.

— Ну, хорошо, — терпеливо продолжил Мариус, — кто был рядом с вашим рисунком, когда это случилось?

— Это было во время магического совета, — прошептала девочка, — я забыла свой альбом, пришла за ним. А там сидела очень красивая ниата в голубом платье. А Арабелла уже порхала.

Мариус ощутил себя так, как будто стоит на самом краю обрыва, и ветер зло треплет полы одежды, толкает в спину и слепит, вышибая слезы.

— Как она выглядела, эта ниата? — спросил он, уже ни на что не надеясь.

— Ну, как… Волосы темные и короткие. Глаза серые. Красивая.

А в душе разливалась горечь. Эх, Алечка… почему не рассказала? Испугалась? Не доверяет? И горло перехватило. Почему не сказала сразу?..

— Я… понял, — он выпрямился, — позвольте, я попробую прощупать бабочку заклинанием. Если она неопасна, если не несет в себе магического потенциала, то она останется у вас. Я не задаюсь целью отбирать бабочек у принцесс.

Прикрыв глаза, Мариус подхватил невесомые нити магической энергии, что теперь плавали повсюду, быстро соорудил элементарный конструкт, позволяющий определить, присутствует ли в сущности потенциал. Своим восприятием мага увидел, как конструкт коконом тончайших нитей оплел бабочку. Мигнул ярко и погас, рассыпавшись бисеринами.

В странном и пугающем создании, которое сотворила Алайна Ритц, магии не было.

"Или же я не могу ее обнаружить обычными способами".

Мелькнула мысль о том, как было бы хорошо забрать эту бабочку и исследовать. Но Леона Дей Флодрет смотрела так, что у Мариуса просто язык не повернулся сказать это вслух.

Надо будет просто поговорить с Алайной. Пусть, наконец, расскажет, как смогла вырастить плотоядную бабочку.

Мариус натянуто улыбнулся. Улыбался он, и обращаясь к королю.

— Полагаю, здесь нет ничего опасного. Бабочка может остаться у ее высочества. Однако, если она начнет расти или — упаси Пастырь — кого-нибудь укусит… Я бы попросил, чтоб меня оповестили в первую очередь.

— Не волнуйтесь, вы об этом первый узнаете, — Флодрет махнул рукой, — вы свободны, магистр. И… спасибо.

Когда Мариус уже был на пороге комнаты, его окликнули.

— Да, магистр Эльдор… Через неделю во дворце будет бал. Жду вас с невестой.

— Простите, ваше величество, я не уверен, что это целесообразно, мы ведь еще не женаты. Что скажут?

— Ничего не скажут, — и снова в голосе Флодрета звякнул металл, — я вас жду, магистр. Вам уже давно пора бы понять, что королю не принято отказывать. Вас извиняет только то, что, насколько мне это известно, вы никогда до сего момента не занимали управляющих должностей.

Мариус поклонился и, наконец, вышел. Поймал себя на том, что до зубовного скрежета сжал челюсти.

А когда вышел, рванул ворот рубашки, которая его душила. Или рубашка была не при чем. Просто он не привык, когда приходится повиноваться человеку, который совершенно ничем тебя не превосходит. Магистр… Его приказы выполнялись неукоснительно. Но Магистр был самой магией. А кто такой король? Просто человек, которому повезло родиться в нужной семье.

Мариус глубоко вдохнул и попытался успокоиться. Да, не привык. Совершенно не привык, чтоб тобой командовали. Но, верно, как-то надо взять себя в руки. К тому же Флодрет прав — королям не отказывают, иначе грош цена такому королю, и у государства попросту нет будущего.

Мариус с силой провел руками по лицу. И все же…

Ему нужно было наплевать на указы этого самодовольного индюка, отвести Алечку в храм и сделать ее своей женой. И будь что будет.