ГЛАВА 4. Хозяйка дома
Без Мариуса было тоскливо. Одеваясь, Алька все думала о том, как хорошо было бы, останься они в роутонском поместье. Все там казалось родным: старые ковровые дорожки, вытертые до проплешин, выцветшие обои, потолочные балки из темного дуба. И пахло там… домом. Деревом, старыми книгами, кофе, ванилью. Алька вообще много внимания уделяла запахам, наверное, это осталось от ее сущности крагха, и ей не очень-то нравились отголоски ароматов, что витали в новом доме. Каждый вдох оставлял странное послевкусие пустоты, серых лохмотьев паутины и холодной, замерзшей земли.
"Возможно, прежний хозяин почти не жил здесь, — размышляла она, застегивая пуговки на вороте платья, — даже скорее всего, он здесь мало бывал, сидел в своей башне".
Но, как бы там ни было, Мариус ушел в резиденцию Надзора, а она осталась одна. Алька не боялась, нет, потому что сейчас, в свете дня, дом снова казался совершенно безобидным. Опасности не чувствовалось. Просто… пустой, осиротевший дом.
Она едва успела одеться, как зазвонил колокольчик у входной двери. Алька вздохнула, пригладила ладонями волосы — они отросли, вились густыми локонами, но при этом были недостаточно длинными, чтобы заплести косы — и поспешила открывать.
В лицо дохнуло влажной южной зимой. С неба срывалась мелкая снежная труха, крошечные кристаллики льда поблескивали в блеклых лучах солнца, и падали, падали… На пышный лисий воротник столь же пышной дамы и на изрядно потертый сюртук тощего мужчины, которые терпеливо стояли на крыльце и, видимо, до того, как Алька открыла, осматривались.
— Ниата Эльдор? — осторожно поинтересовался мужчина, и когда Алька кивнула, продолжил, — мы… Нам прислали оповещение из агентства по найму прислуги. Я Бертран Воллис, управляющий, а это — фье Лейфиц…
— Аманда Лейфиц, — представилась женщина, — я буду выполнять работу по дому.
Алька улыбнулась. Столь официальное представление ее смутило. Она… просто не умела обращаться с прислугой. У родителей ее не было, а потом она сама стала той, кого и за человека не держат.
— Проходите, пожалуйста, проходите, — она торопливо шагнула внутрь, впуская вновь прибывших, — наверное, я должна показать вам дом?
— Да, конечно, — уверенно сказала Аманда, проплывая мимо Альки, — честно говоря, я согласилась идти сюда только потому, что деньги нужны, а других предложений не было.
— Но здесь неопасно.
— Мне это тоже говорили, в агентстве. Но… ниата Эльдор, всем в Эрифрее известно, чей это дом. Что может быть хорошего в доме магистра Надзора, который не считал зазорным снимать с людей кожу?
Алька вздохнула. Бросила быстрый взгляд на управляющего: тот стоял и с интересом осматривался. Карие глубоко посаженные глаза и выдающаяся вперед верхняя челюсть делали его очень похожим на зверька, и Алька вдруг подумала, что и этот пошел сюда оттого, что не брали в другие дома. Все ведь хотят, чтоб управляющий был лицом дома. А тут что-то невнятное, тощее, длинное как жердь, да еще и с не слишком-то приятным лицом. И темные волосы торчат во все стороны. То, что дела у Бертрана шли так себе, было хорошо заметно по тому, что сюртук был потерт, а у пуговиц изрядно засален. И рубашка старая, воротник застиран, потрепан.
— Я и сама не слишком рада, что мы теперь здесь живем, — мягко сказала Алька, — но мой муж говорит, мол, приказ его величества. Мы ведь не можем ослушаться короля.
— Ничего, — по-деловому решительно вставил словечко Бертран, — дом как дом. Покажите нам, ниата Эльдор, где тут что.
— Да, фьер Воллис, — она доброжелательно улыбнулась, — идемте, покажу вам сперва комнаты для прислуги… Вы ведь будете здесь жить, верно?
— Все так, — закивала головой Аманда, — хоть и боязно…
— Дом как дом, — повторил Бертран, — Аманда, вы ж женщина с образованием. Пансион заканчивали.
— Ну и что. Образование образованием, а магия магией, — проворчала женщина, — в самом деле, давайте начнем осмотр дома. А вещи нам к вечеру привезут. И… ниата Эльдор, вы можете меня звать просто по имени. Просто Аманда.
— Спасибо, — сказала Алька, сама не понимая, за что благодарит, — что ж, давайте начнем осмотр.
И они начали.
Алька сама обходила дом во второй раз, путалась и сбивалась в объяснениях. Ее молча слушали, изредка задавали вопросы. Аманду больше интересовало, что хозяева предпочитают на завтрак, Бертрана — по большей части состояние полов, замков и оконных рам. Аманда огорченно поцокала языком над разбитым зеркалом в гостевой спальне, стрельнула глазами на кое-как заправленную постель.
— Мой… муж ждет, пока привезут новую мебель в спальню, — пролепетала Алька и покраснела. Хотя, казалось бы, она — хозяйка, и может спать, где заблагорассудится. Хоть в гостевой спальне, хоть вообще в холле.
— Как я его понимаю, — пробасила Аманда, — я бы тоже ни за что не легла бы в кровать, где раньше спало это чудовище. И вам, ниата, тоже не советую.
— Ну вот. Мы решили дождаться мебель, а уж потом…
— Знаете, покажите-как мне, где ведра и тряпки хранятся. Я так понимаю, старую мебель унесут, а новую принесут?
— Да, всю, что в хозяйских комнатах, Мариус решил поменять, — Алька кивнула, — скоро должны привезти.
— Надо будет полы протереть, пыль смахнуть. Белье вы тоже новое заказали?
— Конечно…
И понеслось.
Аманда оказалась женщиной весьма энергичной, перетрусила кладовые, в то время как Бертран стоял над ней с пухлым блокнотом и делал пометки. Алька поняла, что они прекрасно справляются и без нее, хотела было приготовить чай, но тут снова зазвонил колокольчик — привезли мебель.
Потом несколько часов кряду грузчики выносили старое, заносили новое. И Алька впервые попала собственно в спальню бывшего магистра. Она ожидала чего угодно — много мрачного, темного, зловещего… Но все оказалось не так. Спальня магистра была очень просторной и светлой, и при этом — неприятно-чистой, слишком бездушной, что ли. Стерильной. Как будто никогда живой человек не спал здесь — "Да он и не спал, и не был живым". Понятное дело, отчего Мариус приказал все заменить — тяжелую кровать, комод с резными фасадами, бархатные шторы, единственное, что здесь оставалось темного. А обои в спальне были едва желтыми, свежего лимонного оттенка, с оттиснутыми позолотой совершенно легкомысленными завитками и веточками…
— Подождите, — Алька успела цапнуть за рукав грузчика, который тащил к выходу кипу бумаг со стола Магистра, — это оставьте. Вот сюда, в угол пока что.
А сама уже высмотрела в этом беспорядке несколько листов шершавой бумаги для акварели. Пригодится ведь.
Пока заносили мебель, Алька спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. День выдался пасмурный, но приятный — не холодно, светло, снежная пыль кружится в воздухе. Она прислонилась спиной к закрытой створке двери, и снова в голову лезли неприятные мысли об Авельроне, о том, почему Мариус находит любую отговорку, чтоб не позволить ей повидать брата.
На самом деле… Брат ведь так много сделал для того, чтобы они были вместе.
Так почему же…
Она прищурилась на трех человек, медленно идущих от калитки к крыльцу. Первым шел мужчина в форме Надзора, за ним — женщина с ребенком, кутающиеся в шерстяные одеяла, в грубых башмаках. Рыжие волосы женщины и ребенка выделялись двумя яркими пятнами на унылом сером фоне эрифрейской зимы.
Алька подобралась. Происходило нечто, о чем Мариус не предупреждал. Но форма Надзора намекала на его участие в происходящем, и оттого Алька не боялась. Ей просто стало любопытно.
— Ниата Эльдор, — страж кивком обозначил поклон, — доброго дня.
— И вам того же.
Рыжая женщина с опаской выглянула из-за его плеча, ее взгляд обежал Альку, ноздри тонкого носа дрогнули, словно незнакомка принюхивалась.
— Магистр Эльдор просил передать, что вверяет вам новую прислугу. Также он просил выделить им комнату.
— Хорошо, — сказала Алька. А сама подумала — что ж они так убого одеты? Откуда взялись?
Взглядом отмечая интересные и странные детали — грубые башмаки на босу ногу, какие-то серые рубахи, длинные, почти в пол — Алька все же улыбнулась женщине и подумала, что та довольно миленькая, только вот чересчур изможденная. И ребенок… странная какая-то девочка, голова опущена, глаз не поднимает.
— Ну, тогда все, — страж потоптался в нерешительности, — я задание Магистра выполнил. Оставляю их вам.
И пошел.
Алька еще раз посмотрела на женщину, на девочку, которая прижалась к матери, прилепилась так, что не отодрать. Ладонь женщины легла на криво обрезанные рыжие волосы девчушки. Девочка прятала лицо в подоле материнской рубахи, а женщина молчала, отчего-то потрясенно глядя на Альку.
Та, смутившись, спросила:
— Как вас зовут?
— Телора, — прозвучал хриплый ответ.
— А тебя, маленькая? — Алька, опомнившись, спустилась с крыльца, протянула руку к девочке.
— Она не говорит, — как пыльным мешком по голове.
— Простите, — пробормотала Алька, — я не знала… Ну, что ж вы, проходите. Я покажу вам комнаты.
И повернулась, чтоб показать дорогу, однако Телора вдруг резко схватила ее за руку. Очень худое, изможденное лицо оказалось так близко, что Алька отшатнулась.
— Наследница, — быстро прошептала Телора, — ты пахнешь… им. В тебе его кровь. Что ты здесь делаешь?
"Она была крагхом".
Алька с усилием выдернула руку из сжавшихся в мертвой хватке пальцев. И, стараясь говорить как можно спокойнее, ответила:
— Я… здесь живу, фье.
Ведь Мариус не должен был посылать к ней какую-нибудь сумасшедшую, нет?
— Он… силой тебя удерживает? — сиплый шепот. И глаза просто бешеные, широко распахнутые, — ты дочь своего отца. Твое место не здесь.
— Вы ошибаетесь, — с достоинством ответила Алька, — мое место здесь. С человеком, которого я люблю.
Она видела по лицу Телоры, что та отчаянно пытается осмыслить услышанное, все также прижимая к себе ребенка. И не знала, что делать. Такое внезапный, совершенно дикий порыв смутил и испугал. Отправить их обратно? Но ведь… едва одеты. Зима все-таки. А они в каких-то хламидах… Да откуда ж их Мариус выкопал?
Впрочем, Телора все решила за нее — совершенно внезапно бухнулась на колени, отпустила своего ребенка, но зато вцепилась в подол Алькиного платья. Лицо некрасиво скривилось, по впалым щекам покатились слезы.
— Простите… простите меня, ваше высочество. Как я посмела? Если хотите наказать, накажите. Я не должна задавать вам вопросы, я должна только служить вам и вашей семье… простите…
Она так и застыла на коленях, со склоненной головой, и девчушка безвольной куклой замерла рядом, так и не подняв головы.
Горло перехватило от волнения, и на миг даже перед глазами потемнело.
— Поднимись, — прошептала Алька, — что ты творишь… не надо так, не надо… и какое я высочество?
— В вас его кровь, — как заведенная, повторяла Телора, — вы наследница. Вы его дочь.
— Глупо это отрицать, — пробормотала Алька, совершенно теряясь, — но все равно, поднимись, пожалуйста. Если тебя прислал магистр, значит, ты теперь будешь жить в этом доме.
Телора покачала головой, все еще стоя на коленях и глядя на Альку снизу вверх.
— Когда мне предложили быть здесь прислугой, я даже помыслить не могла, кого встречу.
— Все равно, поднимись, пожалуйста, — Алька не без труда отвоевала край платья, за который цеплялась Телора, — хватит уже. Раз Мариус решил, что ты будешь здесь жить — значит так тому и быть. Только… не надо вот так. Я вовсе не сержусь. Ни капельки.
Шмыгая носом, Телора все-таки поднялась на ноги, а Алька заметила, что одна ее нога буквально изрисована свежими розоватыми шрамами. Они прятались в башмак, убегали сверху куда-то к стопе. Что ж произошло с ними?
И Алька решила, что обязательно расспросит. Но чуть позже.
— Пойдем, — она взяла Телору за руку и повела за собой.
Из холла — сразу в сторону комнат для прислуги.
— Сейчас много свободных, — пояснила она по пути, — можете выбрать любую, какая понравится. А потом нужно будет добыть вам одежду…
— Неприятный дом, — вдруг сказала Телора.
Алька вздохнула. Да, этот дом ей тоже не очень-то нравился. Но ничего не поделаешь.
— Неприятный, да, — согласилась тихо, — но я не чувствую в нем опасности.
— Мы обе не чувствуем опасности, но, возможно, она все же есть, — услышала сдавленный шепот.
— Мариус не допустил бы, чтобы нам что-то угрожало.
Телора умолкла и просто шла следом, а пальцы у нее казались совершенно ледяными наощупь.
— Как зовут девочку? — спросила Алька, чтоб разбить гнетущее молчание.
— Лива. Ее зовут Лива…
* * *
К обеду кое-как управились с мебелью. Бертран сходил в ближайшую лавку, принес свежие яйца, пакет хрустящих булочек, посыпанных тмином, жестяную банку с кофе, кусок сливочного масла и немного спаржи. Аманда ловко соорудила огромную, на всю сковороду, глазунью, Алька разыскала на кухне маленькую ручную мельницу, помолола кофейные зерна, и вскоре по дому поплыли по-настоящему живые ароматы — яичницы, кофе, свежеиспеченного хлеба.
— Думаю, сегодня мы пообедаем все вместе, — сказала Алька.
Ей очень хотелось, чтобы Мариус заглянул на обед — но он не пришел. Не обедать же теперь в одиночестве только потому, что она — хозяйка этого большого дома?
Все поместились за большим кухонным столом, включая Телору и Ливу. Кажется, девочка немного осмелела, по крайней мере с интересом поглядывала по сторонам, а когда перед ней поставили тарелку с яичницей и вареной спаржей, даже улыбнулась. Жаль только, одежды для них пока не было, но Алька твердо решила, что этот вопрос она уладит чуть позже. Самое главное, что ей удалось всех разместить по комнатам, а в комнату Телоры даже поставили еще одну кровать, для девочки.
Сперва обедали молча. Потом Аманда, выразительно поглядывая на Ливу, полезла в поясную сумочку и достала оттуда маленькую шоколадку. Протянула девочке.
— На вот, милая, угощайся.
Лива захлопала длинными, как будто лакированными, ресницами, боязливо потянула шоколадку к себе. А Аманда, обернувшись к Альке, сказала:
— Я составила список продуктов, которые следует закупить. И это следует сделать прямо завтра с утра, если мы не хотим каждый день есть одни яйца.
— Да, конечно, — Алька согласно кивнула, — оставьте список, я его отдам… мужу…
И поняла, что начинает краснеть. Хоть Мариус и сказал ей называться ниатой Эльдор, а все-таки нечестно это было.
— После грузчиков полы в доме надо вымыть, — продолжила Аманда и, обернувшись к Телоре, спросила, — вы, милая, примете в этом участие?
Телора, которая с благоговением вымакивала желток кусочками булочки, мягкой, ноздреватой, кивнула.
— Приму, конечно, фье Аманда. А Лива пока в нашей комнате посидит.
— Не надо, — неожиданно для себя сказала Алька, — не оставляйте ее одну. Я с ней посижу. Мы найдем, чем заняться. Правда же, Лива?
Девочка подняла на нее большие глаза, в которых стыла грусть, и молча кивнула.
Примерно через час, разобрав посуду, определив остатки булок и спаржи в кладовую, Аманда и Телора удалились. Бертран тоже пошел осматривать хозяйство дальше. Лива осталась сидеть за столом, положив руки на скатерть ладонями вниз. Она смотрела на Альку настороженно, словно испуганный зверек.
— Ну, что будем делать? — мягко спросила Алька.
Хотела погладить девочку по голове, но та дернулась в сторону, стоило только руку протянуть.
— Что ж ты… — выдохнула Алька. — не бойся, я тебе не сделаю ничего дурного. Где ж вы были с мамой все это время?
Девчушка покачала головой, уголки рта скорбно опустились.
Чем же ее занять? Как развлечь?
Алька не спрашивала Телору ни о чем, но что-то подсказывало, что в прошлом у них осталось немало пережитого горя и страха.
— Ну, ничего, — сказала она, стараясь, чтоб голос звучал бодро, — сейчас мы что-нибудь придумаем. А хочешь…
И вспомнила бабочку.
Ну, в самом деле, ничего ведь плохого не случится, если она оживит еще кого-нибудь?
От мысли о том, что она сейчас еще раз попробует свою собственную, уникальную магию, стало немного щекотно в груди. То чувство, какое испытывают все дети, прячась от родителей под столом или под кроватью.
Но ведь она ничего такого не делает? Магия как магия. Правда, совершенно неизвестно, что стало с той бабочкой. Рассыпалась искрами? Или вернулась в альбом?
— Пойдем, — решительно сказала Алька, — я сейчас тебе такое покажу. Ты ничего подобного никогда не видела.
Она протянула девочке руку, и та, на удивление, цепко за нее схватилась. И они пошли — на второй этаж, туда, где на новом столе нового магистра осталась кипа документов магистра прежнего. И там же чистая бумага и карандаши.
— Ты умеешь рисовать? — спросила Алька девочку.
Та промолчала, однако, отрицательно мотнула головой. Смотрела с любопытством.
— Я умею. Давай, садись поближе, сейчас я тебе кое-что покажу.
И принялась набрасывать контуры.
Алька и сама не понимала, кого рисует. Это не был зверек из известных, наоборот, что-то похожее на дракончика, только милого, пухленького и пушистого. Она нарисовала ему округлую мордочку, большие темные глаза, как у белочки. Хвост со смешной кисточкой на конце. Мягкие лапки. Ну, и перепончатые крылья.
Алька огляделась в поисках цветных карандашей, но их, понятное дело, поблизости не оказалось. Да и откуда в кабинете магистра цветные карандаши?
— Ничего, будет черно-белым, — заверила она Ливу, — тебе нравится?
Девочка нерешительно кивнула, переводя взгляд с рисунка на Альку и обратно, и, кажется, не совсем понимая, что дальше.
— Хочешь себе такого друга?
Снова кивнула. А потом развела руками — мол, не бывает такого.
А может, и правда не бывает — ведь Алька еще никогда не пробовала применить свою магию к несуществующим животным.
— Сейчас-сейчас, — заверила она, — посиди тихонько.
Закрыла глаза и положила руку на рисунок. Сложно было вспомнить, что чувствовала тогда, оживляя нарисованную бабочку. Но — в чем не откажешь — по-прежнему перед глазами, утопая в мягком черном бархате, призывно зеленели знакомые уже точки. Очень много точек. Словно звездное небо. Или светлячки в траве…
И на сей раз Алька поняла, что же происходило: она потянула к себе одну из точек невидимой нитью, и тут же кончики пальцев запекло. Сильно. Так, что она, вскрикнув, отдернула руку, но тут же что-то зашуршало, заскрежетало тихонько… Алька уставилась на белоснежного пушистика, выдирающегося из бумажного листа, разрывающего невидимую пленку, отделяющего его от реального мира.
— Н-да, — пробормотала она нерешительно.
Пушистик укоризненно посмотрел на нее, вытянул голову на короткой шее и лизнул в ладонь. Глаза у него были именно такими, как Алька и рисовала — беличьими, блестящими и очень ласковыми.
Выбравшись на волю, пушистик потопал всеми четырьмя толстенькими лапами, расправил полупрозрачные, словно слюдяные крылышки, а затем легко оттолкнулся от пустого теперь листа бумаги и поднялся в воздух. Летал он… смешно. И крайне неуклюже. Имея крылья дракона, почему-то порхал, как бабочка — и Лива вдруг тихонько хихикнула, зажав рот ладошкой.
— Ну вот, — сказала Алька, — нравится?
Лива закивала, протягивая руки к этому странному существу.
"Иди, — попросила мысленно Алька, — иди к ней. Она твоя хозяйка".
Ощущение рвущейся нити. И белый мохнатый дракон мягко спланировал в руки девочке.
— Дарю, — сказала Алька, — думаю, теперь он твой. Не знаю, правда, что он ест…
— Подозреваю, что мясо.
Мариус.
Алька вздрогнула от неожиданности. Лива схватила в охапку зверька, прижала к себе. А пушитое создание, вырвавшись из ее рук, гибкой лаской нырнуло в горловину ее рубашки и затаилось где-то за пазухой.
И как он ухитрился войти в кабинет совершенно неслышно?
Алька вздохнула. А чего она хочет? Он — бывший страж Надзора, а теперь Магистр. Многое может, и многое умеет.
— Мариус, — она быстро подошла к нему, порывисто схватила за руки. Но, заглянув в глаза, поняла: магистр весьма недоволен происходящим.
Он не обнял, не прижал к себе. Только взял ее лицо в ладони, несколько минут молча вглядывался, как будто впервые видел.
А потом мягко произнес:
— Лива, иди к маме. А нам с тобой, Алайна, надо поговорить.
* * *
Чуть скрипнув, закрылась дверь.
Алька с замирающим сердцем пыталась что-либо прочесть в карих глазах Мариуса — и не могла. Все равно что смотреться в темное зеркало. И оттенок вишневого ликера, обычно дарящий тепло, куда-то исчез. На Альку смотрела пустота — тяжелая, холодная и… усталая.
Мариус отпустил ее и, резко отвернувшись, отошел к окну. Там темнело, с неба сыпало снежной крупой — она тихо шелестела по отливам, по стеклам. Магистр Надзора стоял, повернувшись к ней спиной, и молчал. А ей казалось, что у него даже плечи опускаются под той тяжестью, которую она не видит.
— Это ты подарила принцессе бабочку, верно? — наконец тихо спросил он, не оборачиваясь, — не нужно было… это опасно, Аля.
И было что-то в его голосе такое, что слезы мигом навернулись на глаза.
Но ведь она… не сделала ничего ужасного, чтоб он так расстраивался?
Или потому, что… та девочка… оказывается, принцесса? Дочь Его Величества?
— Я понятия не имею, что за магический дар в тебе проснулся, — медленно продолжил Мариус, качая головой, — бабочка до сих пор жива, порхает по спальне, грызет колбасу. Алечка, ты понимаешь, что нормальные, обычные бабочки не должны есть мясо? А если это необычная бабочка, мы ведь тогда не знаем, что это на самом деле. К тому же, все это опасно для тебя. Некоторые… особо рьяные придворные любят копаться в чужом прошлом, в том, что их не касается…
Она сцепила руки на груди. Похоже, сделала большую глупость, когда попробовала применить магию к рисункам. Просто не подумала о возможных последствиях, просто хотела сделать детям приятное… И как же теперь исправить?
— Я… — прошептала Алька, — прости… я не буду так… больше. Не подумала…
И уронила голову. Едва заметила, как Мариус обернулся, и пискнула, оказавшись прижатой к нему, в капкане его рук, совершенно каменных. Он запустил пальцы ей в волосы, притиснул к плечу щекой, сильно, жадно… Уткнулся носом в макушку, тяжело, с присвистом, вдохнул.
— Маленькая моя, — услышала Алька шепот, — моя птичка. Как я боюсь за тебя. Думал, что после Магистра никто нас не потревожит, но враги были и будут. Принцесса может указать на тебя своему отцу… А его советник копает под нас с тобой. Узнал, что ты была двуликой. Хвала Пастырю, что они пока не знают, что ты у нас тоже принцесса…
— А что будет, если узнают? — выдохнула она, обхватывая Мариуса за пояс.
— Будет лучше, если не узнают никогда.
Он потянул ее за собой, ногой отодвинул кресло и уселся.
— Иди ко мне.
Усадил на колени, так что их лица оказались напротив, запустил пальцы в волосы, прижался лбом к ее лбу.
— Как прошел твой день? — прозвучало глухо.
Алька подалась немного вперед, коснулась легким поцелуем его губ.
— Спокойно. Очень спокойно. Мы обошли дом, не обнаружили ничего пугающего. Аманда и Бертран, как мне кажется, хорошие люди. А еще теперь Телора с дочкой… Откуда они?
Ей показалось, что лицо Мариуса дернулось, на миг сквозь столь любимые черты проступила гримаса отвращения.
— Я нашел их… в башне. Опытный материал…
— Какой ужас, — она гладила Мариуса по щекам, по лбу, разглаживая морщинки, — они не слишком пострадали? Девочка совсем не говорит… и я думала, что маленький пушистый друг будет ей в радость…
— Только в том случае, птичка, если он не опасен. А мы этого не знаем.
Он снова хмурился, и Алька чувствовала, что еще далеко не все сказано. Что-то случилось сегодня, очень нехорошее.
— Ты еще не все мне рассказал, верно? — прошептала она.
От Мариуса так уютно пахло кофе. И еще старыми книгами. Ей хотелось обнять его, прогнать прочь все неприятности, которые только могли обрушиться на магистра Надзора… Только не закрыть его собой. У магистра надзора своя доля, своя ноша.
— Сегодня мне пришлось принять очень тяжелое решение, птичка, — пробормотал Мариус, — я не хотел… говорить тебе, но, видно, честнее будет сказать.
— Говори, — Алька с наслаждением зарылась пальцами в его густые волосы, перебирала жесткие прядки.
— Сегодня я обменял свободу Авельрона на твою безопасность, птичка.
Она даже не сразу поняла, что именно сказал Мариус. Улыбнулась расслаблено, прошептала:
— Ты в любом случае все сделал правильно, я тебе верю…
И запнулась, запоздало осознав, что произошло.
— Т-ш-ш-ш, — он только крепче прижал ее к себе, — послушай… я понимаю, что все это звучит неприятно. Но Авельрону придется еще немного посидеть в башне. К тому же, он все равно еще не здоров.
— Что? — Алька уперлась локтями ему в грудь, — повтори… как ты сказал? Свободу Авельрона на мою безопасность? Но… Мариус…
Голос упал до шепота. А в голове все громче, все более безжалостно бухал пламенеющий молот.
— Как же так? — выдохнула она, — Авельрон… он ведь…
— Он принц, — Мариус все еще удерживал ее, — сегодня я оказался перед выбором: оставить в заложниках Авельрона или тебя. Выбор, на мой взгляд, вполне очевиден.
Алька, все еще не до конца понимая, вглядывалась в его лицо. Да нет же, это просто дурная шутка. Он… не мог так поступить… не мог…
И — словно ледяной душ обрушился на нее.
Еще как мог. И ты, глупенькая, должна была понимать, что за человек, Мариус Эльдор. Он ведь хотел тебе отрубить руки.
Алька сжала виски.
— Подожди… Мариус, но… как же так случилось? Ты не мог… Авельрон, он же…
— Послушай, — его голос внезапно обрел твердость стали, — послушай и пойми. Мне нужно было дать Его Величеству венценосного заложника, чтоб отвлечь от тебя. Но не нужно бояться, Алайна. Авельрон не покинет башню Магистра. Ему никто не причинит вреда. Он будет все это время оставаться у меня, а я уж постараюсь сделать так, чтобы все уцелели.
— Авельрон сделал все, чтобы нас с тобой спасти, — просипела Алька, — а ты его… в заложники.
И, воспользовавшись минутным замешательством Мариуса, вскочила на ноги и сразу отошла в сторону — чтоб не успел схватить за руку.
— Алайна.
— Да, я не понимаю, — горло сжалось в спазме, а глаза защипало, — я не могу понять, как ты мог оставить в заложниках человека… который так нам с тобой помог. Который, в конце концов, мой родной брат. Почему, Мариус? Неужели не было иного выхода?
Мариус выпрямился в кресле, положил ладони на колени и упрямо посмотрел на нее.
— Был, Алайна. Надо было тебя отправить к Сантору. Но я не хочу, чтоб ты была где-то там. Я хочу, чтобы ты была со мной, здесь. Я хочу быть счастливым.
— Не слишком ли высокая цена на твое счастье? — слова вылетели до того, как она их осмыслила.
А когда осмыслила, было уже поздно.
Глаза Мариуса сверкнули гневом, он резко поднялся с кресла, сделал шаг по направлению к ней.
— Нет, — Алька выдернула руку из его пальцев, — нет…
Он теперь смотрел на нее с прищуром, как будто что-то вымерял, взвешивал.
— А на твое? На твое счастье, Алайна? Или ты хочешь сказать, что твое счастье не рядом со мной?
— Я…
Она теперь не знала, что сказать. Только сердце билось быстро-быстро, так и норовя выскочить из груди. Мариус развел руками. Потом устало потер переносицу.
— Послушай, Аля. Я… Возможно, я мог бы придумать что-то получше. Но посуди сама. Твою кандидатуру уже почти подсунули королю в качестве заложницы. Мне нужно было чем-то его отвлечь, чем-то значимым, понимаешь? А твой брат… Прости, но Авельрон все равно будет сидеть в башне до тех пор, пока я не выясню, что с ним. Он вроде бы выздоравливает, да, но… как-то медленно. Не пойму, в чем дело. И не пойму, какова его магия, если она есть. Понимаешь? Ты меня понимаешь, Аля? Он все равно никуда не уйдет из башни, пока…
— Пока ты не решишь, что его можно отпустить, — пробормотала она.
Потом быстро вытерла набежавшие слезы.
Да, вроде бы все выходило правильно.
Да, вроде бы Мариус закрыл ее, заслонил от взгляда его величества.
Но отчего ж так больно? Может быть, оттого, что несправедливо все это? Авельрон собой жертвовал, их спасая. Мариуса спасая… А он… вот так…
"Он был нежен со мной, — вдруг подумала Алька, — но я, выходит, совсем не знала, что он за человек. Человек, который попросту пойдет по трупам, если сочтет это правильным… Он так легко подставил под удар моего брата. Так обоснованно подставил — и только потому, что решил быть со мной".
В голове царил сумбур. Ощущение неправильности и несправедливости всего происходящего. И она совершенно ничего не могла с этим поделать. Только вот гаденькое ощущение того, что совсем поначалу не разглядела Мариуса… а может, и не хотела разглядеть? И внезапно острое, горькое разочарование. И боль оттого, что сердце не желало признавать его в чем-то неправым…
— Ну, птичка… Пастырь. Не дуйся, прекрати. Я клянусь, что твой Авельрон выйдет на свободу сразу же, как я сочту его безопасным.
"Как может быть опасным израненный человек?"
— Устрою ему побег… Или хотя бы дождемся, пока все устаканится между землями. Мы ведь не знаем, что там твой папенька надумает. А так-то… Авельрон у нас, и войны точно не будет. Никто не пострадает. Надеюсь…
Он говорил, и говорил, и говорил.
Алька слушала и понимала едва ли десятую часть. В основном о том, что обстоятельства так сложились, и что прикрывал Мариус как раз ее, Алайну Ритц… А ей казалось, что он прикрывал собственное желание иметь ее рядом и так запросто пожертвовал ее же братом, который так много для них сделал. В конце концов, на время он мог бы отпустить и ее, и Авельрона к отцу… Но предпочел поступить так, как поступил.
— Ну что, мир? Не сердишься?
Алька вяло трепыхнулась, когда Мариус обнял ее, прижимая к себе спиной. И сказала:
— Нет, не сержусь.
— Алечка…
Он прерывисто выдохнул в ее макушку.
Она не шевелилась, ожидая, когда отпустит.
И только, когда руки Мариуса медленно и бессильно упали вдоль тела, словно кровавая пустота разверзлась в груди.
"Нет, не отпускай" — почти выкрикнула она, но…
Почему-то промолчала. А потом тихо обронила:
— Аманда, наверное, ужин будет подавать. Пойдем… Ты, верно, устал.
— Алайна…
— Да, пойдем, пожалуйста…
И выбежала из кабинета. Внутри все скручивалось, сжималось, разрывалось клочьями. И вроде бы не поссорились. И вроде бы он все объяснил. А перед глазами все равно лицо Авельрона, чистое, такое благородное…
* * *
Ужин прошел в тягостном молчании. За неимением других продуктов Аманда приготовила омлет, Алька ковырялась вилкой в тарелке и смотрела, как Мариус методично, ловко орудуя ножом, отрезает пухлые бледно-желтые ломтики и кладет их в рот, запивая водой. Покончив с омлетом, он бросил на Альку взгляд — потускневший, блеклый, ничего не говорящий — и, поднявшись, вышел прочь. Алька, застыв, так и осталась сидеть, глядя ему вслед. Вот так. Не поссорились, но он почувствовал, что что-то не так. И ушел заниматься делами.
Вздохнув, она тоже выбралась из-за стола, кивнула Аманде.
— Спасибо.
— Я кровать застелила в хозяйской спальне, — женщина споро собирала тарелки со стола, — одежду вашу не трогала. Все в чемоданах. Но если скажете, разберу…
— Нет, спасибо. Я сама.
И побрела наверх, в спальню. Теперь там новая мебель, можно оставаться на ночь. Сил не было, Алька ловила себя на том, что еле волочит ноги. Поднялась по лестнице, осторожно заглянула внутрь комнаты. Где-то глубоко теплилась надежда, что Мариус все же там — но его не было. Алька вздохнула и принялась раздеваться. Ей казалось, что нужно что-то предпринять, как-то исправить происходящее. Освободить Авельрона. Но что она могла сделать? Мариус… он считает, что поступил правильно, так, как нужно. А она… что она с этим сделает? Да ничего… наверное…
Зря она разобиделась. А теперь вот он куда-то ушел, и не торопится к ней, думает, что поссорились. И мириться первым не захочет.
Алька вздохнула, легла на кровать и свернулась калачиком под одеялом. Оказывается, она очень устала за день, хоть ничего сложного и не делала. Наверное, надо было пойти и разыскать Мариуса. И так непривычно одной. Не хватает его, не хватает ощущения мускулистого горячего тела рядом. Взгляда его не хватает, теплого, от которого душа поет сладостно, а сердце начинает стучать чаще.
…Она проснулась, словно от толчка, и увидела, что темнота за окном постепенно наливается молоком. Рядом с кроватью стоял Мариус, расстегивал рубашку.
— А, маленькая, прости. Разбудил тебя.
Алька молча смотрела. Он не спал всю ночь. Спросить, чем занимался? Наверняка возился с документами, разбирал бумаги в кабинете. Может быть, занимался магическими исследованиями…
Мариус скинул рубашку, Альке в глаза бросился широкий бугристый шрам через грудь наискосок. Затем снял брюки, аккуратно повесил их на спинку стула и, оставшись в белье, сел на край кровати. Посидел молча, уронив голову в ладони. И тут словно тысячью острых осколков взорвалось в сознании — что ж ты, Алька, молчишь? Вот он, твой любимый мужчина. Чтобы он не сделал — все равно любимый, глупо это отрицать, и уж тем более глупо себя за это корить. А ты ведешь себя как безмозглая курица, позволяешь чему-то стать между вами… Он ведь обещал, что с Авельроном все будет в порядке.
Алька на четвереньках подобралась к Мариусу со спины, обняла за напряженные плечи, приникла щекой к спине, ощущая биение его сердца. И улыбнулась, когда его ладонь накрыла ее руку. Оказывается, она успела соскучиться.
— Почему ты так поздно? — прошептала Алька, — тебе скоро снова вставать…
— Разбирал бумаги в кабинете. Ты все еще злишься, маленькая птичка?
Она задумалась.
И снова не знала, что и сказать.
— Верь мне, — прошептал Мариус, — постарайся просто мне поверить. Все будет хорошо, если мы поведем себя правильно. И Авельрон не пострадает, клянусь.
— Я хочу его увидеть.
— Хорошо. Очень скоро, обещаю. Только вот улажу все срочные дела… А еще мы приглашены на королевский бал. Так что тебе придется заняться подбором платья.
— А нельзя не пойти? — она плотнее приникла к Мариусу. Так хотелось спрятаться за ним от всего мира, но, видно, не получится.
— Нельзя, — он вздохнул, поглаживая ее пальцы, — увы.
Потом повернулся, лег набок, глядя на нее.
— Знаешь, меня не покидает ощущение, что мы упускаем что-то важное, — сказал тихо, — но, Алечка, самое важное — это то, что мы с тобой вместе. Я не для того перевернул все с ног на голову, чтобы от тебя отказаться. Придется тебе с этим смириться.
* * *
Утро…
Оно оказалось неожиданно прекрасным.
Началось с того, что кто-то большой тяжело прыгнул на кровать. Алька подскочила с визгом, и тут же была повалена обратно. Тиберик, неведомо откуда появившийся в их спальне, обхватил ее руками за плечи.
— Алечка.
— Тиб? — она прочистила горло, — откуда…
Плечистый силуэт загородил окно. Мариус, умытый, причесанный, одетый по форме Надзора, присел на широкий подоконник и тихо посмеивался, глядя на нее. Такой родной, темные пряди падают на лоб, и в глазах смешливые искорки, и брови с изломом приподняты, отчего вид у Мариуса совершенно злодейский — но она-то знает, что это не так на самом деле.
— За мной ниат Эльдор пришел, — тем временем сообщил Тиб, прилипнув к плечу.
Сквозь тонкую ткань сорочки по руке разливалось тепло от его щеки, от его маленьких, но уже таких крепких пальцев.
— Тиб, — она быстро проглотила подступившие слезы, — миленький, дай я на тебя посмотрю.
У Тиберика был довольный, сытый и ухоженный вид. Понятно, что в школе Фирса ему хорошо. Когда все плохо… Алька знала, когда плохо — когда они жили вдвоем и голодали.
— Ниата Эльдор, пора вставать, — добродушно сказал Мариус, — я наведался на кухню, Аманда уже приготовила завтрак, да и все позавтракали, только мы остались. А потом у нас много дел.
И, в ответ на недоумевающий взгляд Альки принялся перечислять:
— Во-первых, тебе надо отправиться в магазин готового платья и что-нибудь купить для Телоры и ее дочки. Мы в это время с Тибом заглянем к одному артефактору, посмотрим, что появилось в продаже после падения Пелены. А потом мы все пойдем в парк. Ты ведь никогда не была в эрифрейском парке, Алайна?
Она мотнула головой. Нет, конечно же. Но слышала как-то, что эрифрейский парк признан одним из чудес земель Порядка.
— Спасибо.
Алька села, свесив ноги с кровати. Поймала взгляд Мариуса и поняла, что это тот самый "нитковыдирательный" взгляд, о котором ей толковала Эжени. О-о, взгляд Мариуса буквально снимал с нее сорочку, полосуя в ленточки, и Алька, сообразив, что за мысли бродят в голове магистра, начала краснеть.
— Тиберик, — вкрадчиво позвал Мариус, — пойдем на кухню. Алечке нужно одеться.
Тиб, с видимым сожалением отлепившись от нее, бодро влез в свои башмаки и потрусил к выходу из комнаты. Мариус, выходя следом, подмигнул — от этого Альку вообще бросило в жар.
А потом она рассмеялась от счастья и принялась быстро собираться. Побежала трусцой в ванную комнату, поплескала в лицо водой, глянула на себя в зеркало — щеки раскраснелись, глаза блестят. Потом торопливо почистила зубы, вернулась в комнату, сменила сорочку, натянула теплые чулки, влезла в платье, отбросив корсет, и была готова — хоть в парк, хоть в магазин, хоть в Земли-за-Пеленой, лишь бы только с ним.
Мариус ждал ее на кухне. Он сидел за столом, прихлебывая обжигающе-горячий кофе. Рядом стояла тарелочка с маленькими круглыми печеньками, пухлыми, лимонно-желтыми, словно горка маленьких солнышек. Алька взяла свою кружку, села напротив — он тут же подвинул тарелочку на середину.
— Давай поедим в "Королевской орхидее", — сказал просто.
Алька кивнула.
— Давай.
И принялась за свой кофе, который был горький-прегорький, какой обычно и пил сам Мариус. Но печеньки были сладкими, так что… вполне терпимо.
— Сначала одежду для Телоры и Ливы, — продолжил он.
Алька постоянно чувствовала на себе его жадный, голодный взгляд и, понимая, что этот взгляд означает, ощущала разливающийся под кожей жар.
Но мужественно допила кофе, встала, разгладила подол платья. Мариус галантно подал ей руку — от прикосновения пальцы стало покалывать, а в голове воцарилась легкость.
— Идем, птичка.
Телора и Лива уже ждали их рядом с экипажем Надзора, черным, очень внушительных размеров, и Алька подумала, что — да, одежда в первую очередь. Они снова были в каких-то стоптанных башмаках, на Телоре болталось старое платье Аманды, а Лива по-прежнему куталась в одеяло. Правда, у нее появился воротник — белоснежный, пушистый, с черными глазами-бусинами и крыльями, которые были аккуратно сложены и прижаты к спине. Судя по всему, воротник ни в какую не пожелал остаться дома.
— Кто это у нее? — Тиб дернул Альку за руку, — я никогда такого не видел.
— Думаю, Лива даст его тебе подержать, так ведь?
Лива окинула Тиба подозрительным взглядом и ожидаемо ничего не сказала. Тиберик только крепче взял Альку за руку, не сводя глаз с дивной зверушки.
— Давайте, располагайтесь, — поторопил Мариус.
— Ниат Эльдор… мы что, все вместе поедем? — Телора с опаской посмотрела на распахнутую дверь.
Мариус пожал плечами.
— Можешь бежать следом, если так больше нравится.
А сам поднял Ливу под мышки и поставил ее уже на пол экипажа.
— Ну, давайте, все по очереди.
В черных глазенках Ливы появилось отчаяние, она протянула из-под одеяла руку к Телоре.
— Да, конечно, — пробормотала женщина, — простите меня… простите, ниат Эльдор, простите, ваше высочество.
— Узнала, значит, — хмыкнул Мариус, — но об этом помалкивай. Алайна простит, если ты будешь обращаться к ней просто "ниата Эльдор". А вот если из-за "высочества" подставишь Алечку под удар — этого не прощу уже я.
Телора растерянно моргнула, затем быстро присела в некоем подобии реверанса и спешно нырнула внутрь.
Потом туда же забралась Алька, Тиберик расположился рядом. Мариус сел напротив, Лива оказалась как раз между ним и Телорой. Экипаж тронулся и бодро покатился вперед. Алька смотрела на Мариуса. В полутьме экипажа он казался бледнее обычного, глаза как провалы в бесконечность. И при этом он казался совершенно, просто нереально красивым. Обнять его, прижаться всем телом и целовать. Почувствовать вкус его жестких, но таких чувственных губ, разгладить вот этот белый шрам, пересекший бровь, зарыться пальцами в короткие, жесткие волосы…
Видимо, что-то такое отразилось у нее на лице, потому что Мариус выразительно-удивленно приподнял брови. Алька стиснула руки и, отвернувшись, принялась смотреть в окно.
В конце концов, она толком не видела Эрифреи.
…А посмотреть было на что.
Мимо окна проплывали великолепные дома, по большей части трехэтажные. Фасады были светлыми, либо облицованными песчаником, либо оштукатуренные, а потом окрашенные — в голубой, салатово-зеленый, слоновой кости. Фасады, парадные подъезды украшали мраморные статуи, чего Алька в Роутоне отродясь не видела. Ряды окон блестели чистыми стеклами, и вокруг этого изысканного великолепия были разбиты клумбы. Несмотря на то, что стояла зима, всюду зеленела трава, да еще кипарисы, и вечно-зеленый плющ.
Выехав из жилых кварталов, экипаж покатился дальше по широкой мощеной улице, и у Альки дух захватило от открывшегося зрелища. Снова богатые дома, притиснутые боками друг к другу. Только на первых этажах — магазины, с огромными просто витринами. Внутри были развешаны гирлянды с цветными лайтерами, стояли манекены с готовым платьем. Или, если не платья, то обязательно золоченые сундучки и вазы с конфетами, или тысяча сортов резных свечей всех цветов и размеров, или выставленные напоказ отрезы ткани.
И, конечно же, люди.
Их здесь было намного больше, чем в Роутоне. Просто ужасающе больше.
Они спешили, суетились — или наоборот, спокойно прогуливались по широким тротуарам. Пышно разодетые ниаты, скромные фье. У Альки в глазах запестрило от количества людей. Там, в Роутоне, их никогда не собиралось столько в одном месте. И это пугало, сбивало с толку и одновременно завораживало. Каково это, стать частицей этой пестрой столичной карусели?
Потом экипаж остановился напротив большого магазина готовой одежды, на который — как поняла Алька — Телора взирала со священным ужасом. Мариус невозмутимо подал всем руку, помогая выбраться из экипажа, затем поманил к себе Тиба — и тот радостно повис на нем.
"Как будто он ему отец", — снова подумала Алька.
Но об этом она уже не думала с раздражением, как раньше.
Просто… с легкой грустью.
И если Тиберик чувствует в магистре Надзора родную душу, то пусть будет счастлив. Он это заслужил, они это заслужили.
— Алайна, — Мариус смотрел на нее, улыбаясь, — в вашем распоряжении два часа. — Достал из внутреннего кармана сюртука часы на цепочке, глянул на циферблат. — За эти два часа тебе, как хозяйке дома, придется одеть Телору и Ливу. Так, чтоб до весны они ни в чем не нуждались. Экипаж будет ждать здесь, напротив входа. А потом мы поедем в парк.
Он смотрел на нее… так… непередаваемо нежно, что Альке сию же минуту захотелось отбросить все приличия, повиснуть на шее у Мариуса, а потом уединиться где-нибудь, чтобы подарить ему как минимум тысячу поцелуев. Именно такие чувства он и вызывал у нее, и казался — нет, был, — самым красивым мужчиной из всех, кто когда-либо ходили по этой земле.
"Мой, — мелькнула внезапная мысль, — просто он — мой, и поэтому мы так близки…"
И тут же словно холодком потянуло: близки ли?..
Эх, знать бы, что у него на уме… Все равно ведь поступит так, как сочтет нужным. А она — ну, просто жена. Даже не жена еще, любовница, вот как это называется.
Впрочем, Алька не собиралась портить себе настроение, и потому с высоко поднятой головой и подпрыгивающим от ответного взгляда Мариуса сердцем вошла в магазин. Обернулась в окно — Тиб шел с Мариусом за руку, весело подпрыгивая, задрав лицо вверх. Кажется, они о чем-то разговаривали…
Алька с умилением вздохнула и повернулась к своим подопечным. Телора взирала на нее с благоговением, Лива — с интересом. Пушистик на ее плече замер, моргая большими блестящими глазищами. Хвост с пушной кисточкой на конце выписывал восьмерки.
…Потом они с пользой провели те самые два часа, что отвел им Мариус.
В результате Алька устала, как будто только что перемыла всю посуду из серванта, но зато Лива была одета, тепло и хорошо, и Телора обзавелась приличным платьем, приятного шоколадного цвета в мелкий белый горошек. Поверх был наброшен редингот в тон. И обувь купили на зиму. Ну, и пакетов с нижним бельем никто не отменял.
Мариус пришел чуть раньше, осторожно заглянул в магазин, затем, поняв, что покупки завершены, расплатился. Телора все порывалась незаметно опуститься на колени, но Мариус, заметив это, сердито фыркнул и тем самым пресек все попытки.
И они, забравшись в экипаж, отправились дальше, в парк.
Центральный парк Эрифреи, рассказывал Мариус, был разбит неподалеку от дворцовой площади, и само его существование, как ни странно, вызывало недовольство многих ниатов королевского двора. Вернее, как раз странного в этом ничего не было: при дороговизне земли в Эрифрее оставлять такой участок под парк казалось кощунством. Желающих отхватить от парка кусок земли тоже было предостаточно, однако все они обламывали зубы о закон, изданный одним из первых королей Земель Порядка — и парк продолжал радовать эрифрейцев тенью и живой прохладой большого пруда.
— Там много всяких магических чудес, — рассказывал Мариус, — не просто так парк называют одним из чудес Земель Порядка. Он буквально напичкан артефактами, малыми и большими. Конечно, трогать их не рекомендуется, но смотреть можно сколько угодно. Насколько мне известно, для поддержания всего этого богатства в рабочем состоянии у его величества есть целое подразделение артефакторов, лучших в гильдии…
Он умолк на минуту, о чем-то задумавшись, затем обвел взглядом притихших Альку, Тиба, Телору с Ливой.
— Там будет очень интересно, вот увидите.
И он не обманул.
Эрифрейский парк превзошел все ожидания. Даже зимой, когда деревья уныло чернеют в дымке, когда приходится обходить лужи, да и вообще ступать очень аккуратно, чтоб не поскользнуться на тонком, тающем льду. Сразу за ажурными воротами начиналась широкая аллея. По обе ее стороны были высажены вечнозеленые кипарисы, стриженные в форме изящных пирамидок, а чуть дальше росли старые вязы. Аллея упиралась в "крутящийся фонтан": из центра била мощная водяная струя, а вокруг нее летали, вились шарики из разноцветного стекла, каждый их которых, в свою очередь, выплевывал тонкую струйку воды.
— Ух ты, — только и выдохнул Тиберик.
Он оглянулся на Ливу, потом схватил ее за руку.
— Пойдем ближе, посмотрим?
Девочка колебалась недолго, прикусив губу, а потом, бросив настороженный взгляд на мать, все же пошла. Дети стали у самого бортика фонтана, а Алька тихонько подошла к Мариусу и взяла его за руку. Пожалуй, впервые она немного жалела о том, что они взяли с собой Тиба. Ей хотелось побыть перед этим чудом Эрифреи наедине с Мариусом, вот просто так стоять и думать, каждый о своем, но при этом чувствуя друг друга.
— Это артефакт? — спросила она тихонько, — артефакты работают после того, как пала Пелена?
— Работают, — сильные пальцы Мариуса нежно погладили по тыльной стороне ладони, — оказалось, необходима только небольшая коррекция. Ну что, идем дальше?
В парке было людно, впрочем, как и в городе.
Вскоре Тиберик и Лива принялись бегать по дорожкам, то удаляясь и почти теряясь среди посетителей парка, то возвращаясь. Пушистый дракон вцепился в воротник Ливы мертвой хваткой, улетать и не думал. А сама девочка, пожалуй, начинала возвращаться к жизни: щеки раскраснелись, она даже улыбнулась пару раз.
Потом они вышли на круглую площадку, и Алька увидела презанятную штуку: большой, в два человеческих роста стеклянный шар. Внутри была маленькая аккуратная избушка, деревянный сруб, какие строили только вблизи от леса. А еще внутри, кружась и поблескивая, падали крупные хлопья снега. Они возникали из ниоткуда где-то под сводами стеклянной сферы, падали и падали — на крышу домика, на резные наличники, на маленькие серебристые елочки вокруг. Снега было так много, что домик утопал в сугробах — и вместе с тем снега больше не становилось.
— В Эрифрее почти не бывает снега, — улыбаясь, пояснил Мариус, — этот артефакт сделали специально для детей. Здесь и летом падает снег, и сугробы. А если мы пойдем чуть дальше, то попадем в Снежный город…
— Да-да, идемте, — восторженно пропищал Тиб.
— Идем? — тихо спросила Алька.
— Идем, — он пожал плечами, — сейчас будет, чем занять мелких, а заодно Телору.
И окинул Альку весьма коварным взглядом, от которого ее бросило в дрожь.
Свернув направо от снежной сферы, они прошли совсем немного — и уперлись в ворота, как будто сделанные из льда. По обе стороны от ворот тянулся высокий забор, тоже как будто сложенный из ледяных дощечек. И, пока Алька, Телора и дети с открытыми ртами глазели на это магическое великолепие, Мариус решительно шагнул вперед, толкнул одну створку и поманил за собой.
Алька, шагнув "на ту сторону", только и смогла, что поднять глаза к небу в попытке увидеть, откуда падали снежные хлопья. Такие же, как в стеклянном шаре — только здесь их можно было потрогать, убедиться в том, что они самые что ни на есть настоящие. Забыв на миг, как дышать, Алька смотрела, как тают снежинки на ладони. Потом глянула на Мариуса, а он терпеливо пояснил:
— Гильдия артефакторов иногда способна творить настоящие чудеса.
И это было так. Все, что внутри ледяного забора, было засыпано снежными сугробами. И деревья, и кустарники, и деревянные скамейки. Чуть поодаль от ворот была сооружена высокая и длинная снежная горка, ее соорудили из дерева, а уж деревянный настил засыпал снег. Служитель парка, невысокий фьер в теплом тулупе, занимался тем, что выдавал подбегающим детям небольшие округлые лодочки, такие, чтоб можно было в них сесть. Дети с визгом, переговариваясь, тащили эти лодочки наверх — и в них же съезжали вниз, по снежному покрову.
— Ну, что, будете кататься? — подчеркнуто безразличным тоном поинтересовался Мариус.
— Да, — это ответил Тиб. Лива промолчала, жадно наблюдая за тем, как другие съезжают по склону.
— Телора, будьте любезны, побудьте с детьми, — Мариус покрепче сжал Алькину ладонь, — пусть накатаются от души. Конечно, так мы не обойдем весь парк, но ведь мы живем в Эрифрее, и в другой день можем пойти обследовать другой его угол. А через час подходите во-он туда, мы с Алайной закажем обед.
— Да, ниат Эльдор, — Телора склонила голову.
Потом тревожно посмотрела на Альку, как будто вопрошая — вы, ваше высочество, действительно хотите с ним туда идти?
Алька улыбнулась. Да, разумеется, она пойдет с Мариусом.
Конечно, ей бы тоже хотелось съехать с той замечательной горки вместе с Тибом, но… она ведь почти замужняя ниата, наверное, стыдно такие номера откалывать. И на горке только дети.
Мариус легонько подтолкнул ее в спину, и они пошли к большому деревянному дому, точно также засыпанному снегом.
— Тебе нравится? — спросил он.
— Еще бы, — Алька порадовалась, что дорожка, ведущая к дому, расчищена. Иначе уже бы набрала полные туфли снега.
Внезапно Мариус остановился, сунул руку за пазуху и вынул маленькую картонную коробочку.
— Возьми, это тебе.
— Что это? — она взвесила на ладони золоченый сундучок.
— Я вчера купил, — он нахмурился, — да как-то отдать не получилось.
"Потому что мы поругались", — хорошее настроение мгновенно испарилось. Ну зачем, зачем он ей напомнил?
Алька дрожащими пальцами открыла коробочку — там, тесно уложенные друг к другу, лежали шоколадные кругляши.
— Спасибо, — прошептала она, — ты знаешь, что я люблю сладкое…
— Ну так попробуй, — рука Мариуса легла на талию, потянула дальше.
Алька глянула на него исподлобья — он не сердился, не злился, лицо было расслаблено.
— А ты будешь?
— Я не люблю все это, — весело ответил Мариус, — но, если ты меня будешь кормить, то я готов поглощать конфеты мешками. Главное, потом заесть чем-нибудь… более существенным.
— Хорошо…
Она подцепила один кругляш двумя пальцами и хотела предложить его Мариусу, но он кивнул в сторону дома.
— Там. Все там. У нас будет на это время, пока дети катаются с горки, а Телора за ними присматривает.
С тем они дошли до деревянного сруба, который оказался довольно большим — фасад на десять окон, да еще мансарда. Дверь им открыл управляющий, низко, в пояс поклонился.
— Доброго дня, ниат, ниата. Желаете обедать в отдельном зале или общем?
— В отдельном, — сказал Мариус, — покажите нам, что у вас есть.
— Свободен зал в мансарде. Извольте, сейчас покажу.
В доме приятно пахло можжевельником и снежной свежестью. Вслед за Мариусом, сжимая в руке коробочку с конфетами, Алька поднялась по широкой деревянной лестнице. Управляющий с поклоном распахнул перед ними дверь, и они вошли в просторную комнату с двумя окнами. Все было деревянным — стены, пол, потолок. Посередине стоял большой стол, застланный ослепительно-белой скатертью, вокруг — стулья, по углам, привинченные к стенам, в узких стеклянных колбах мягко светились золотисто-розовые лайтеры. Прямо под окнами, у самой стены, расположилась изящная кушетка, обитая зеленым бархатом, с небрежно разбросанными круглыми подушечками.
— Хорошо, — сказал Мариус, оглядевшись, — подайте сюда… мм… через час обед.
— Что желаете к обеду? — в руках управляющего откуда ни возьмись появился блокнот и карандаш.
— Жаркое, печеный картофель по-деревенски, пирог с брынзой, компот. — и тут же, спохватившись, Мариус добавил, — на пять персон. Остальные подойдут чуть позже.
— Будет сделано, — управляющий снова поклонился, кивнул на дверь, — здесь ожидать будете?
— Здесь, — в голосе Мариуса появились довольные мурлыкающие нотки, — надеюсь, нас не будут беспокоить.
— Ключ в замке, — бодро отрапортовал мужчина, нагло глянул в сторону Альки, но тут же сделал вид, что ему ничего не интересно, и поспешил прочь.
Алька поняла, что катастрофически краснеет.
И не только оттого, что этот управляющий смотрел на нее так, как будто только и видел в ней любовницу богатого ниата.
Скорее оттого, что Мариус широким шагом преодолел расстояние до двери, плотно закрыл ее и, улыбаясь, повернул ключ в замке.
— Пирог с брынзой? — едва слышно переспросила она.
— Пирог, да, — согласился Мариус, сгребая ее в охапку, — с брынзой. Но сперва я жду от тебя конфету, моя птичка.
* * *
Алька невольно попятилась, уперлась руками в его грудь в попытке отстраниться. О, она очень хорошо знала этот его взгляд и прекрасно догадывалась, что последует за желанием полакомиться конфеткой.
— Мариус, — пробормотала смущенно, — но мы же… не будем?..
— Что тебя смущает, моя радость? — он почти мурлыкал, удерживал ее за талию трепетно, словно хрупкую вазу, но при этом крепко, и не вырвешься.
— Но тут же… — запнулась, словно зачарованная, разглядывая пуговицы на его рубашке, — мы же не дома.
Посмотрела в карие глаза, где на самом донышке — вишневый ликер, хмельной и сладкий — и поняла, что пропала.
Она всегда пропадала. Наверное, с самого начала, когда поняла, что пахнет от Мариуса домом, кофе, старыми книгами, когда впервые посмотрела в глаза. И никто так и не объяснил ей, что это за наваждение такое, терять волю от одного только взгляда мужчины.
— Ну и что, что не дома? — преодолев ее вялое сопротивление, Мариус притянул ее ближе к себе, — а как ты думаешь, птичка, почему здесь есть отдельные залы, м?
Внезапно он отобрал у нее коробку с конфетами, поставил на стол. А еще через мгновение Алька оказалась притиснутой к бревенчатой стене, так крепко, что не освободиться.
— Моя маленькая, — пробормотал Мариус, приподнимая ее лицо за подбородок, — я только о тебе и думаю. Что ты со мной сделала? А ведь я должен теперь думать о многом… слишком о многом… И, к сожалению, не о тебе.
Алька сделала еще одну попытку вырваться, но ее сопротивление тут же было подавлено. Мариус без усилий перехватил ее запястья, завел за голову и прижал к стене.
— Сопротивляешься? — промурлыкал на ухо, прикусывая мочку, — ты согласилась стать моей женой, а жене следует слушаться своего мужа. Привыкай.
Теперь, когда руки были несвободны, Алька ощутила себя совершенно беспомощной. Она закрыла глаза, теряясь в ощущениях. Мягкие, бархатные поцелуи — в висок, под ухом, там, где шею охватывает скромный воротничок платья. Дыхание сбилось. Свободная рука Мариуса начала путешествие от талии, выписывая сквозь одежду замысловатый узор, наверх. Завораживающе-медленно. Мучительно-медленно. А потом Алька почувствовала легкие, вкрадчивые прикосновения — открыла глаза. Сосредоточенно глядя на нее, сжав губы, Мариус расстегивал пуговки ворота ее платья. Алька подалась вперед, хотела потереться щекой о его щеку, но он усмехнулся, отстранился, по-прежнему удерживая ее руки. Его глаза казались почти черными, расширившиеся зрачки почти поглотили радужку.
— Мариус…
— Ш-ш-ш-ш…
Прикосновение к груди сквозь тонкую ткань сорочки почти оглушило. Это было так остро-чувствительно, что Алька, враз потеряв желание сопротивляться, просто повисла в сильных руках.
Ей хотелось обнять его, обхватить руками за шею, но Мариус не давал ей даже шевельнуться. Раздражающе-медленно продолжал свою игру, вырисовывая поверх сорочки круги.
— Мариус, — простонала она сквозь зубы.
— Да, это я, — улыбнулся. В глазах полыхало черное пламя.
"Да сделай ты уже что-нибудь" — едва не выкрикнула Алька.
Не выкрикнула, потому что как раз в этот миг он наклонился и накрыл ее губы своими.
О-о-о, так он не целовал ее уже давно. Что-то было в этом всем дикое, ненасытное. Подчиняющее. И Алька вдруг поняла, что ей все нравится. Еще как нравится. И то, что она не может шевельнуться, и то, что он делает все это… с ней. Вероятно, это были те самые основы, заложенные Пастырем во всех женщин — стремление подчиниться сильному мужчине. А в том, что Мариус Эльдор именно такой, сомнений не возникало.
Задыхаясь, она отвечала на этот совершенно собственнический поцелуй, и хотелось… уже большего. Куда большего.
Мариус наконец отпустил ее руки, и она сразу вцепилась ему в каменные плечи, царапая ногтями сквозь плотную ткань сюртука.
Его руки… творили чудеса. А то, что между ними и кожей все-таки оставалась сорочка, только усиливало ощущения.
И Алька поняла, что еще чуть-чуть, и она будет умолять его — чтоб взял прямо здесь, у стены. Воздух, казалось, раскалился, сердце билось как сумасшедшее.
— Мариус, — тихо прохныкала она прямо в губы, — пожалуйста…
— Да, маленькая, — бодро ответил он.
Быстро разорвал контакт, подхватил на руки и совершенно мягко, невесомо опустил на кушетку.
Шелест падающего на пол сюртука.
Шорох совершенно бесстыдно задираемых юбок.
Жесткий поцелуй, почти болезненный.
И совершенно одуряющее ощущение наполненности, от которого последние мысли теряются в сверкающем, искрящемся удовольствии.
Потом она долго не могла отдышаться, все еще обхватив Мариуса руками и ногами. Так… можно было бы лежать долго. Алька лениво подумала о том, что так у нее точно будет ребеночек, если только она уже не беременна. И тут же отмахнулась от этой мысли. Ребенок? Ну и пусть, ну и прекрасно. Она будет любить его, свое маленькое сердечко, в котором смешаются они с Мариусом. И ей совершенно наплевать на то, поженятся они или нет. Главное — что вместе.
И вместе с этим легкое удивление. Как так бывает, что встречаешь человека и в какой-то момент понимаешь, что он — твой, а ты — его? И ничего этого не изменит, даже если твой мужчина натворит каких-нибудь глупостей, или даже гадостей, или сделает что-то неправильно, хотя сам будет думать иначе.
Мариус вздохнул, лег рядом, подперев щеку кулаком. Свободной рукой притянул к себе Альку, мягко гладил ее по волосам, по лицу. Было видно, что мыслями он далеко. Алька сонно прижималась к нему, поймала его руку и приникла к ней губами.
— Маленькая, — едва слышный шепот, — ты ведь понимаешь, что то, что между нами, это нечто особенное?
Она молча кивнула.
Да, понимала.
— У меня была жена, ты знаешь, — тихо продолжил Мариус, — но между нами никогда… не было ничего подобного. Я никогда не чувствовал ее частью себя самого. А ты… Тебя я чувствую. Не знаю, как это объяснить. А ты, птичка? Что ты чувствуешь?
Алька пожала плечами. Примерно то же самое, и этого не объяснить словами.
Именно так: чтобы он ни сделал, она всегда будет принадлежать ему. Пусть даже это будет больно.
— Я тебя люблю, — сказала тихо.
— У нас все будет хорошо, — легкий поцелуй в лоб, потом в кончик носа, — ни о чем не беспокойся, я все решу. Просто верь мне.
— Я… — она сглотнула, опасаясь реакции Мариуса, и все внутри взялось колкими ледяными иголочками, — я хочу повидать брата. Можно?..
Он нахмурился, и было видно, что поднятая тема ему неприятна.
— Да. Завтра. Завтра я тебя к нему отведу.
— Поцелуй меня, — попросила Алька.
Она не могла сказать, что ей страшно — на самом деле страшно оттого, что даже если Мариус погубит Авельрона, ее любовь никуда не денется. Это будет очень больно, это раздерет ее в клочья — но она по-прежнему будет принадлежать этому мужчине.
Мариус усмехнулся, наклонился и поцеловал. Нежно, мягко ткнулся в губы.
— Пора вставать, маленькая. Скоро начнут обед подавать.
Алька вздохнула. Села на кушетке, одернула юбки. Мимоходом подумала, что надо будет теперь сменить белье — но это когда вернутся домой. А сейчас — немного пригладить волосы, расправить платье, так, чтобы никто ничего не заметил.
…Обед прошел спокойно.
Дети с аппетитом ели жаркое, и маленький пушистый дракон, сидя посреди стола, тоже ел жаркое из маленького блюдца. Потом был большой, круглый, румяный пирог с сырной начинкой, и компот, в котором плавали вишни и кусочки яблок.
Несколько раз Алька ловила встревоженный взгляд Телоры и поначалу не обращала на него внимание. А потом появилось гадкое чувство, что что-то случилось, и Телора только и ждет, чтоб сказать ей наедине. Поэтому, когда уже выходили из зала, Алька специально сделала так, чтобы Мариус с детьми вышел вперед, а сама задержалась, вроде как поправить туфельку.
Предчувствие не обмануло.
Воровато озираясь, Телора склонилась к ней.
— Ваше высочество, — хриплый, возбужденный шепот, — с вами хотят поговорить.
Лицо у Телоры при этом было испуганным и растерянным, и этот страх внезапно передался Альке — до дрожи в руках, до озноба.
— Кто? — также шепотом спросила она.
— Кьер. Я его видела. Он нас нашел, уж не знаю, как.
— Кто такой Кьер?
— Вы не знаете? — в черных глазах искреннее удивление, — личный убийца повелителя Сантора.
* * *
Алька практически не помнила, как отвозили Тиба в школу, как сами добрались до дома.
"Убийца повелителя Сантора… Убийца…"
Тысяча вопросов теснилась в голове, пульс суматошно бухал в висках.
Убийца Сантора. Что ему здесь нужно? Зачем он хочет поговорить? Его прислал Сантор?
Алька видела, что Телора тоже напугана. Да что ж за ужасный тип этот Кьер, что так ее напугал? И как он их нашел?
Одно было хорошо, короткий зимний день заканчивался. Стемнело, с неба снова посыпалась противная и колкая труха, шелестя по железным отливам. Раздеваясь в спальне, Алька все думала, как же ей расспросить Телору. Говорить что-либо Мариусу пока не хотелось. Пока. Но если этот… Кьер будет опасен, конечно же, она скажет…
Она так задумалась, что, когда Мариус положил ей руки на плечи, вздрогнула.
— Что с тобой? — тихо спросил он, обнимая со спины и мягко прижимая к себе, — ты сама не своя. Что случилось?
Алька похолодела. Нет, не стоит ему пока ничего говорить. Сперва надо разузнать у Телоры. Или наоборот, рассказать все, как есть?
Но… вдруг этот Кьер… принес известия от отца, и эти известия касаются только ее? Или Авельрона?
Она тряхнула головой. Нет, она все расскажет… но чуть позже. Когда сама поймет, в чем дело.
— Я… устала просто, — пролепетала Алька, а внутри все тряслось, трепетало.
Мариус Эльдор уже наверняка что-то заподозрил.
Он развернул ее к себе лицом, разглядывал пристально несколько минут, затем попросту прижал к себе, запустил пальцы в волосы и крепко притиснул голову к груди. Алька услышала мерный стук сердца.
— Давай ложиться, — услышала Алька глухое, — мы все устали.
— Да, давай, — выдохнула она.
Наверное, надо было все же рассказать…
"Но если я скажу сейчас, Мариус устроит допрос Телоре, затем организует засаду на этого Кьера, будет его допрашивать… Может, дело и выеденного яйца не стоит…"
Потом она лежала, укрывшись по горло теплым одеялом и смотрела в потолок. Больше всего боялась, что уснет раньше Мариуса, вслушивалась в его дыхание — и когда оно выровнялось, осторожно выскользнула из постели, накинула халат и на цыпочках двинулась к двери.
— Алайна? Ты куда? — донеслось вслед сонное.
Алька, вмиг покрывшись липким потом, ответила:
— Попить захотелось. Сейчас вернусь. Ты спи, я быстро.
И вышла в коридор.
Здесь было темно, Алька пожалела о том, что не прихватила с собой колбу с лайтерами. Дом, казавшийся вполне приветливым при дневном свете, ночью неприятно преображался. Полнился странными шорохами, густые тени как будто шевелились по углам. Скрип-скрип, словно кто-то тяжелый поднимается по деревянным ступеням…
"Да нет же, нет здесь ничего", — убеждала себя Алька.
И не получалось. По позвоночнику словно царапало иглой, где-то глубоко, на уровне внутреннего восприятия. Угроза висела в воздухе, липла к телу невесомой паутиной.
"Да что ж со мной", — она рассердилась.
Решительно добралась до лестницы. Блеклый свет ложился пятном на ступени напротив окна, и там никого не было. И скрип утих, словно тот, невидимый, достиг нужного места — или наоборот, затаился, встретив на своем пути Альку.
Она спустилась вниз, пересекла гостиную, прихватив стоящую на столике мягко светящуюся колбу, и сразу стало не так страшно.
Стараясь не шуметь, Алька быстро дошла до двери в комнату Телоры и Ливы, тихонько постучала. Ей открыли почти мгновенно, как будто Телора специально ждала под дверью.
— Ваше высочество, — сбивчивый шепот, — зачем вы…
— Я хочу услышать про этого… Кьера, — твердо сказала Алька, — и что именно он тебе сказал.
Телора шагнула внутрь комнаты, приглашая жестом Альку. Лива уже спала, свернувшись калачиком, подсунув ладонь под щеку. Телора поманила в свой угол.
— Садитесь, ваше высочество, негоже вам стоять.
Алька невольно скривилась. Видать, ей не убедить Телору в том, что не нужно называть ее высочеством… Ну да Пастырь с ней. Есть дела поважнее.
Сама Телора опустилась на пол, села у ног Альки, облокотилась затылком о выпирающую сбоку толстую перину.
— Он подошел ко мне, когда дети катались с горки, — тихо проговорила женщина, — я его сразу узнала… Видела при дворе повелителя. Одет был… как горожанин. Не знаю, с какого трупа он все это снял.
— Что он хотел? — спросила Алька, — что он от меня хочет?
— Он сказал, что ему нужно с вами встретиться. Тайно. Сказал, что здесь по приказу Сантора.
— Но как я с ним встречусь? Где?
— Сам придет. Сказал, что завтра, после обеда.
— Я хотела упросить Мариуса, чтоб с утра проведать Авельрона, — выдохнула Алька.
— Принц Авельрон здесь? — Телора развернулась к Альке всем телом.
— В башне Магистра, — призналась Алька, — Мариус говорит, что не отпустит Авельрона, пока не разберется, что с ним не так.
Алька говорила полуправду. Ну не могла же она сейчас сообщать Телоре, что принц стал заложником вместо нее, Альки?
Телора покачала головой.
— Все это… нехорошо, ваше высочество. Нехорошо, когда наследники повелителя Сантора во власти тех, кто убивал нас и мучил.
— Мне это тоже ох как не нравится, — Алька невольно шмыгнула носом, — но Мариус говорит, что делает все правильно. Просит, чтоб я ему верила.
Телора поднялась с пола.
— Я… не знаю, что посоветовать, ваше высочество. Да и кто я такая, чтоб давать советы? Но… прошу, пусть визит Кьера пока останется в тайне. Я не знаю, зачем он здесь. Вдруг ничего особенного… А если ниат Эльдор узнает, он так этого не оставит.
— Да, я тоже думаю, что пока не нужно ничего говорить, — нерешительно сказала Алька, тоже поднимаясь, — спасибо, что сказала, и… пойду я.
Обратный путь в спальню дался куда легче. Ничего не мерещилось. Тени лежали мертвыми пятнами, в доме стояла ватная тишина. Алька оставила лайтеры у двери в спальню, сама проскользнула внутрь, забралась под одеяло.
Мариус заворочался во сне, нащупал ее и притянул к себе. Алька слушала его размеренное дыхание, но сама успокоиться никак не могла. Ее так и подмывало разбудить Мариуса, рассказать про Кьера… Но почему-то не решилась. В конце концов, было видно, что Кьер не хочет, чтобы о нем узнал Магистр. Если бы ему было все равно, то он мог бы попросту подойти к ним днем, у всех на виду. А раз он так не поступил, значит, на то были весомые причины.
Когда Алька заснула, ей до самого утра снилось что-то тяжелое, кровавое, но она не могла вспомнить, что именно. Она проснулась поутру разбитая, с гудящей головой и дурным предчувствием.
Мариус лежал рядом, на боку, и смотрел на нее с совершенно несвойственной ему беспечной улыбкой.
— Ты хотела повидать Авельрона. — напомнил он, — еще хочешь?
Совершенно светлое, искрящееся чувство радости охватило ее. Алька потянулась к Мариусу, приникла к его груди.
— Да, конечно хочу… Конечно.
И одновременно ощутила легкий укол совести.
Выходит, она в первый раз утаила что-то от будущего мужа.