Глава 48

Поскольку драгоценный бывший муженек подложил нам свинью еще и со школой, вечером, загнав детей в кровати и смирившись с тем, что Гриша будет спать на Пашкиной подушке, иначе у обоих приключится истерика со слезами, мы с Шурой устроили совет.

«Ну итоговые оценки им выставят, все контрольные и тесты уже были, — вздыхала Александра. — Но теперь надо думать, чем занять детей, пока я на работе. Наверняка Антон захочет доходить в свою секцию, а Паша полгода мечтал о выставке рисунков, где его работы будут висеть. Значит, надо выкраивать время из рабочего графика и думать, как это все совместить. Надеюсь, нас не уволят… сейчас как никогда важно иметь работу и стабильную зарплату. Наверняка Виктор попытается оспорить размер алиментов и даже может попробовать оспорить проживание детей со мной… Ши, мне страшно».

«Не трусь. Я сама боюсь, — мрачно пошутила я. — Ну, не то чтобы боюсь, но разумно опасаюсь. Именно поэтому, дорогая, нам надо обдумать и применить все меры предосторожности. В конце концов, даже магические — раз уж мы имеем такое преимущество, грех им не воспользоваться. Из дома этот хмырь болотный детей теперь не заберет, даже если явится с отрядом наемников на огнедышащем драконе. Просто потому, что дом теперь под защитой привязанного по всем правилам духа».

«Да что он может-то, этот мышколягушк? — не поверила Шура. — Удостоверения у судебных приставов сожрать в случае чего? Не сработает».

«У-у-у, это ты зря в нем сомневаешься, — моя ухмылочка, отразившаяся в выпуклом стеклянном боку электрического чайника, вышла кривоватой и оттого еще более многообещающей. — Это он с детьми маленький и нестрашный, даже забавный. Потому что я маг, они тоже маги, и дух привязан кровью, мы для него свои и вообще гарантия выживания. А для чужих, да еще пришедших с недобрыми намерениями немагов, он очень серьезный противник. Еще надо будет специально запрет на убийство ставить и членовредительство ограничивать легкой степенью. Иначе есть вероятность, что никто из агрессоров живым отсюда вообще не уйдет. Не знаю, что там за фильм Тошка поминал, только гремлин, раскормившийся до домашнего духа, — очень опасное существо».

«Хорошо, значит, хотя бы дома мы в безопасности, — я прямо увидела мысленным взором, как Шура кивнула. — Но ведь нельзя же запереть мальчишек дома на все лето. У нас для них еще летний лагерь был запланирован. Для Тошки спортивный, для Павла просто отдохнуть… а теперь даже не знаю. Путевки Виктор вроде бы уже оплатил, но все реквизиты у него. Да и не отпущу я детей туда, откуда он запросто может их снова забрать».

«Слушай, ну они же у нас не идиоты. Во-первых, сами с ним больше так просто не уедут, во-вторых, хотя гремлин и чудеса прекрасно отвлекли их от истерики по поводу разочарования в папе, все равно что-то отложилось. И понять, насколько наше общее положение усложнилось, они вполне способны. Будут ходить первое время на работу в медцентр вместе с нами, а дальше разберемся. Придумаем что-нибудь. В конце концов, дрессировать гремлина — очень интересное занятие, им минимум на пол-лета хватит. Под его охраной можно даже выпускать их погулять недалеко от дома — вполне справится с любым недоброжелателем или, например, не пустит прыгнуть под машину».

«Ну… — Шура опять вздохнула. — Уже что-то… но все равно сложно все. Знаешь, парадокс. В последние дни из Виктора такое полезло, что у меня почти вся тоска по нему и по прежней жизни слиняла. Как глаза открылись — и вот этого козла я любила? Что, не нашла нормального мужика? Вон их сколько вокруг, надо ж было самое… дерьмо выбрать».

«Ой, вот только не начинай самадуравиноватиться и угрызаться, — я поморщилась. — Прозрела — отлично. Больше не будешь тосковать об этом мужчине и ждать, что он позовет обратно, — еще лучше. Но грызть себя не надо. Ни у одного подонка на лбу печати нет. И ни один мужик в начале знакомства не скажет прямо: знаешь, дорогая, через пятнадцать лет я брошу тебя с детьми и буду вести себя как последний козел».

«Но звоночки-то были! Это просто я все старалась сгладить, где-то глаза закрыть, где-то свою вину найти…»

«И? Тебя же всю жизнь учили именно этому! Женщина должна прощать, не обращать внимания, “погода в доме”, не пилить, не придираться, быть мудрой, быть уступчивой, послушной… тьфу. Слушай, если слонограмона с рождения бить ногами и внушать ему, что он мышь, — к взрослому возрасту он поверит. Все, завязывай ныть и клюксить, чего было, того не вернешь. Теперь ты поумнела, значит, жизнь станет совсем другая. Надо думать об этом, а не прошлое вспоминать и жалеть о несбывшемся».

«Легко сказать… Ладно. Завтра с утра на работу. Надо снова вызвать сисадмина и заключить договор с его фирмой на постоянное обслуживание, надо опять же Полину Георгиевну уведомить, что ее пробный обед понравился и медцентр будет заказывать еду на постоянной основе, надо… надо поискать еще одного гремлина в кладовке, потому что кто-то явно жрет туалетную бумагу и одноразовые перчатки!»

«Во! — засмеялась я, переходя к себе в спальню, падая на постель и откидываясь на подушку. — Это мне больше нравится, хотя, конечно, ужас-ужас. Но зато с оптимизмом и с устремлением в будущую жизнь. Вкрутить тебя на ночь в торшер?»

Вот последнее я, кажется, зря сказала — как-то мы обе с Шурой резко вспомнили, что она уже и не имеет этой жизни по сути: она теперь лампочка. И обе мысленно сжались от боли. Не знаю… Шура за эти дни такая родная стала, ближе, чем младшая сестренка когда-то. Я ведь уехала из дома в скулис очень рано и потом виделась с семьей максимум два раза в году недолгое время — даже не все каникулы, а их часть. Нет, мы все равно любили друг друга! Но… слишком разная была жизнь у пусть даже весьма обеспеченных горожан и у дипломированного боевого мага, каким я стала.

А Шура… она такая близкая, понятная и… не знаю, как объяснить. Если бы я могла, я бы без колебаний вернула ей ее жизнь, хотя мне самой очень не хотелось бы уходить.

«Знаешь, а мы ведь еще не обсудили все те странности, что сегодня с нами происходили в аэропорту. Ведь временами ты явно перехватывала контроль и становилась собой. Что ты при этом чувствовала?»

«Я не помню толком, я так зла была, — тихонько ответила Шура. — Только потом усталость навалилась. Как… я не знаю даже, как объяснить. Словно я воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Или батарейка, которую Гриша съел».

«Ох, не нравится мне все это. Что-то я такое читала… или слышала? Нет, не могу сейчас вспомнить. Попробую утром. А то еще навспоминаю каких-нибудь ужасов, и тогда мы с тобой совсем не уснем».