Часть 1 · Семья

Каждый, кто попадает в Сектор Фобос, умирает сразу – он просто не знает об этом. Исчезает тело, а с ним теряется и возможность вернуться домой. Только перепуганная душа несется через вечную пустоту, проходит один кошмар за другим, даже не догадываясь, что всё это – плата за былые грехи. Грехов ведь у каждого хватает, просто большинству удобно не признавать их за собой, то не веря в них, то оправдывая чем-то вроде «У меня не было выбора» или «Все так делают». Ну а оказавшись в Чистилище, души пытаются понять, почему же их самоназначенной праведности не хватило на иную судьбу.

Сабир Марсад прекрасно понимал, что это в высшей степени ненаучные мысли, поэтому и держал их при себе, не делился таким ни с братом, ни с невестой. Возможно, они и поддержали бы его – им ведь тоже приходилось выживать в Секторе Фобос. Но рисковать Сабир не хотел: с тех пор, как стало известно про астрофобию, многие начинали коситься друг на друга с подозрением при первой же странности. В мире странностей, вот ведь ирония…

Зато думать Сабир был волен о чем угодно, даже о том, что наверняка насмешило бы его до начала этого путешествия. О начале он вообще старался не вспоминать, слишком тяжело становилось от мысли, что не нужно было соглашаться на эту проклятую миссию – и что он не мог не согласиться, даже если бы знал, какой ад его ожидает.

Сейчас можно было отвлечься от собственной судьбы. Сабир стоял перед обзорным иллюминатором в техническом отделе и наблюдал за потоком астероидов, пролетающим впереди величественной рекой. В Секторе Фобос они были особенно прекрасны: между каменными глыбами то и дело мелькали разноцветные вспышки света, определить происхождение которых пока не удавалось. Когда их становилось больше, казалось, что в стороне раскинулась грандиозная лента северного сияния, привет с далекой и, пожалуй, навсегда потерянной Земли…

Как и любая красота в Секторе Фобос, поток был смертельно опасен, однако он относился к предсказуемой опасности. Станции достаточно было замедлиться перед ним, не остановиться даже, просто переждать. Такие потоки не были постоянными, они иногда попадались на пути, их можно было пропустить и двигаться дальше. Ну а в долгие часы ожидания – смотреть на них, брать у этого мира лучшее, что он способен дать, и стараться не верить в то, что сияющие астероиды – на самом деле души тех, кто наивно прибыл сюда первым.

– Эх, перехватить бы хоть один, – с тоской заметил Демир.

Он тоже остался в техническом отделе. Они оба знали, что лучший обзор сейчас на смотровых площадках. Проблема в том, что знали об этом не только они, там сейчас наверняка не протолкнуться, а давка, духота и неизменно связанная с этим агрессия окружающих восхищению красотой не способствуют. Сабиру даже больше нравилось смотреть через иллюминатор, а не через стеклянный купол, он держался за иллюзию, будто что-то способно защитить его от Сектора Фобос.

Его коллега воспринимал все иначе. Демир Хафиз был из добровольцев, из тех, кто рвался попасть в Сектор, даже зная, что это проклятая дыра, пожирающая души. Хотя вряд ли Дем воспринимал это так. Он предпочитал более восхищенные формулировки – вроде «неведомых территорий» и «новых горизонтов». Сабир считал это банальным до тошноты, но помалкивал, его мистический взгляд на мир тоже никому не близок.

– Молись, чтобы хоть один из них не перехватил нас, – проворчал Сабир.

– Знаешь, что сейчас делает твой внутренний ученый? – поинтересовался Дем. – Порицает тебя! За трусость.

– Благодарит за возможность выжить.

– Да тут риск минимальный! Их движение давно просчитано, станция в безопасности. Так почему бы не попробовать перехватить их дроном?

– Дрона потеряем.

– Ради такой цели можно рискнуть! – не унимался Дем.

– По-моему, они и так ближе, чем надо… Они должны быть так близко?

Дем всегда был эмоциональней, чем Сабир. Когда затевался спор, пусть даже ничтожный, он обязательно смотрел на собеседника, он и сейчас отвлекся от иллюминатора. А вот Сабир продолжил наблюдать за тем, что происходило снаружи, поэтому он первым заметил, как сияние полыхнуло ближе, да и рассмотреть внушительные каменные глыбы, кажется, стало легче.

Но Сабир в расчетах маршрута астероидов не участвовал, он не знал, на какое расстояние они могут подлететь до того, как станут угрозой. А вот Дем как раз таким занимался, он резко повернулся к иллюминатору, разве что не подскочив на ходу.

Он не ответил, но нахмурился, и уже это было плохо. Дальше стало только хуже, ведь Сектор Фобос явил очередную странность, будто желая доказать лично Сабиру: да, это действительно преисподняя, не Чистилище даже, и надеяться больше не на что.

Астероиды изменили направление полета. Они не могли – конечно, не могли, это ведь просто булыжники, по сути, увлекаемые вперед не собственной волей, а силой, воздействующей на них! Именно поэтому потоки считались одной из меньших угроз, с ними проявляли осторожность, но их давно уже не боялись по-настоящему.

Сегодня все сложилось иначе. Если бы развернулся весь поток, это было бы дико, однако хоть сколько-то объяснимо. Сектор Фобос же решил, что ему претит предсказуемость. От общего потока отделилась небольшая и все равно впечатляющая группа астероидов, направившаяся прямо на станцию.

Они напоминали Сабиру живых существ, как и многое на этой территории. Весь поток – это стая зверей, мигрирующая непонятно куда и зачем. А эта группа – хищники, которым внезапно захотелось крови, и они как раз увидели подходящую добычу…

– Так не может быть… – пораженно прошептал Дем. – Так не должно быть, они не могут отклониться, это неправильно!

Он был парализован открывшимся перед ним зрелищем, потому что он оставался человеком науки и знал, что наука такое объяснить не могла. А вот Сабиру как раз помогала недавно обретенная вера в мистику. Он не отрицал, что научное объяснение все равно найдется, просто позже. А сейчас он, в отличие от Дема, понимал, что нужно не спорить с реальностью, нужно поверить в демонов и спасаться от них.

Поэтому он перехватил напарника за руку и потащил за собой – подальше от иллюминатора, поближе к защищенным, хорошо укрепленным тоннелям технического отдела. Идеально было бы вернуться в жилую зону, предупредить всех… Лейса и Шукрию предупредить! Но Сабир уже знал, что не успеет.

Чуть легче стало, когда взвыла тревога. Да, она должна была испугать, ведь она подтверждала, что опасность вполне реальна. Но она же успокоила, потому что она была призвана отпугнуть людей подальше от уязвимых иллюминаторов и уж тем более наблюдательных площадок. Она давала шанс, что спасутся все – и его родные спасутся!

Сабир бежал в полумрак коридоров, но думал он сейчас не о них. Воображение рисовало то, что происходило снаружи. Гигантская металлическая туша станции казалась неуязвимой, только когда плыла через пустоту в одиночестве. Однако теперь появились хищники, и многое изменилось. Они сейчас набросятся, вгрызутся в открытый бок, раздробят стекло, порвут металл, уничтожат… всё уничтожат!

Сабир надеялся ошибиться до последнего, убеждал себя, что поддался суевериям, заигрался с верой в потустороннее. Станция справится, должна, все будет хорошо, они ведь уже научились выживать в Секторе Фобос!

Но, похоже, именно это Сектор Фобос им не простил. Он будто почувствовал, что они начали привыкать к нему, и ударил в полную силу. Где-то бесконечно далеко и одновременно пугающе близко громыхнули взрывы. Сирена взвыла так, что предупреждением это быть точно не могло. Станция дернулась, резко, сильно, как игрушка, которую забавы ради встряхнул гигант. Удержаться на ногах было почти нереально, а Сабир и Дем в этот момент еще и бежали… Ничем хорошим это закончиться не могло.

Сабир не видел, что стало с его напарником, не до того было. Он почувствовал, как невидимая сила подхватила его, сжала удушающей хваткой, сделала так, чтобы мир вокруг него закружился. Сабир пытался изменить хоть что-то, но не мог, от него уже ничего не зависело, он даже не понимал, где верх, где низ, откуда веет жаром, что можно сделать… Потом была металлическая стена тоннеля, приблизившаяся слишком быстро, будто из пустоты вынырнувшая, удар, вспышка боли – и тишина.

Он не думал, что очнется. Да он вообще ни о чем подумать не успел, даже о том, что исчезнет! И все же на этот раз Сектор Фобос сжалился над ним, не добил, отпустил. Когда сознание начало проясняться, Сабир почти сразу вспомнил, что произошло. Хотел тут же вскочить на ноги, бежать, помочь, но тело оказалось резко против. Какой уж там бег, если даже глаза открыть не получается: веки опухли, скорее всего, без сотрясения мозга не обошлось.

Но он все равно был жив и даже не ранен серьезно – по крайней мере, контроль над телом он сохранил, да и боль пульсировала лишь в голове. Сабир заставил себя не спешить, даже если спешить очень уж хотелось. Беспокойство гнало вперед, первыми пришли мысли о Лейсе: этот придурок малолетний мог и не спастись, он всегда был неорганизованным! Сабир понимал, что помогать ему, возможно, уже поздно, и все равно должен был хотя бы попытаться.

Второй в памяти мелькнула Шукрия, однако за нее Сабир по-настоящему не беспокоился. Она наверняка выжила, она умная и осторожная. Она не отмахнулась бы от сигнала тревоги, она за пять минут нашла бы себе лучшее убежище из возможных! Поэтому сначала нужно было отыскать Лейса, потом только выяснить, что случилось с Шукрией.

А до всего этого – как-то отскрести себя от пола, что тоже было непросто.

– Эй, – прозвучал совсем близко знакомый голос. – Ты как? Живой?

Сабир все-таки заставил себя открыть глаза, хотя головная боль от этого усилилась. Хорошо еще, что свет в коридоре стал совсем тусклым, иначе можно было снова потерять сознание. Уже этот тусклый свет говорил о многом: похоже, станция получила серьезные повреждения, и теперь центральный компьютер бросил основные ресурсы на поддержание жизнеобеспечения, а не комфорта.

Зрение постепенно адаптировалось к сумраку, и Сабир смог рассмотреть, что рядом с ним по-прежнему находится один лишь Дем. Напарнику досталось меньше: ссадина на лбу, кровь заливает лицо, но на этом – все, взгляд спокойный, движения уверенные. Судя по всему, Дем пришел в себя уже давно, ему не требовалась долгая пауза, чтобы просто не развалиться на части.

– Паршиво, – тихо отозвался Сабир. Губы болели: то ли потрескались от жара, то ли были рассечены во время падения. – А со станцией что?

– Тоже паршиво. Рация работает, так что я успел связаться с нашими. Есть одна хорошая новость и много плохих.

– Начни с хорошей.

– Ну да, так быстрее будет. Хорошая новость в том, что погибших очень мало. Только те, кто совсем уж неудачно упал или задохнулся в дыму – были пожары, их потушили. Мы пока не всех посчитали, но уже можно сказать, что случаев массовой гибели нет.

Это не означало, что Лейс и Шукрия выжили – но Сабир предпочел думать, что означает.

– Давай плохие, – позволил он.

– Было прямое попадание… Значительная часть тех глыб, которые мы с тобой видели, врезалась прямиком в станцию. Система защиты раздробила их, что-то отклонила, но не всё.

– И?

– Есть повреждения… Серьезные. Система жизнеобеспечения задействовала резерв, но пока держит. А вот двигатели… Есть подозрение, что нашим двигателям по большей части каюк. Если не случится чудо, может оказаться, что мы застряли здесь… надолго.

Перед словом «надолго» Дем сделал слишком очевидную паузу, которая сводила все его попытки приукрасить ситуацию к нулю. Ложь была настолько явной, что ученый, предельно честный в другое время, не смог произнести ее уверенно. Он и сам понял свою ошибку, смущенно отвернулся, однако объясняться не стал. Он ведь не с ребенком разговаривал, Сабир готов был принять правду.

Конечно же, Дем имел в виду не «надолго».

Если не случится чудо, они застряли в Секторе Фобос навсегда.

* * *

Даже у заключенных, приговоренных к смертной казни, есть определенные права. Ну такие, сувенирные скорее – но тем не менее. Например, право составить меню последнего ужина. Не из чего угодно, а на определенную сумму, и никто не гарантирует, что тебе туда не плюнут или чего похуже, однако для правозащитников такие моменты не уточняются. Или право выбрать одежду, в которой ты будешь казнен. Или возможность записать последнее видеообращение, своего рода исповедь перед всем миром с поправкой на то, что всему миру эти душевные излияния не покажут, порадуются им только психологи-криминалисты.

Я не возмущаюсь, если что. Я считаю, что тех, кто наработал на смертную казнь, в принципе можно хранить в темной коробке вплоть до последней инъекции или заряда в затылок, как предполагалось в моем случае. Потому что за хорошие дела и искреннее добро такое наказание обычно не присуждают, и заключенные-смертники – это не обиженные миром изгои, а ублюдки, каких мало. Но обществу нравится изображать святош и, делая мелкие поблажки моральным уродам, ощущать собственную неописуемую доброту.

Я от всех этих забав сразу отказался. Не от чувства вины, его как не было, так и нет, хотя насчет себя я иллюзий не питаю. Просто ничего из этого набора не могло меня развлечь. Однако если бы мне предложили такое теперь, один пункт я бы все-таки отметил: возможность выбрать надгробную надпись. Думаю, мне подошло бы что-нибудь вроде «Единственный в мире великий злодей, который ушатал сам себя во имя добра». А, как звучит? В меру пафосно для могильной таблички, в меру честно для очищения души.

Поверить не могу, что я действительно это сделал. Ну, ничего, времени на самобичевание и осознание глубины той ямы кретинизма, в которую я себя загнал, у меня хватало. После многоуровневой медицинской комы только и можно, что думать. Помнится, смотрел я какой-то старый фильм, в котором герой после двадцатилетней комы бодро вскочил с койки и попрыгал кузнечиком в сторону рассвета да по ромашковому полю.

А так делать нельзя. Даже если ты в коме провел не годы, а месяцы или недели. Любая попытка попрыгать после такого приведет лишь к тому, что внутренние органы слипнутся в неопрятный комок, который захочет покинуть тело скорее рано, чем поздно, и интрига лишь в том, какой путь он для этого выберет.

Я в медицинской коме оказываюсь не первый раз, знаю, что это такое – и что нужно делать. Преимущественно ничего. В первые часы после пробуждения сознания телу нужен абсолютный покой, чтобы мозг снова обрел над ним полную власть. Поэтому я не дергался, да еще и предусмотрительно оставил глаза закрытыми. Со стороны наверняка казалось, что я сплю, и ко мне не приставали с дурацкими вопросами. Я же в это время анализировал собственное положение.

Новость номер один: хорошая. Медицинская кома помогла, насколько я могу судить на начальном этапе, тело восстановилось полностью. А это оставалось под вопросом до последнего, я-то прекрасно помню, до какого состояния себя довел! И, что еще приятней, мозг работает как раньше. Чтобы убедиться в этом, я мысленно начертил формулу «рипера», потом просчитал, сколько противопехотных бомб потребуется, чтобы убить всех солдат на «Виа Феррате», провел полное вскрытие среднестатистического кочевника… Не то чтобы я собираюсь это делать – в ближайшее время или вообще. Мне просто важно знать, что я могу. Память тоже не подводила, хотя ее я касался с привычной осторожностью, в этом лабиринте не туда свернешь – ощущения похуже будут, чем от воспаления мозга. Например, смотреть, как сектант корчится в предсмертных муках, весело и даже познавательно. А говорить с Кристиной больно… все еще больно. Но я как личность уцелел, и на том спасибо.

Новость номер два: хорошая. Мое внутреннее оборудование не тронули. Не представляю, сколько им вообще об этом известно – все зависит от того, какое обследование провели, пока я был в коме. Но даже если рассматривать худший вариант, это не так уж важно. Что с того, что они знают? Повлиять на внутренние хранилища оружия можно только моим же нейрочипом, а он на месте. Работает нормально, вскрыть даже не пытались, да и не смогли бы. Короче, когда пройдет болезненная слабость и я смогу восстановить потерянную мышечную массу, у меня есть все шансы стать прежним.

Новость номер три: плохая. Все эти крайне приятные перемены были бы невозможны, если бы меня уволокли в какой-нибудь темный угол и просто позволили отоспаться там. Похоже, меня полноценно лечили, а сделать это можно только в центральном медицинском отсеке. И, судя по гулу окружающего меня оборудования, там я и нахожусь. То, что я не связан, не имеет никакого значения: они-то знают, что я в ближайшие дни буду не особо прыгуч, они реальность не по фильмам, а по учебникам познают. Удрать будет чуть сложнее, чем мне хотелось бы.

Новость номер четыре: плохая. И она, как ни странно, тоже связана с тем, что я здоров и прекрасно себя чувствую. Получается, кочевники никак мне не отомстили, а они от такого не отказываются. Любопытно, что это означает. Сатурио еще жив? Или им не хотелось лишать себя удовольствия пытать меня, когда я все чувствую, а не валяюсь тут коматозным бревном? Очень может быть, кочевники – своего рода романтики смерти.

Новость номер пять: плохая. Конечно же, ведь плохих новостей в моей жизни всегда было больше. Я потерял свое прикрытие, которое значительно упрощало мне жизнь на станции. Не знаю, частично или полностью, но я его лишился. Даже не потому, что валялся тут в собственном обличье, это как раз ничего не значит. Просто все это время моя маска не мелькала на виду, даже самые тупые из кочевников соотнесут одно с другим.

Ну да и ладно. Все, о чем я думал в эти часы, вообще не влияло на мое настроение. Это были просто обстоятельства, с которыми мне предстояло работать. Не худшие, кстати. Когда я вел охоту, лучшую охрану смог позволить себе ныне покойный и, вероятнее всего, кремированный губернатор. После того, как все закончилось, я оказался на полностью роботизированной барже с прессованными отходами, где в моем распоряжении было три пищевых пайка, крем от солнечных ожогов и аптечка парапланериста-любителя, а бонусом – ожог шестидесяти процентов тела и перелом четырех костей. Жизнь учит изобретательности.

Терзаться тем, что я спас всю станцию, я вообще не собирался – как и гордиться этим. Как по мне, экзистенциальные кризисы уровня «так плохой я или хороший» уместны в образовательных программах для детей до шести. В осознанном возрасте ты не плохой и не хороший. Ты просто делаешь то, что нужно, а потом несешь ответственность за свой выбор.

К моменту, когда мое тело снова было готово к движению, я определился со своим местом в реальности. Настала пора проверить, насколько эта реальность способна меня принять.

Я открыл глаза. Встать пока не пытался, у меня и так был неплохой обзор благодаря приподнятой медицинской кровати. Открытий оказалось чуть больше, чем я ожидал…

Первым из них стала Мира. Она оставалась рядом со мной и, судя по тому, как она тут обустроилась, делала это уже давно. Если бы это был стандартный визит на пять минут, она бы просто зашла, поговорила со мной, как с бодрствующим, полила слезами мою героическую грудь, ну или что там делают благодарные девицы, и с чистой совестью умотала по своим делам. Она же без сомнений захватила половину тесной медицинской каюты: приволокла откуда-то большое кресло, столик, установила компьютер, позволявший ей наставлять своих подчиненных на путь истинный прямо отсюда. Не думаю, что это из любви ко мне… Да понятно, что нет. Просто Мира была в состоянии оценить, как много на этой станции набралось желающих разобрать меня на запчасти.

Этого я ожидал – выжить я мог только с внешней помощью, и на момент, когда я отключился, все было очень сложно. А союзников у меня вообще полторы штуки – Мира целиком и половинка адмирала, которой принципы претят полностью перейти на мою сторону. Да, Мира должна была наблюдать за мной, и поразило меня не это… Меня поразило то, что рядом с Мирой стоял я.

Судя по всему, я как раз у собственной постели не дежурил. Я ненадолго зашел, передал Мире какой-то планшет. Пока она изучала схему, открытую на нем, я даже пошутил – не смешно, но вполне связно! Больше, чем можно ожидать от того, внутри кого пусто. Потом Мира заверила подпись, я забрал планшет и покинул палату.

Когда за мной закрылась дверь, Мира заперла ее и повернулась к кровати.

– Я знаю, что ты проснулся, – сообщила она. – Я слышу, как ты дышишь. В момент, когда ты увидел его, дыхание чуть заметно сбилось.

И мы оба знали, что самый обычный человек такого не заметил бы. Но ведь у Миры по-прежнему была ее тайна, и она будто намекала мне, почему помогает. Она не бросилась ко мне с объятиями, но я этого и не ожидал. Теперь, когда таиться не было смысла, я устроился на кровати поудобней, заодно и проверил, как после долгой комы двигается тело. Нормально… могло быть и хуже.

– Здесь есть камеры? – спросил я.

– Были, я убрала. Мне иногда нужно отсюда выходить, и, если бы я оставила тут камеры, Барретты не упустили бы возможность отрезать тебе ногу. Убивать тебя им запрещено, про ноги разговора не было.

– Сатурио жив?

– Да. Иначе Отто не пошел бы на сделку… да и я бы тебе не помогла.

Тут она права. М-да, надо будет подумать, как его починить… Если он протянул так долго, шансы очень велики.

Кстати, об этом…

– Сколько я здесь?

– Двадцать восемь земных суток, – сообщила Мира. – Врачи сказали, тебе этого хватило.

– Правильно сказали. Почему ты не представила меня своему приятелю?

– При виде которого у тебя перехватило дыхание? Мне показалось, вы и так знакомы.

Похоже, за время моего лечения Мира успела подточить зубки… Интересно. Причин может быть две: она считает, что я ей должен, и тогда у нас проблема. Или на станции уже успело произойти нечто такое, что до Миры дошло: выживут только сильные и уверенные, нужно соответствовать.

Ставлю на второе. Мира недостаточно глупа для слепой наглости, а в Секторе Фобос спокойно и не бывает.

– Кое-кто на корабле допускает, что теперь, когда тебе даровано помилование, ты будешь играть по правилам хотя бы частично, – продолжила она. – Я-то знаю, что ты захочешь смыться, когда окончательно встанешь на ноги. Поэтому я решила, что нужно сохранить твое прикрытие. Благодаря тому, что оно мелькало на виду, пока ты спал, оно станет только лучше.

– Правильно решила. Как ты это сделала?

– Да просто, на самом деле. Это же не резиновая маска прошлого, это, по сути, несколько кибернетических протезов, соединенных в костюм. Я поместила внутрь электронику от сервисного дрона, написала пару простеньких программ, ну и сделала так, чтобы у получившейся куклы не было потребности в сложных действиях. Разницу с тем, как ты вел себя изначально, можно было бы заметить, но никто по-настоящему не присматривается.

– Спасибо.

Вот теперь Мира застыла, посмотрела на меня недоверчиво, так, будто я только что чихнул и по медицинскому недосмотру вывернулся наизнанку.

– Что? – нахмурилась она.

– Спасибо, – невозмутимо повторил я.

– Вот так… просто?

– У меня достаточно высокая самооценка, чтобы благодарить людей, которые этого заслуживают. А теперь давай обсудим… Так, нет, не обсудим. Сейчас опять начнется шоу.

Мира не стала спрашивать, что я имею в виду, она услышала все, что нужно, пораньше меня. В коридоре зазвучал топот – никто не шумел намеренно, просто приближение примерно десятка человек не скроешь. И я не думаю, что толпа оказалась здесь в день моего пробуждения случайно. Так что или меня решили поприветствовать по какому-нибудь древнему обычаю, или что-то опять пошло не по плану.

Будет наверняка второе, Сектор Фобос же. Хотя я бы посмотрел на первое – кочевникам пошли бы русские кокошники.

Мира напряглась, пытаясь понять, что делать, я – нет, я просто закинул руки за голову, устраиваясь на кровати поудобней. Вставать и драться я даже не собирался. Начать хотя бы с того, что я голый – та распашонка, которую натягивают на коматозников, не в счет, она настолько бестолковая, что могли бы обойтись и без нее. Да и потом, тело двигается плохо и неуклюже, драка в таких обстоятельствах превратится в сценку «Голый и смешной». Нет уж, спасибо, если меня вдруг решили убить, хоть умру с достоинством.

Дверь была заперта, но я сразу понял, что это не будет иметь значения, и не ошибся. Естественно, у начальника полиции был доступ повыше, чем у заместительницы начальника технического отдела. Да, в мою палату хлынули Барретты – куда больше, чем я хотел бы видеть сразу после пробуждения. Хотя бы потому, что я их вообще видеть не хотел.

Похоже, притащилась вся семейка минус Амина и Сатурио. Наверняка я сказать не мог, все бы в палату не поместились. Вошел Отто, с ним влилась троица его детишек, но в коридоре маячили дополнительные лысые головы.

И все они были чертовски злы. Не головы, Барретты целиком. Отто скрывал это почти идеально, только по глазам было видно, что он в ярости. Кочевники же скрывать даже не пытались, они скалили на меня клыки совсем по-звериному.

Ну, прилетели. И с чего вдруг? Я знаю, за что они меня ненавидят, так ведь за двадцать восемь дней могли бы подостыть! Это не избавило бы их от желания убить меня, но заставило бы действовать изящней. Пока же, насколько я мог судить, от стаскивания меня с кровати и хаотичного разделения на ошметки Барреттов останавливала только Мира, ставшая прямо перед моей кроватью.

Что за оборванный канат хлестнул их белесые задницы? Сатурио, что ли, преставился? Как не вовремя… Да и почти жаль.

– Что здесь происходит? – поинтересовалась Мира.

Она справлялась с ситуацией лучше, чем я ожидал. Она прекрасно понимала, что представляет собой группа разъяренных кочевников, но не похоже, что она боялась. Хоть кого-то Сектор Фобос изменил к лучшему!

Я в разговор не вмешивался, но смотрел на кочевников вполне уверенно. Это раздражало их куда больше, чем любые слова. Младшая девица, Бруция, рванулась было ко мне, но Отто жестом велел ей и остальным ждать.

– Мы забираем его для немедленной казни, – заявил патриарх Барреттов. – Выбор способа умерщвления на наше усмотрение.

Знаю я их усмотрение… Вивисекция, как вариант – с прожариванием моих органов на гриле под моим же наблюдением.

– На основании? – уточнила Мира так холодно, что я едва не поаплодировал ей. – Ему даровано помилование. Означает ли это, что вы собираетесь убить полноправного обитателя станции?

– Помилование отозвано. Он будет наказан за свои преступления. Правила «Виа Ферраты» допускают отказ от суда при таком серьезном приговоре.

– А еще они подразумевают, что начальник полиции не может отозвать помилование. Только командир станции.

– Все верно. Именно это и произошло.

Внезапно. Не думаю, что Отто стал бы врать о таком – не его стиль, слишком мелочно. А он еще и не ограничился словами, он передал Мире компьютер, на котором даже я мог разглядеть приказ, заверенный цифровой подписью адмирала Согард.

И это был непостижимо бредовый приказ. Даже не из-за того, что меня полагалось убить, а я такое ни в одной формулировке оценить не могу. Просто в этой писульке говорилось, что я пришел в себя, изучил состояние Сатурио Барретта и наотрез отказался его спасать, сославшись на личную неприязнь.

Вот и как это понимать? Да я откашляться толком не успел, не то что настроить против себя самых могущественных созданий на станции! А еще, как бы иронично это ни звучало, личной неприязни к Сатурио я не испытываю, его родня нравится мне куда меньше.

Однако подпись смотрелась подлинной… Что это вообще значит? Адмирал прекрасно знала, что Сатурио важен для Барреттов. Они провели эти двадцать восемь дней с надеждой, что я смогу все исправить, вернуть им любимого сына и брата. Но вот я просыпаюсь, говорю такое, и я уже не просто враг, я тварь, которую надлежит уничтожить максимально мучительно. Елена Согард не отвернулась от меня, она меня подставила.

А не должна была. Не потому, что я ей нравлюсь – на этой стации я нравлюсь только себе. Просто это совершенно не ее стиль поведения. Насколько я помню, она даже своим личным врагам мстила хладнокровно, она все продумывала. Я же ей не сделал ничего плохого, я ей помог. Так зачем натравливать на меня стаю дегенератов, которые сначала отрывают чужую голову, а потом думают своей?

У меня были все шансы умереть, вот так тупо – после почти невероятного спасения, не получив ответ. Однако ж повезло: единственный человек, который мог мне этот ответ дать, умудрился протиснуться через толпу очень злых кочевников прямиком в мою палату. Для этого, правда, пришлось вышвырнуть вон Бруцию, ну так оно и к лучшему.

Вряд ли Елена пришла одна, ей по должности не положено. Но ее сопровождающие ждали в коридоре, а адмирал не побоялась остаться наедине с серийным убийцей, хоть и не очень активным, и кочевниками, активными сверх меры.

– Я не совсем понимаю, что здесь происходит, – равнодушно произнесла она. – Но, уверена, вы мне сейчас расскажете.

Она не стала объяснять, как оказалась здесь, да еще и вовремя, однако догадаться было несложно. Скорее всего, ей сообщили уже о том, что я очнулся, когда Мира заперла дверь. Ну а когда в медицинский отсек пожаловала свора недружелюбных Барреттов, врачи наверняка позвонили еще раз с просьбой поторопиться.

– Ничего особенного, – так же спокойно отозвался Отто, он тоже не вчера родился. – Просто выполняем ваш приказ.

– Какой приказ?

Ситуация становилась все интересней. Если бы Елена действительно послала Барретту приказ меньше часа назад, она бы сразу поняла, о чем речь. Но она действительно не знала! А подпись чертовски похожа на настоящую. Вопрос дня: что именно я проспал?

Отто тоже почуял неладное, объясняться он не стал, просто передал Елене тот же документ, который недавно показывал Мире. Надо отдать должное адмиралу, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Хотя то, что она наблюдала перед собой, было тяжелейшим преступлением – если приказ действительно прислала не она. Кто-то добрался до ее подписи, подделал все так идеально, что даже у начальника полиции не возникло сомнений в подлинности письма. Это сулило серьезные проблемы вдобавок к тем, которые щедро отсыпал нам всем Сектор Фобос.

– Произошла ошибка, капитан, – только и сказала Елена. – Я поручу техническому отделу этим заняться. Что же до приказа… В нем изложена неверная информация. Я не беседовала с Павлом до нынешнего визита. Он не обсуждал со мной судьбу Сатурио. Нет никаких оснований для отзыва помилования – которое, должна напомнить, никогда не было связано с судьбой Сатурио. Но раз уж до этого дошло… Павел, как вы считаете, сможете ли вы помочь Сатурио Барретту?

– Буду стараться изо всех сил, командор, – смиренно отозвался я. – Сначала я не умру сам, потом помогу не умереть Сатурио.

Последняя фраза предназначалась уже не ей, а Барреттам. Такой вот непрозрачный намек: если не прекратят меня целенаправленно истреблять, с Сатурио могут попрощаться уже сейчас.

А Сатурио все-таки нужно поднять на ноги как можно скорее. Держать его как запасной ресурс нет смысла: даже если медики провели чистку, он все равно под действием яда, затяну с лечением еще немного – и все, нулевые шансы. Да и потом, пусть Барретты воспринимают это как жест доброй воли. Кочевники не оценят, а вот старый Отто вряд ли останется в долгу.

Палату наконец освободили, рядом со мной снова была только Мира. Она перенесла испытание лучше, чем я мог предположить, и я не выдержал:

– Как-то ты быстро возмужала. Что именно на это повлияло?

– Даже и не знаю, с чего начать список, – криво усмехнулась она.

– Можешь начать с того, что на корабле появилась крыса, которая меня чуть не убила руками кочевников.

– Про это я и сама ничего не знаю. Давай-ка лучше обсудим гигантскую, невозможную бандуру, которая прямо сейчас висит за нашими иллюминаторами…

* * *

Все оказалось даже хуже, чем ожидал Сабир – при том, что он изначально не ожидал ничего хорошего. Систему жизнеобеспечения удалось наладить, хотя никто не брался сказать, сколько еще она проработает. Ну а двигатели… С ними беда. Большая часть была уничтожена столкновением с астероидами, и уже это стало грандиозной проблемой. Позже выяснилось, что программа, отвечавшая за диагностику и управление двигателями, дала сбой, который никто не мог объяснить.

Все это было очень плохо. Станция не погибла, но мобильной считаться точно не могла. Раньше Сабиру казалось, что самым страшным на их миссии стал день, когда они окончательно потеряли связь с Землей. Но ведь не зря говорят, что все познается в сравнении! Они остались одни, однако у них было преимущество движения, был хоть какой-то контроль над ситуацией… теперь все это исчезло. Станция, обгоревшая, изуродованная столкновениями и взрывами, превратилась в металлический остров, зависший в пустоте.

Поток астероидов прошел стороной, реальный вред причинила лишь небольшая группа, атаковавшая их тогда. Но никто не брался сказать, вернется ли сюда поток – и когда это произойдет. Сектор Фобос отучил их строить планы.

От того, что происходило со станцией теперь, веяло отчаянием, а отчаяние – это, пожалуй, худшее, что может случиться в космосе. Хуже смерти, потому что смерть наступает быстро, а отчаяние лишает самой надежды на жизнь. Сабир опасался, что дойдет до беды, люди сорвутся, вместо того, чтобы искать решение, они поддадутся хаосу…

Однако командиру удалось этого избежать. Его выбор был чуть ли не единственно верным в такой ситуации: он приказал каждому заниматься своим делом. Поэтому Сабир больше не выспрашивал подробности повреждений, не узнавал, реально ли починить двигатели. Он доверил это другим, а сам сосредоточился на задании, порученном ему.

Сабиру предстояло создать безопасную среду для изучения астероидов – тех, что после взрыва не улетели обратно в породившую их пустоту, а застряли в металле станции. Он, как и многие другие, упрямо называл их «астероидами» даже в своих мыслях, хотя давно стало понятно, что это нечто другое… худшее. Новое. Но пока у этого не было официального названия, Сабир предпочел держаться за привычное слово.

В первые месяцы после катастрофы о том, чтобы изучить астероиды, не приходилось и мечтать. Дело было не только во всеобщей панике или бушевавших на станции пожарах. С огнем разобрались очень быстро, с угрожающими жизни людей повреждениями – тоже. Но подступиться к глыбам, застрявшим в обшивке и поврежденных частях корпуса, все равно не получалось, радиационный фон там стоял такой, что роботы ломались от самой попытки его измерить.

А хуже всего то, что радиация даже не была самой большой проблемой. Когда смертоносное излучение отходит на второй план, ничего хорошего ожидать не стоит… Они и не ожидали. Они пытались понять природу другой энергии, окружавшей астероиды плотным коконом, да так и не смогли. Она просто… просто была там. Невидимая человеческому глазу, но отчетливо пульсирующая на сканерах. На станции были собраны лучшие приборы, однако ни один не мог определить, что за дрянь таскали на себе каменные глыбы. Быть может, именно она стала причиной того, что астероиды атаковали станцию, как живые существа?

В те месяцы Сабир все больше склонялся к мысли, что изучить глыбы попросту не получится. Вместе с другими учеными он начал продумывать, как избавиться от участков станции, пораженных странными объектами. Да, это уменьшило бы и без того скудную площадь «Слепого Прометея». Но уж лучше так, чем жить по соседству с невидимым убийцей!

Впрочем, до такого все-таки не дошло. Приборы показали, что все виды излучения пошли на спад. Какая бы энергия ни таилась в камнях, она постепенно себя исчерпывала. Еще примерно через полгода ведущий инженер объявил, что можно начинать работу.

И вот тут как раз настал черед Сабира, именно он должен был создать камеры, которые позволили бы изучить астероиды, при этом изолировав их от станции. Многие считали, что это лишнее – да тот же Дем, которому не терпелось поскорее приступить к осмотру странных объектов. Излучения ведь больше нет, значит, все в порядке!

Сабир не собирался полагаться на такой аргумент. Даже называя то, с чем им предстоит работать, астероидами, он ни на миг не забывал, что речь идет о неизвестных космических объектах.

Для начала он понаблюдал за ними через камеры – как только камеры начали работать рядом с этой дрянью. Дем требовал, чтобы он собирал данные не дольше недели, но тут Сабир его сразу послал. Жертвовать безопасностью тысяч обитателей станции только потому, что у кого-то научное любопытство зачесалось, он не собирался.

В космосе астероиды оставались неизменными. Сабир никак не мог избавиться от ассоциации с живыми существами, да он уже и не пытался. И вот эти живые существа атаковали, застряли, потом погибли. В условиях Сектора Фобос с ними не происходило ничего особенного. Сабир решил, что безопасней всего будет воссоздать эти условия в ангаре, наскоро переоборудованном под лабораторию, а уже потом проверять, как на астероиды повлияет искусственная атмосфера.

Он готов был создать пять защищенных залов. Сабиру казалось, что больше не нужно, можно перенести на станцию пять астероидов, а от остальных поскорее избавиться. Но тут уж в споре победил Дем, руководство согласилось оставить камни застрявшими в корпусе станции, просто как резерв.

Залы напоминали гигантские кубы из укрепленного стекла. При всех мерах предосторожности, помещать в них астероиды следовало очень аккуратно. Но Сабир готовился к этому, ему казалось, что он все предусмотрел, неприятных сюрпризов точно не будет…

Только когда его жизнь вообще была простой?

Проблемы начались почти сразу… Да лучше бы сразу! Если бы все случилось в момент, когда грузовые дроны только подобрались к первому астероиду, миссию еще можно было отменить. Но нет, они внесли эту потенциально смертоносную дрянь в ангар и должны были передать внутренним дронам – которые не работали.

Точнее, не хотели работать. Быстрая диагностика показала, что машины исправны, их просто не запрограммировали. И теперь в их электронных мозгах царила блаженная пустота, заменить их было некем, а первый астероид застыл в воротах угрожающей темной тушей, не позволяя людям отгородиться от Сектора Фобос.

Это было плохо. Они-то предполагали, что ворота останутся открытыми не дольше пяти минут! Это точно не навредило бы искусственной атмосфере… Но время шло, драгоценный воздух продолжал утекать в пустоту, компьютер начал подавать первые сигналы тревоги – пока еще осторожные, машина будто не хотела верить, что люди способны совершить такую глупость. Как же так? Станция защитила их, прикрыла собой, а они смерть внутрь принесли!

И один только Сабир в этот момент знал, что дело не в людях как таковых, дело в конкретном человеке, который просто не выполнил свою работу. Опять. Но раньше это могло считаться незначительной оплошностью, не такой уж важной, и Сабир прощал, старался не ругать слишком сильно, щадил… Получается, он сам создал избалованного монстра? Мысль об этом хлестнула злостью, ну а злость изгоняла страх.

Пока остальные понемногу поддавались панике, Сабир работал. Он не смотрел на пустоту, не смотрел на астероид, с которым на воздухе могло произойти что угодно. Он не думал о холоде и о том, что экран контроля уже мигает красным. Он сосредоточился на личном компьютере, который подключил напрямую к дронам. Он наскоро писал программу, на которую давал другому человеку несколько дней…

У него все-таки получилось. Сабир не хотел даже думать, сколько времени оставалось до коллапса системы жизнеобеспечения, как долго ему теперь придется объясняться с руководством. Получилось ведь! Дроны двинулись с места, принимая на себя грандиозный вес астероида. Люди позволили себе вздохнуть с облегчением, некоторые даже хотели поздравить Сабира, но он был не готов слушать. Ему казалось: если он не выпустит ярость, она сожжет его изнутри.

Поэтому он объявил перерыв и направился домой. Конечно же, Лейс был там… Сидел себе на кухне, пялился на экран личного компьютера, насвистывал какую-то незатейливую мелодию. Нужно было привлечь его внимание, объяснить, что произошло, почему подобным образом поступать нельзя… Обычно Сабир так и делал, а сегодня не смог, гнев в его душе был слишком силен.

Он сразу ударил. Не сказав ни слова, в полную силу, ударил так, что паршивец слетел со стула, прокатился по комнате и замер у стены. Правда, Лейс был крепче, чем казался, сознание он не потерял и даже сразу вскочил на ноги. Но Сабир уже видел, что у него рассечена верхняя губа, а на скуле наверняка очень скоро нальется цветом синяк. Он не жалел, впервые в жизни не жалел.

– Что ты должен был сделать? – сквозь сжатые зубы процедил Сабир. Удар не помог, гнев даже не думал угасать.

– Ты совсем охренел?! – возмутился Лейс, но чувствовалось, что он скорее напуган, чем зол. Еще бы! Старший брат никогда так себя с ним не вел. Как раз в этом Сабир теперь и видел проблему.

– Что я поручил тебе сделать?

– Ты что, про ту программу дебильную? Да напишу я ее, напишу! Там работы на пять минут!

– Сегодня! – рявкнул Сабир. – Она нужна была сегодня! Ты хоть понимаешь, как ты подставил меня и остальных?!

– Слушай, ну я забыл!

– Ты не имеешь права забывать! Это не школьное задание, от которого ты можешь отмахнуться с вредом только для себя. От работы нашей лаборатории зависит судьба станции!

– А я не просил такой ответственности! – огрызнулся Лейс. – И тебя на роль папочки не просил!

– В том-то и дело: я не папочка, я твой начальник!

– Или надзиратель?

На шум, конечно же, выглянула Шукрия. Вмешаться она не пыталась, хотя наверняка заметила кровь на лице Лейса. Ее это вряд ли волновало, Сабир всегда знал, что она недолюбливает его младшего брата. Шукрии хватало такта не делать это слишком уж откровенным, но и изображать симпатию она никогда не пыталась.

Лейс и не нуждался в заступниках, он, сбитый с толку ударом, уже пришел в себя и смотрел на старшего брата с нескрываемым вызовом.

– И что ты мне сделаешь? – спросил он. – Давай, наказывай! Можешь избить, если тебе это так уж понравилось!

– Не говори глупостей.

– А, то есть теперь я должен чего-то не делать? Или делать? Определись!

– Пошел вон, – вздохнул Сабир. – Пожалуй, это лучшее, чего от тебя можно ожидать.

– О, супер, хоть в чем-то мы сошлись!

Продолжать разговор Лейс точно не собирался, он захватил со стола свой компьютер и рванулся прочь из маленькой каморки, выделенной их семье после изоляции. Сабир же почувствовал себя бесконечно уставшим – он никогда не любил ссориться с младшим братом, а тут еще и стресс от сегодняшнего происшествия в лаборатории наконец нагнал его.

Сабир медленно опустился на диван, закрыл лицо руками. Хотелось перезагрузить самого себя, как компьютер, чтобы худшее просто исчезло и снова появились силы продолжать… А так не получалось. Он по-прежнему чувствовал себя выпотрошенным и слишком старым для собственного возраста.

Чуть легче стало, когда Шукрия опустилась на диван рядом с ним, обняла за плечи, прильнула, как кошка.

– Ты слишком мягок с ним, – тихо сказала она. – Я знаю, это из-за любви. Но ты делаешь ему хуже.

– Я не хотел давить на него… Думал, здесь, в этом аду, он станет взрослее, сам поймет, что должен делать… Другие ведь поняли!

– Кто понял, любимый? Те отморозки, которые уже после изоляции начали договариваться с полицией третьего сектора? Психи вроде Эли Бланчарда, который наркотик даже из ржавчины сделает? Или головорезы, которых тут зовут разнорабочими? Это корабль преступников, ты ведь не веришь всерьез, что их всех Сектор Фобос изменил к лучшему?

– Да плевать мне на всех! Я думал, он станет другим…

– Твоя ошибка в том, что ты считаешь брата слишком похожим на тебя, – покачала головой Шукрия. – Ты веришь, что он хороший человек, на которого просто давят обстоятельства. Но ведь правда куда страшнее, милый. Ты сделал для него больше, чем другие сочли бы возможным, а Лейс этого просто не оценил. Потому что не способен.

– Да все он способен… Просто нужно время, – возразил Сабир, однако на сей раз даже его голос звучал не слишком уверенно.

Он действительно больше не знал, каким человеком стал его младший брат. Изначально он был уверен, что за всеми мерзостями, которые творил Лейс, стояло очень большое горе. Когда погибли родители, младший не был ребенком – но не был и взрослым, который твердо стоит на ногах. Лейс оказался на хрупком пограничье собственной жизни, моменте, когда формируется истинная личность. Он должен был добиться первого успеха, а столкнулся с чудовищной болью. Кто бы на его месте справился?

Да еще и Сабир тогда не помог ему, это приходилось признать. Должен был, такова уж печальная участь старших братьев. Однако он не справился с собственной болью, он с головой ушел в работу, чтобы закрыться там, в привычном мирке своего кабинета, от трагедии, обрушившейся на его жизнь. Он следил лишь за тем, чтобы младший брат был накормлен и ночевал дома. Он не особо интересовался, чем там вообще занят Лейс.

Ну а Лейс решил объединить природную одаренность и подростковое скудоумие, которое некоторые зовут максимализмом. Он не смог признать, что гибель родителей была случайностью, ему хотелось кому-то мстить, красиво, совсем как в кино. В итоге он не придумал ничего умнее, чем назначить своим врагом федеральное правительство. Вместе с горсткой таких же озлобленных на весь мир малолеток он вскрывал сайты, принадлежащие министерствам, один за другим… Может, его напарников и интересовали деньги, но Лейс никогда ничего не крал. То, что он считал благородной местью, оборачивалось мелкими пакостями – вроде гневных писем на главных страницах федеральных порталов.

Еще одной типично подростковой ошибкой Лейса стала вера в то, что он неуязвим. Они с дружками самые умные, их никогда не поймают! Сюрприз пришел в дом сам – разбитой дверью, дымовой шашкой и группой захвата, ворвавшейся в комнату.

Вот тогда Сабиру пришлось отвлечься от работы и обратить внимание на младшего брата. Он понимал, что проблема серьезна – но не думал, что она настолько серьезна. Да, Лейс вскрывал правительственные сайты. Но он ведь не шпионил на пиратов, не продавал данные! Он развлекался типично подростковой дурью: писал глупости и размещал фотографии голых задниц на месте портретов государственных мужей. За это нужно было наказывать, тут Сабир не спорил, вопрос был лишь в том, какое наказание за такое полагается. Лет пять исправительных работ, например, штраф, который Лейс будет выплачивать сам, что-нибудь такое…

А дали в итоге сорок лет колонии строгого режима. Когда Сабир впервые услышал об этом, он ушам своим не поверил. Он нанял нового адвоката, попытался обжаловать приговор, но все оказалось бесполезно. Лейс, шокированный, раздавленный, вмиг растерявший революционный пыл, должен был провести лучшие годы своей жизни за решеткой…

Сабир бился за него, как никогда раньше, но все оказалось бесполезно. Ни денег, ни влияния было недостаточно, эти проклятые сорок лет зависли над Лейсом неотвратимым проклятьем.

Ну а когда отчаяние закрепилось, к Сабиру пришел рекрутер и предложил примкнуть к миссии «Слепой Прометей», призванной исследовать загадочный Сектор Фобос. Потому что если согласится он, полететь позволят и Лейсу, его срок заменят этой миссией. Ну а дальше младший брат будет свободен, пятнадцать лет вместо сорока, новейшая станция вместо колонии строгого режима – разве не удачная сделка?

По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Когда же Сабир разобрался во всех тонкостях организации миссии «Слепой Прометей», радость сменилась настороженностью.

– Почему вы предлагаете это мне, а не ему? Насколько я понял, это проект для заключенных…

– Не только для заключенных, – возразил рекрутер. – Часть экипажа будет состоять из них, часть – из добровольцев. Ваш брат пойдет туда как заключенный, работающий за помилование, вы – как доброволец, вам положена зарплата и руководящая должность.

– Но зачем мне туда идти? Мне это не нужно!

– А нам не нужен Лейс. Предложение открыто для заключенных, но не для всех. Ваш брат сам по себе не дотягивает до необходимого нам уровня, господин Марсад. Поэтому либо он идет в комплекте с вами, либо проводит ближайшие сорок лет в тюрьме.

Что ж, сегодняшний случай доказал, что рекрутер был прав… Но тогда Сабир в это не верил. Он, совсем как Лейс, искал всюду теории заговора. Что, если его брату присудили такой срок, чтобы привлечь к проекту его – инженера с блестящим будущим, у которого не было ни единой причины хоронить свою жизнь в Секторе Фобос? Хотелось отказаться… Нужно было отказаться! А он почему-то не смог.

Шукрия его решение не одобрила. Сначала она уговаривала его спокойно, взывала к разуму, доказывала, что он совершает ошибку. Но он об этом и так знал, а поступить правильно все равно не сумел. Когда она поняла это, она кричала, плакала… Он был уверен, что она его бросит. Было больно как никогда раньше, и все же он терпел: призраки родителей смотрели откуда-то из туманной пустоты, они не простили бы предательство брата.

Он никогда не просил Шукрию присоединиться к нему. Он и мысли не допускал о том, что это возможно! Он попытался отговорить ее, но она твердо сказала:

– Я не хочу просто сидеть тут и ждать тебя в безопасности. Я не одобряю твое решение. Но как твоя будущая жена, я должна быть с тобой.

По идее, старт путешествия должен был стать финалом печальной истории и началом хорошей. Разве они этого не заслужили? Разве не доказали, что они – настоящая семья? Им полагалось сплотиться в таком чудовищном месте, как Сектор Фобос!

Только вот ничего не вышло. Лейс не чувствовал ничего похожего на благодарность и хамил всем без исключения. Шукрия его едва терпела. Сабир иногда ловил себя на том, что любит и ненавидит младшего брата с одинаковой силой.

И все-таки они справлялись… Как-то справлялись. А теперь «как-то» уже не получится. Сабир не испытал никакого удовольствия, ударив брата, но и раскаяния он не чувствовал. Надо будет – ударит снова, за каждую выходку, за каждый поступок, который поставит под угрозу чужие жизни! Потому что теперь, когда они привезли в лабораторию эти проклятые астероиды, Сектор Фобос не только снаружи, он своей цели добился – он внутри, и Сабир подозревал: станция совсем не готова к тому, что ее ждет.

* * *

Елена Согард не ожидала ничего подобного, однако поддаваться панике не собиралась. Проблема уже произошла, необходимо решение. Причины не столь важны – неплохо бы их узнать, но если не получится, то и не страшно. А вот источник здесь важен, потому что он напрямую связан с решением.

Кто мог это сделать?

Вариант с компьютерной ошибкой Елена отмела почти сразу. Конфликт был построен на эмоциях, предугадать которые машине сложно. Да и на то, чтобы создать подходящую программу для компьютера, ушло бы больше времени, чем миновало между пробуждением Гюрзы и появлением Барреттов.

Наиболее вероятным подозреваемым, как бы иронично это ни звучало, был как раз Отто Барретт. Елена прекрасно знала, что он не одобряет многие ее решения. Он привык к неограниченной власти, на других станциях он с легкостью забирал ее у официальных руководителей, даже не смещая их. Он просто приказывал – а они выполняли. С Еленой так не получилось, и он наверняка не отказался бы сменить ее на кого-нибудь более сговорчивого.

Так что если бы она в палате заметила, что Отто спокоен, она подозревала бы его. Но подвох как раз в том, что он не играл. Барретт отлично владеет собой, он неплохой актер, и все же не идеальный. В тот момент он не сумел скрыть боль и страх, он был отцом, теряющим любимого ребенка, Елена прекрасно знала это чувство. Получается, на сей раз он не при делах, его действительно обманули.

Но кто? Техническими возможностями сотворить такое обладали многие, станция полна отличных профессионалов, в том числе и преступников. Им могло быть не выгодно смещение Елены, но они выполнили чей-то заказ.

А может, все сводилось к Гюрзе? Вот уж у кого врагов больше, чем можно вообразить! Елена попала под удар случайно, главной целью с самого начала было уничтожение Гюрзы руками кочевников. Если так, найти преступника будет еще сложнее.

После нескольких часов размышлений Елене пришлось признать, что она не догадается. Не сейчас так точно, маловато улик, а если преступник не проявит себя еще раз – то и никогда. Да и потом, она не могла позволить себе и дальше сидеть здесь и думать только о подделке подписи, у нее была задача поважнее.

Елена подошла к обзорному экрану и посмотрела на громаду чужой станции, четко просматривающуюся в свете дальних звезд. Вот на чем нужно сосредоточиться. Подделка подписи адмирала – преступление административное, не угрожающее жизням людей… Кроме Гюрзы, разумеется, но он не в счет. А эта станция – нечто необъяснимое, то, что может стать источником и помощи, и угрозы.

Они наблюдали за станцией уже несколько недель, но там ничего не происходило. Сначала объект и вовсе показался им точной копией «Виа Ферраты»: силуэт совпадал, а любые отличия стирались разрушениями, через которые прошла неизвестная станция. Но более внимательное изучение показало, что это все-таки другая модель – вероятнее всего, предыдущая версия.

Елена прекрасно понимала, что ее спутники по-прежнему в шоке. Мистические настроения поутихли, однако полноценного объяснения не нашлось. Всем было известно, что до них в Сектор Фобос отправилась лишь экспедиция Нерии-Рузанова – и там никаких станций не было, тридцать лет назад их еще не изобрели. Адмирал знала чуть больше, но не считала нужным сообщать это. История все равно не поможет, им нужно разобраться, с кем они имеют дело здесь и сейчас.

Она велела Личеку подготовить полный отчет, используя все ресурсы технического отдела. На этот раз подчиненный не подвел, но Елена никогда и не отрицала, что он талантливый ученый. Личек не поднялся бы так высоко за счет одного умения целовать задницы – этот нехитрый навык, к сожалению, освоили многие. Альберту он был нужен для того, чтобы ускорить продвижение по карьерной лестнице, не более. Елена считала использование таких методов бедой молодого инженера, но свое мнение держала при себе.

– Станция неподвижна, – отчитался Личек. – Все крупные двигатели уничтожены, повреждения очевидные, механические.

– С чем они столкнулись?

– Сложно сказать, вероятнее всего, это были несколько объектов малого и среднего размера, ничего крупного. При столкновении станция получила серьезные, но не критические повреждения. На данный момент работают лишь маневренные двигатели, выполняющие функцию якоря: они оставляют станцию на месте.

Елена не стала спрашивать, для чего это нужно, и так ведь понятно. Сектор Фобос опасен… он весь опасен, и все же одни участки таят в себе больше угроз, в этом уже убедился экипаж «Виа Ферраты». Должно быть, обитатели той станции решили остаться в более-менее безопасной зоне, когда стало понятно, что дальше они не полетят.

– На сохранившейся части корпуса нет никаких указаний на название станции, – продолжил Личек. – Но технологии, которые нам удалось изучить, уступают аналогичным технологиям «Виа Ферраты» лет на двадцать.

– Что с системой жизнеобеспечения?

– Несомненно работает, сохранились также защитные поля, пусть и слабые. Станция выпустила батареи внешнего забора энергии, но, думаю, внутри находится минимум один реактор, не похоже, что у них ограничено питание. Медицинские сканеры подтверждают, что внутри есть жизнь…

На этом моменте Личек запнулся, и Елене пришлось его поторопить:

– Но?

– Но мы не можем полноценно эту жизнь изучить, – признал глава технического отдела. – Мы тут посовещались с коллегами и выявили три причины – скорее всего, действуют они не по отдельности, а вместе, и наверняка дополняются чем-то еще. Первая – остаточные защитные поля. Вторая – внутреннее изменение самой станции, похоже, там провели значительную перепланировку, и оставшееся население держится подальше от внешних стен. Третья – характерные для Сектора Фобос помехи, уже сбивавшие раньше работу нашей техники.

– Источник помех? Сама станция или что-то рядом с ней?

– Это определить не удалось.

– Ясно, – кивнула Елена. – Продолжайте попытки связаться с ними.

Личек спорить не стал, хотя они оба подозревали: если станция не ответила сразу, то уже не ответит. При том, что жизнь внутри есть… Это напрягало. Их игнорируют намеренно? Или то, что осталось внутри, на контакт просто не способно?

Хотелось пролететь мимо. Сделать вид, что не было никакой станции, продолжить путь, сказать людям, что загадочный корабль – всего лишь один из миражей Сектора Фобос. Но Елена понимала, что это слишком опасная позиция.

Да, у той станции защита была похуже, чем у «Виа Ферраты», и у нее не было кораблей сопровождения – это адмирал, в отличие от своих спутников, знала наверняка. Но речь все равно идет об отличной системе обороны, которая в итоге не помогла. Станция, рассчитанная на вековое автономное путешествие, превратилась в бесполезный металлический остров. Кто сказал, что такое не произойдет с «Виа Ферратой»? Это был тот случай, когда Елена предпочитала учиться на чужом опыте.

Поэтому им нужны были хотя бы базовые сведения о судьбе станции. Вопрос в том, как их получить – и не потерять при этом команду разведчиков. Соблазнительней всего было послать туда роботов, однако Елена сомневалась, что от них будет толк… и что они вообще сохранят исходную программу, пролетев через Сектор Фобос.

Нет, нужны люди, но кто и как их обезопасить? К своему стыду, Елена поймала себя на желании посоветоваться с Гюрзой. Она не собиралась этого делать, не собиралась даже никому о таком говорить, однако она знала о собственной слабости. Адмирал привыкла полагаться на свои решения, изредка консультироваться со специалистами, но желание узнать мнение серийного убийцы серьезно ее задевало…

Она как раз размышляла об этом, когда в пункте управления к ней присоединился один из ее заместителей, Овуор Окомо. Он оставался невозмутим, всегда, и Елена ценила такой подход – хотя и признавала, что это вечное кажущееся равнодушие порой раздражает.

– Вам уже удалось определить, кто подделал вашу подпись? – спросил заместитель.

– Нет, и прямо сейчас я не считаю это приоритетной задачей. Для нас важнее собрать группу, которая отправится на разведку.

– В самом деле?

– Что вас смущает?

– То, что появилась угроза изнутри, – пояснил Овуор. – Как можно выбирать команду на особо важную миссию, не зная, кто угроза? Что, если вы невольно направите туда преступника?

Елена собиралась направить туда преступника вполне осознанно, но об этом она говорить не стала.

– У вас есть конкретные предложения? – спросила она.

– Как минимум – собрать совет, создать для вас новую подпись, поговорить с полицией.

– При общении с полицией я бы не стала акцентировать на этом внимание.

– При всем уважении, адмирал…

Елена давно уже заметила, что обычно самые рискованные, а порой и оскорбительные высказывания звучат после слов «при всем уважении», в личных беседах – после «я не хочу никого обидеть». После такого обычно обижают и уважение проявить не стремятся. Вот и теперь ей было любопытно, на что решится Овуор.

Однако узнать это ей так и не довелось: поступил вызов по защищенной линии, предназначенной только для руководства, а это никогда не сулило ничего хорошего. Овуор тоже понял, что момент опасный, он замолчал, позволяя Елене ответить.

– Это Лилли Хетланд, – донеслось из динамика. – Адмирал, я хотела бы запросить ваше присутствие в техническом зале номер пятнадцать.

Надо же, оба ее заместителя решили пообщаться с ней… То молчали сутками, а теперь как будто сговорились! Если в техническом зале произошло нечто необычное, обратиться должны были сначала к заместителю, тут все верно. А Лилли только выглядела как перепуганный воробей, Елена уже убедилась, что на самом деле она хороший специалист, способный справиться со многими вызовами. Если уж помощь запросила даже она, проблема должна быть серьезной.

Этого только не хватало…

– Что произошло? – поинтересовалась Елена.

– Это… Вы не могли бы просто посмотреть?

– Ожидайте, я буду через пять минут.

Елена могла бы настоять на ответе, но не видела в этом смысла. Даже если Лилли на словах объяснит, идти все равно придется, так лучше уж не тратить время на болтовню.

Овуор последовал за ней, хотя она его не звала. Возражать Елена не стала, спросила только:

– Вам что-нибудь известно?

– Я слышал, что был запрос командованию и полиции. Но с нашей стороны запрос приняла Хетланд, не было смысла вмешиваться еще и мне.

– Теперь, похоже, вмешаемся все мы.

Елена не представляла, что еще произошло. Насколько ей было известно, Гюрза по-прежнему оставался в медицинской зоне, он просто не успел бы… Или успел? До того, как он проснулся, на станции было относительно спокойно! Нет, лучше не гадать. Елена знала: напрасные ожидания мешают правильно реагировать на проблему, лучше оставить за собой право на объективное восприятие.

Но с этим все-таки не сложилось. Когда Елена увидела, что именно поджидает в техническом зале, первой мыслью стало: отстраниться от этого не получится.

Такие технические залы не были предназначены для общего пользования, да и ничего особенного они собой не представляли. В небольшом круглом помещении был обеспечен доступ к компьютерным узлам, контролирующим систему бытового обслуживания, только и всего. Выглядело это как зал, образованный трубами, аккуратными сетями проводов и сенсорными экранами.

По крайней мере, раньше. Теперь от мирного, скучного даже интерьера мало что осталось. Главным цветом в пятнадцатом зале стал красный – цвет свежей крови, покрывавшей все вокруг. Она озером залила пол, она высыхающими разводами осела на стенах, добралась даже до потолка, будто стремясь нарисовать на нем сложный языческий узор, символ божества, которому предназначалось это чудовищное жертвоприношение.

Источник крови тоже был здесь… много источников. Зал, и без того небольшой, стал еще меньше, потому что в него уместили больше десятка обнаженных тел. Они, изуродованные, изорванные, лежали на полу, часть осталась на стенах – то ли прибитая, то ли вдавленная так сильно, что они не могли соскользнуть вниз. Странная, обжигающая ужасом скульптура из плоти и костей. Зрелище было настолько пугающим, что присмирели даже кочевники, добравшиеся сюда раньше адмирала. Лилли, уже успевшая все изучить, смертельно бледная, бросила беспомощный взгляд на Елену. Овуор, будто разучившийся проявлять эмоции, на этот раз поддался, замер в явном шоке.

Но для них для всех это было просто бессмысленной, будто выскользнувшей из ночного кошмара резней. Елене же приходилось хуже, намного хуже…

Потому что из всех собравшихся только Елена видела такое раньше.

* * *

Извиняться Лейс Марсад не собирался – как и возвращаться домой. Он не отказался бы от честной драки, настоящей, в полную силу, но прекрасно знал, что проиграет: Сабир всегда был выше и сильнее. Поэтому лучшим, что он мог сделать, стал побег и полное игнорирование старшего брата.

Виноватым он себя не считал. Ну да, он забыл про то дурацкое задание. Так он ведь и не вызывался его выполнять! А если уж Сабир назвался главным, мог бы и проследить за тем, как работают его подчиненные, особенно откровенно неблагонадежные. Но нет, он предпочел кулаками размахивать! После такого Лейс решил, что теперь может позволить себе что угодно.

Например, затеряться в переплетении коридоров и тесных залов четвертого уровня. Атмосфера здесь была не лучшая: шумно, людно, душно… Но в ближайшее время ничего не изменится, нужно привыкать. Территория все еще распределялась: одни стремились урвать себе уголок поуютней, другие надеялись, что блокировку снимут и все станет как прежде. Лейс привык готовиться к худшему, да и руководству он никогда не доверял, вообще никакому. Так что он присматривал себе постоянное убежище.

Когда случилась катастрофа, станция заблокировала все уровни без исключения, таким был протокол безопасности. Делалось это для того, чтобы можно было сбросить в космос блок, в котором откажет система жизнеобеспечения, и сохранить остальные с наименьшими повреждениями. Но до такого не дошло, уцелели все уровни. Лейс понятия не имел, сняли ли уже блокировку между остальными, четвертый так точно оставался изолированным.

А он как раз для жизни не предназначался. В хвостовой части станции располагались двигатели, ангары, хранилище оборудования, запасная лаборатория, один из блоков системы жизнеобеспечения… Словом, то, что нужно, чтобы работать – и не более.

Теперь это пришлось менять. После блокировки в четвертом уровне осталось больше тысячи человек, преимущественно заключенных, так что с ними можно было не церемониться. Им передали парочку универсальных генераторов пищи и фильтров для воды, но ворота так и не открыли. Официальной причиной значилось то, что именно на территории четвертого уровня, пусть и снаружи, располагались все застрявшие в обшивке станции астероиды. Считалось, что блокировку снимут, когда станет понятно, что они такое. Сабир верил в это, вот и проводил в лаборатории дни напролет.

А Лейс верить не хотел. Он не задумывался, откуда именно появилось это нежелание – от недоверия к руководству или стремления насолить брату. В любом случае, торчать в лаборатории он не собирался, он планировал обустроить собственную нору.

Да, с таким он затянул – конечно же, из-за Сабира. Но ничего, было у него и преимущество: Лейс все-таки получил неплохое инженерное образование, он знал устройство станции лучше, чем простые механики и разнорабочие. Для начала он заскочил на склад, порадовался тому, что его пропуск все еще работает, и набрал необходимых деталей. Журнал инвентаризации он проигнорировал: зачем вести учет, если у них тут конец света? Или вроде того.

Подготовившись, Лейс направился к воздушным фильтрам. Их он трогать не собирался – слишком опасно. Но он знал, что возле них хватает небольших помещений, где хранятся сервисные дроны. Часть уже опустела – когда дронов привлекли к работе в лаборатории. Этим и собирался воспользоваться Лейс, такое место подходило ему идеально, тут и воздух почище, и народу поменьше.

Оставалось лишь сменить коды доступа и наварить дополнительный замок. Все, берлога готова! А Сабир и эта его змеюка пусть вдвоем развлекаются в своей каморке, Лейсу давно следовало от них свалить, это брат просил его остаться поближе.

В этом беда с Сабиром: он всегда рядом. Когда он был нужен, не было, а теперь душит, один поводок за другим цепляет… Достал! Мысли о брате неизменно приносили с собой обжигающую злость, от которой Лейс даже не пытался избавиться. Если бы не Сабир, все сложилось бы намного лучше…

Братья никогда не ладили. Может, из-за четырнадцатилетней разницы в возрасте, или просто такими уж они уродились – бесконечно разными. Сабир всегда был тихим и раздражающе успешным, у него получалось все, за что он брался. Лейс тоже не был обделен умом, но стремление к протесту и драке со всем миром неизменно его подводило. Старший брат казался ему слишком скучным, пресным каким-то, идеальный раб системы!

Пока были живы родители, братьям еще удавалось поддерживать некое подобие перемирия. Лейс никогда о таком не говорил, но для него было важно мнение матери и отца, их он как раз любил. А потом их не стало… утром были, вечером – нет. Их спальня продолжала ждать их дома, их вещи остались на своих местах, мир как будто отказывался мириться с тем, что два человека, еще такие молодые, с такими планами, просто перестали существовать. Лейс даже не поверил, решил, что это какая-то ошибка, обман, заговор… Он потому и напросился с Сабиром на опознание тел: он хотел посмеяться над старшим братом, когда выяснится, что с их родителями все в порядке, это система дала сбой!

Однако никакой ошибки не было. Лейс сразу же пожалел о своем решении прийти, но было уже поздно… Память не очищается по первому желанию. Самым страшным оказалось не то, что взрыв изуродовал родителей, а то, что их по-прежнему можно было узнать. Эти образы, новые, сохранившие страдание даже через печать смерти, наложились на любимые. Лейс сорвался… Он не помнил, что именно с ним происходило. Кажется, он кричал. И дрался с кем-то, и вырывался. И плакал прямо при всех. Может, не кажется – так и было на самом деле… Он не запомнил.

А Сабир запомнил. Этого Лейс ему тоже не простил.

Возможно, общая трагедия и должна была сблизить их с братом, да не сложилось. Скорее, наоборот! Лейс видел, что Сабир просто принял смерть родителей и двинулся дальше, нырнул в уютное спасительное болотце своей карьеры. Он не боролся и не мстил! Лейс поверить не мог, что у них с этим слизняком общая кровь.

Сам же Лейс поднимать белый флаг не собирался. Он так и не выяснил, кто именно виновен в смерти родителей, но он знал, что они работали на государственную лабораторию. Поэтому он мстил всей системе сразу. Он нашел единомышленников, которые указывали ему цели. Лейс не задумывался о том, что именно он разрушает и кому вредит. Это принадлежит федеральному правительству? Достаточная причина для уничтожения!

Правда, он не ожидал, что его поймают. Может, и следовало бы, но Лейсу казалось: он был настолько осторожен, что эти недоумки из службы защиты никогда на него не выйдут. К собственному стыду, он действительно испугался… Не так, как в день смерти родителей, совсем по-другому, но он все равно чувствовал себя слабым и беспомощным. А Сабир, который изначально не делал ничего ради мамы и папы, теперь изображал из себя праведника и притворялся, что пытается помочь.

Только ничего он на самом деле не пытался. Лейс прекрасно знал: к тому моменту брат стал уважаемым инженером, много зарабатывал, обзавелся влиятельными друзьями. Хотел бы помочь – помог бы. Но нет, сорок лет проклятья остались неизменными.

По крайней мере, до тех пор, как в камеру Лейса вошел рекрутер и предложил ему примкнуть к программе «Слепой Прометей». Естественно, он согласился сразу. Да, это была работа на правительство… в некотором роде. Но ведь совсем другая работа! Не ради чьего-то обогащения, а ради будущего человечества. У Лейса появилась важная цель и шанс стать героем, его ничто не привязывало к Земле, он хотел полететь в Сектор Фобос!

А потом явился Сабир и все испортил. Зачем, ну вот зачем брату понадобилось это делать? Они могли расстаться друзьями и через пятнадцать лет встретиться уже совсем другими людьми. Так нет же, Сабир слишком ценил контроль! Он не видел разницы между братом и домашним питомцем, он не отпустил Лейса на свободу.

То, что могло стать приключением мечты, обернулось металлической клеткой. Сабир стал его непосредственным начальником – хуже не придумаешь! Еще и поселиться пришлось в одной квартире с той стервой, которую Сабир с собой приволок. Лейс в долгу не остался, портил им жизнь, как мог, протестовал по любому поводу, но это так, мелочи, которые мало на что влияли.

И вот теперь Сабир даже притворяться перестал, начал наказывать брата ударами, как какое-то животное! Этому нужно сразу положить конец. Лейс признавал, что и так затянул, следовало уйти раньше. Но ничего, катастрофа – это тоже перезагрузка. Теперь все пойдет как надо!

Покончив с обустройством убежища, Лейс отправился бродить по четвертому уровню, ему было любопытно посмотреть, как живет общество, образовавшееся в изоляции.

Общество пока толком не жило – оно формировалось. Многие оставались в растерянности. Среди залов и коридоров уже сбивались будущие банды, Лейс умел такое подмечать. Но большинство людей не примкнуло ни к кому, они с надеждой посматривали на наглухо заблокированные ворота, ведущие на третий уровень. Правда, надежда эта таяла все стремительней. Если в первые недели изоляции работу дисциплинированно выполняли все, то теперь многие ее игнорировали. Начальство не рисковало привлекать их к ответственности. Немногочисленные полицейские, тоже застрявшие на четвертом уровне, предпочитали не нарываться.

Паршиво… Лейс понятия не имел, что здесь будет, если перестанут поддерживать даже видимость порядка. Люди попытаются взять ворота штурмом, прорваться на третий уровень? Очень вряд ли. И дело даже не в самих воротах, их можно и вскрыть, и уничтожить, не вопрос. Дело в том, что за ними начинаются две перемычки, только по ним и можно пройти в основную часть станции. А еще их очень легко взорвать, и, если в руководстве работают не совсем уж дураки, бомбы уже установлены.

Поэтому для четвертого уровня оставалось всего два пути: снятие изоляции, если у Сабира и других зануд все получится, или анархия. Даже Лейсу, предпочитавшему свободу, больше нравился первый путь, так что после не слишком приятной прогулки он снова направился к лаборатории.

Общаться с братом он по-прежнему не собирался, да это и не требовалось. Лаборатория ведь не настоящая, это на самом деле ангар, а в ангаре хватает переходов и технических помещений, известных только инженерам. Вот и у Лейса получилось подобраться так, чтобы его никто не заметил, зато сам он легко мог наблюдать за тем, что происходит внутри.

Перемещение к этому моменту завершилось: все астероиды, которые решено было изучать, оказались в стеклянных кубах. Пожалуйста, обошлись и без Лейса, можно было кулаками не размахивать! Но Сабир, судя по спокойствию, это так и не осознал, никакого раскаяния он не испытывал. Вместе со своей подружкой он стоял возле центрального компьютера, анализировавшего данные из всех стеклянных кубов, и просматривал какой-то отчет.

– Похоже, их можно разделить на три типа, – бросил он своей стерве, тоже следившей за монитором.

Три? Это любопытно. Лейс, наблюдавший за собранными астероидами со стороны, мог выделить лишь два. Первым были каменные глыбы, казавшиеся самыми обычными: серо-черный цвет, гладкие линии, такого добра не только в Секторе Фобос хватает.

Астероиды второго типа оказались любопытней… Они выглядели более острыми, как будто отломанными от чего-то, да и цвет странный: светло-бежевый, как у песчаника на бесконечно далекой Земле. Хотя самой удивительной их чертой было, конечно, не это. На их поверхности что-то блестело, не слишком ярко, но заметно. Лейс, укрывшийся в техническом коридоре, не мог рассмотреть, что именно. Да и какая разница? Так не должно быть… Но их даже в лаборатории два, значит, это не аномалия, а нечто типичное.

– Может, это один вариант? – Мерзкая стерва постучала ногтем по монитору.

– Нет, содержимое слишком разное, – покачал головой Сабир. – Обозначим вот этот как тип третий.

Стерва, конечно же, проявила типичное для нее скудоумие:

– Уже сейчас? Может, сначала вскроем их, потом будем по типам распределять?

– Это же предварительная оценка, можно пока так. А вскрытие будет не сегодня и не завтра, с ним лучше не торопиться.

– Почему? Все ведь работает как надо.

Прежде, чем ответить, Сабир переключил что-то на компьютере, показал другие исследования.

– Датчики наблюдают в астероидах активность.

– Наверняка остаточное излучение! Защитных костюмов должно быть достаточно для работы.

– Если бы речь шла только о радиации, я бы с тобой согласился. Но компьютер не распознает источник излучения, и у всех типов оно разное. Нужно ждать, пока оно исчезнет.

– Мы не можем столько ждать! – возмутилась стерва. – Ты же сам слышал, что сказал адмирал! Пока не будет ответов, ворота не откроют, мы застряли в этой вонючей дыре!

– Я помню. Но адмирал делает это не просто так, он хочет обеспечить безопасность большинства обитателей станции – которые сейчас за воротами. По этой же причине мы должны проанализировать все как надо, Шу, а не просто подогнать под нужный нам результат.

– А если не получится? Если излучение не исчезнет – вообще никогда?

Она явно хотела смутить Сабира, выбить из колеи, но не на того напала – уж Лейс-то знал упрямство своего старшего брата! Сабир и сейчас выдержал гневный взгляд стервы без особого труда:

– Тогда, возможно, всем нам придется привыкать к четвертому уровню «Прометея», потому что мы здесь надолго.

* * *

Мира снова и снова повторяла себе, что это не настоящие люди, но легче не становилось. В воздухе пахло настоящей кровью. В техническом зале, превращенном в гротескное подобие алтаря, были свалены грудами куски настоящих тел. Мира упорно отводила взгляд от обнаженных костей и растянутых в непростительной насмешке внутренностей, но они все равно прожигали память. Ей не нравилось то, что она видела, и вместе с тем она должна была увидеть. На станции появилась новая угроза, и Мира не имела права отворачиваться от нее – даже если противостояние таким угрозам было не ее обязанностью.

Полиция уже закончила работу на месте преступления, теперь наводить здесь порядок предстояло медицинским дронам. Мира хотела взглянуть на окровавленный зал до того, как он будет зачищен. Ей почему-то казалось, что она способна понять нечто такое, что другие проглядели… Наивно. Ничего она на самом деле не поняла.

Она направилась прочь по коридору и уже там чуть не столкнулась с Рино.

– Тоже посмотреть хотел? – мрачно усмехнулась Мира. – Тогда тебе повезло: ты опоздал.

– Я не хотел, видел уже человеческий фарш, от такого зрелища бежать надо, а не к нему идти, – поморщился пилот.

– Они не совсем люди…

– В нынешнем состоянии не отличишь, не так ли?

Отличить и правда сложновато. Даже полиция изначально решила, что на станции снова резвится серийный убийца. Барретты тут же рванули в палату к Гюрзе, но он не счел нужным даже объясняться с ними, просто продемонстрировал, что под одеялом у него нет окровавленного оружия… да и вообще ничего нет. Барретты намек не оценили, но поняли.

В это время в зал прибыли медики, которым предстояло собрать жертв так, чтобы можно было провести опознание. Они-то и выяснили, что это не люди… Не полноценные обитатели станции так точно.

Кто-то добрался до медицинских клонов. Мира даже не знала, что их доставили на «Виа Феррату»! Понятно, что они теперь не такие редкие, как во времена своего изобретения, и все равно очень дорогие. Хотя стоило ли удивляться? На фоне элитного оборудования станции они смотрелись вполне гармонично… пока использовались по назначению, а не разрывались на части в технических залах.

Споры о том, насколько этично выращивание клонов для пересадки органов, не утихали десятилетиями. Одна сторона доказывала, что человеческие жизни священны и сохранять их нужно любой ценой. Вторая сторона парировала тем, что у клонов тоже есть жизни – разве они не священны? Да и потом, лишь часть искусственных людей пойдет на реальное спасение кого-то, остальных разберут на запчасти для молодящихся стариканов. В ход шли любые аргументы: научные исследования, опросы общественного мнения и даже слезливые фильмы многовековой давности.

Проблема решилась лет пятьдесят назад, когда были запатентованы медицинские клоны. Они представляли собой генномодифицированных человекоподобных созданий, у которых с человеческими совпадали все органы кроме одного: головного мозга. Он как раз развивался лишь до минимума, необходимого для поддержания жизни. Это неизбежно влияло на внешность медицинских клонов, все они отличались маленькой головой, низким лбом и грубыми лицами. Из-за этого общественность по большей части приняла необходимость их смерти. Они же ничего не понимают, и они не милые – для большинства все сводилось к такому выводу.

Тем не менее, медицинские клоны не использовались без особой необходимости, но на многолетних экспедициях такая необходимость как раз была. Естественно, никто не собирался брать с собой взрослых клонов – их при любом уровне развития нужно кормить. Нет, в медицинский отсек загружались эмбрионы, которые в нужный момент активировались и развивались в специальной камере до нужного возраста.

Когда об этом стало известно, от Гюрзы окончательно отстали. Да, медицинские клоны растут очень быстро, этому способствует как раз их ограниченное развитие. Но на взросление все равно требуются недели, а не часы. Получается, готовить эту кровавую постановку начали еще в то время, когда Гюрза и не думал просыпаться, не смог бы просто.

Как бы странно это ни звучало, убить обычных людей было бы быстрее и проще, чем вырастить клонов. Зато клоны не сопротивлялись бы, их можно было заставить прийти в тот зал, потом резать, как покорных животных, и одни спокойно наблюдали бы за смертью других, ожидая своей очереди. Все это не давало реальных сведений о физической силе убийцы, но многое говорило об уровне его подготовки. Начать хотя бы с того, что он не выпотрошил клонов, повинуясь внезапной вспышке ярости, он готовился к этому! То, что кто-то способен хладнокровно вытягивать внутренности из тел, пугало Миру намного больше, чем откровенное буйное безумие.

Теперь техническому отделу было поручено выяснить, кто добрался до эмбрионов и почему. Понятно, что он наверняка маскировался, как мог, но хоть какой-то след они обнаружить должны! Мира пока этим не занималась, она хотела сначала посмотреть на тела, наивно предполагая, что они дадут хоть какую-то подсказку… Конечно же, ничего они не дали.

– Так почему ты здесь? – спросила Мира.

– Тебя искал. Ты уже знаешь?

– Знаю что?

– Понятно, тогда я первым сообщу, мне интересно твое мнение, – заявил Рино. – Помнишь, мы считали, что тот, кто это устроил, подтер за собой следы?

– Ну да… Разве это не логично?

– Логично. Только он ничего не подтер.

– Сохранилась подпись? – не поверила Мира.

– Именно! Эмбрионы были извлечены системой, ею же помещены в капсулы развития.

– Ну да, процесс можно автоматизировать. Но команду все равно должен дать человек!

– Человек и дал, – подтвердил Рино. – Под запросом стоит подпись адмирала Согард собственной персоной!

Снова эта подпись… Такого Мира не ожидала – да и никто не ожидал! Уже та история с попыткой казнить Гюрзу была странной. Но тогда все еще можно было списать на месть именно Гюрзе или даже техническую ошибку. Теперь же Гюрза явно ни при чем, резня в зале не имеет к нему отношения, все сводится к Елене Согард.

И в этом вообще нет смысла! Елена не массовая убийца, она никогда не была связана ни с чем подобным. Зачем бы ей делать это? И зачем кому-то подставлять ее таким варварским способом? Чтобы дискредитировать адмирала, логичней было бы использовать более изящную ложь – злоупотребление полномочиями, коррупцию… но не расчленение медицинских клонов!

– Ты веришь, что это сделала она? – спросила Мира.

– Личек верит.

– Даже не сомневаюсь в этом! После того, как при попытке поцеловать ее в зад адмирал пару раз дала ему по губам, Личек ее на дух не переносит. Но ты ведь не веришь, что это она?

– Я… Нет, пока – нет, – вздохнул Рино. – Только, честно тебе скажу, я во всем этом запутался. Я хочу верить моему командиру, ты и сама понимаешь, насколько это важно в Секторе Фобос. Но я понимаю, что доказательств вины адмирала тоже набирается немало.

– Каких еще доказательств? Только то, что кто-то украл ее подпись? Перестань, это как раз доказывает ее невиновность! Если бы это действительно сделала адмирал, разве она не сумела бы удалить подпись?

– Так подпись и пытались удалить, восстановить ее удалось только через использование технических кодов. Но дело даже не в этом… В зале насчитали одиннадцать тел. Следовательно, кому-то нужно было вырастить одиннадцать клонов так, чтобы об этом никто не узнал. У адмирала были все ресурсы, чтобы не допускать людей в нужную часть медицинского отсека, пока там шла подготовка. Да и потом, установлено, что приказ поступил через командную сеть. Ее тоже взломали?

Мира хотела спорить с ним – и не могла. С одной стороны, она нутром чуяла: Елена Согард не могла такое сотворить, это совершенно на нее не похоже! С другой стороны, для полиции что-то там чующее нутро – не аргумент. Но ведь никто не выигрывает от такой подставы… или нет?

– Может, все дело как раз в том, что ты сказал? – задумалась Мира.

– А конкретней?

– Ты упомянул, что для тебя важно доверять командиру. Это для всех важно! Порядок на стации во многом зависит от авторитета Елены. Что будет, если ее захотят сместить и начнется непонятно что?

– Но кто может ее сместить?

– Да много кто, на самом деле… Иногда заинтересованные высовывают свое рыльце уже после того, как начались беспорядки, а мы не можем этого допустить!

Мира помнила еще и о том, что из-за всех этих сложностей откладывалась разведывательная миссия на соседнюю станцию. Может, это и было целью с самого начала? Кто-то не хотел, чтобы они попали туда и узнали… что-то. С учетом предыдущих тайн, Мира допускала любой вариант.

Она знала, что Рино ей никаких подсказок не даст. Мира ценила то, что он пришел с ней посоветоваться, и знала, что его расстроит ее стремление поговорить с кем-то другим – он ведь без труда догадается, к кому она пошла. Но поступить иначе она не могла.

Ей нужно было срочно узнать мнение Гюрзы. При всех своих недостатках он действительно умен – и он сам преступник. Для Миры и Рино те ничтожные улики, что удалось собрать по этому делу, не имеют смысла, а для него все может быть иначе.

Визиты в медицинский отсек стали уже привычными, там Мира проводила больше времени, чем в своей каюте. У входа, как обычно, дежурила медсестра – к которой со дня пробуждения серийного убийцы присоединился полицейский. Барретты больше не нападали на Гюрзу, но не скрывали, что не доверяют ему, поэтому сторожили единственный выход из отсека.

Хотя, с точки зрения Миры, это было лишним. Куда бы он делся? Он слаб. У него нет никакой одежды. Он постоянно подключен к сканерам, которые взвоют, если он попытается отсоединить датчики от своей кожи. Нет, пока он застрял тут, хотя бы на неделю…

Мира действительно верила в это – ровно до того момента, как вошла в палату. Сканеры продолжали мирно работать – с подрезанными и заново перекрученными проводами, убеждавшими компьютер, что все идет как надо. На полу валялась медицинская рубашка, которую Гюрза называл «меньше, чем ничего». Кровать, подушка, одеяло, всё осталось на месте…

Не было только Гюрзы, который никак не мог покинуть медицинский отсек без разрешения, но, конечно же, давно ушел.

* * *

Сабир считал, что нужно еще подождать. Два дня – это слишком мало, для полноценной проверки требуется хотя бы неделя. Только вот его друзья не желали об этом даже слышать, Дем – из-за научного фанатизма, Шукрия – потому что изоляция четвертого уровня с каждым днем угнетала ее все больше. Ей почему-то казалось, что к открытию ворот могут привести любые сведения. Сабир не спорил с ней, чтобы не расстроить еще больше.

Сам он оценивал стремление руководства творить добро не так высоко. Для тех, кто остался по другую сторону ворот, будет иметь значение не то, что они детально изучили один вид астероидов, а то, что два других продолжают фонить.

Но третий тип действительно два дня не испускал никаких сигналов, с ним можно было работать. Сабир все равно настоял на том, чтобы люди не входили в стеклянный куб. Он запустил туда несколько дронов и тут же вновь изолировал небольшой зал. Он, Дем и Шукрия замерли возле пульта управления и теперь наблюдали за действиями роботов через прозрачную стену.

Они еще на этапе сканирования установили, что астероид только выглядит монолитом. Внутри сразу обнаружились пустоты – и кое-что еще. Нечто, отличавшееся по плотности от основного материала, но при этом как будто… прозрачное? Варианты у Сабира были, однако с ними он не торопился.

Прямо сейчас им предстояло узнать, что кроется внутри, потому что даже возможности сканеров были ограничены. Сабир усилил освещение так, что внутри куба практически не осталось теней. После этого он запустил лазер, казавшийся до смешного тонким, как будто безобидным, но при этом без труда рассекавшим черную поверхность астероида.

Они могли бы произвести рассечение быстро, но Сабир вновь не торопился. Он периодически посматривал на показания сканеров, установленных внутри куба, он готов был все прекратить по первому же тревожному сигналу. Однако ничего особенного не происходило – радиация не вернулась, неопознанное излучение тоже отсутствовало, из астероида не вырвался ядовитый газ, не полезла неведомая тварь… Пока все оставалось под контролем.

Наконец пласт, который они наметили, был отрезан от остального астероида и откатился в сторону. Внутри каменная порода напоминала гигантский улей – пустот оказалось даже больше, чем показало сканирование, они располагались часто, почти на одинаковом расстоянии друг от друга. Людям будто открылась гигантская губка, только каменная… или окаменевшая?

– Посмотри! – Шукрия направила на одно из центральных отверстий синий световой луч. – Там что-то есть, у самого среза! Достань скорее!

– Я работаю над этим, – невозмутимо отозвался Сабир.

Он отвел в сторону лазер и направил к срезу сервисный дрон с манипуляторами разного размера. Такие обычно предназначались для ремонта сложной техники, но и с изучением неизвестного объекта он мог справиться неплохо.

Сабир уже видел то, что привлекло внимание Шукрии. Различал в основном по блеску, даже в ярком освещении рассмотреть странный предмет почему-то не получалось. Но Сабир, в отличие от своих спутников, не спешил, не поддавался любопытству – он, увлеченный работой, этого любопытства даже не чувствовал, он просто четко знал, что нужно делать.

Подцепить предмет оказалось не так просто, щупы не могли его удержать. А вот клейкая поверхность справилась, и дрон наконец извлек то, что таилось внутри астероида. Открытие оказалось по меньшей мере неожиданным…

– Господи! – выдохнула Шукрия, не сводя глаз с находки.

– Это то, что я думаю? – пораженно прошептал Дем.

– Сканеры считают, что ты, скорее всего, прав, – ответил Сабир.

Компьютер не смог окончательно распознать находку, однако с вероятностью девяносто процентов указывал, что перед ними алмаз. Да еще какой! Камень не был огранен – но уже сиял так, как не могли мечтать земные бриллианты. Он оказался идеально прозрачным, настолько, что его сложно было рассмотреть, даже когда Сабир заставил дрон приблизиться к стене. Это был самый совершенный камень из всех, которые инженеру доводилось видеть, да еще и крупный – с грецкий орех размером, не меньше.

– Это одно из тех уплотнений, которые мы видели на снимках сканера, – определила Шукрия.

– Да, скорее всего, так.

– И все эти уплотнения были однородными… Ты понимаешь, что все это значит?!

Для Шукрии это означало, что они только что нашли ящик с сокровищами. Да и Дем, судя по радостной ухмылке, разделял ее мнение. Отчасти они были правы: сканер показывал, что астероид хранит в себе несколько сотен таких алмазов. И это только один, а ведь даже в ангаре астероидов такого типа сейчас два! Похоже, кое-кто в уме уже занялся подсчетами и дележкой будущих богатств.

А вот Сабир радоваться не спешил, и не только потому, что в Секторе Фобос нет толку ни от алмазов, ни от денег. Он думал совсем о другом.

Шукрия заметила это первой:

– Ты чего такой кислый? Это же здорово, посмотри, какое чудо!

– Это не чудо. Это проблема.

– Как ты умудряешься найти проблему даже в красоте?

– Мы прибыли в Сектор Фобос не для того, чтобы любоваться красотой, – напомнил Сабир. – Начнем с того, что сканер выявил внутри этого астероида несколько отличающихся от основной материи веществ. Мы не можем исключать, что в прошлом тут была органика.

– Но сейчас-то ее в любом случае нет! – заметил Дем.

– Согласно земным сканерам. Которые настроены на земные показатели. Но дело даже не в этом… Хорошо, не будем пока обсуждать то, чего мы не знаем, поговорим о том, что нам известно наверняка. Могли ли алмазы появиться на астероиде?

– Мы этого не знаем наверняка, даже в пределах исследованного космоса сохраняется вероятность…

– Могли или нет? – настойчиво перебил его Сабир.

– Скорее всего, нет, – проворчал Дем.

– Ну и что? – удивилась Шукрия. – Что с того, что на астероид их занесло откуда-то еще?

– Дело не в том, что их занесло, а в том, что это не астероид. Мы с самого начала использовали это название очень условно, но теперь держаться за него нет смысла. Перед нами, похоже, осколки какого-то крупного космического объекта – и мы понятия не имеем, как он был уничтожен и что еще скрывается у него внутри.

* * *

Рино де Бернарди терпеть не мог тайные собрания. Даже больше, чем работу руководителем – хотя обычно одно тянуло за собой другое. Ему куда ближе была честная правда полета через пустоту. Да, ты в опасности, ты рискуешь жизнью – но ты свободен! Ты паришь, а не копошишься в куче гнилья, выискивая место потеплее да объедок повкуснее. И плевать Рино было на звания, награды и деньги.

Так что, если бы его позвали на тайное собрание на Земле, он уверенно ушел бы, хлопнув дверью, он такое пару раз проделывал. Но в Секторе Фобос даже Рино пришлось принять новые правила: тут знания ценились не меньше, чем смелость. За секунду до того, как послать приглашавшего его на встречу Альберта Личека подальше, пилот заметил, что в списке нет Миры, и поспешно закрыл рот.

Получается, интриги уже начались… И большой вопрос, почему не позвали Миру – равную по должности Рино! Из-за ее дружбы с маньяком? Тогда еще ладно, а если по другой причине? Так что Рино, пусть и неохотно, согласился на мышиную возню.

Встреча проходила не в зале собраний – и не только среди механиков. Рино в последний момент прислали технические координаты комнаты отдыха в зоне гостевых кают. Этой зоной сейчас не пользовались, зайти туда случайно никто не мог… С этого момента собрание интересовало Рино куда больше.

Список приглашенных и правда оказался ограниченным. Пришел Альберт Личек, притащил с собой Рино и Живана Савича, но напрочь проигнорировал Миру, уже не раз спасавшую станцию, и того толстяка, Хьюго, которого Рино про себя называл Хрюго. Пришла Кети Сабаури из медицинского отсека, которой не полагалось тут быть, потому что она не из руководства и вообще заключенная, а вот ее начальника не было. Пришла распорядительница жилого сектора, с которой Рино предпочитал лишний раз не пересекаться, эта тетка его напрягала. Дальше, у стены, маячили еще несколько второстепенных персонажей – не главы отделов, но часто их заместители, это уже много.

Тут уже проще сказать, кто не появился! И важнее, потому что не было представителей высшего руководства и не было никого из полиции. Это еще как понимать? Барретты побрезговали или кто-то решил действовать за их спиной? И где большие боссы?

Ответ на последний вопрос появился раньше, чем ожидал Рино: в зал шагнул Овуор Окомо. Вице-адмирал демонстративно запер за собой дверь, давая понять, что никого больше ждать не нужно.

– Благодарю, что явились так быстро, – привычно невозмутимым тоном сообщил Овуор. – Именно я позвал вас сюда. Ни адмирал Согард, ни Лилли Хетланд не знают об этой встрече.

– Хорошенькое начало! – нервно улыбнулся Личек. – Мятежом каким-то повеяло!

Он рассмеялся, негромко и натужно, но этот смех никто не поддержал. Все взгляды были устремлены только на Овуора.

– Это не мятеж, – покачал головой вице-адмирал. – Но – да, мы должны поговорить о возможном ограничении власти Елены Согард.

– На основании? – равнодушно осведомился управляющий фермами, которого вообще непонятно зачем сюда пригласили…

Или понятно? Рино не любил интриги, однако это не значит, что он не был способен их истолковать. Овуор поступил умно: он знал, что никто не решится на нечто столь серьезное, как оспаривание власти адмирала, сразу. Но он собрал здесь представителей всех отделов, чтобы выяснить, какие настроения сейчас на станции. Что же до их должностей… Здесь не было никого, кто обладал бы властью арестовать Овуора за сами разговоры о мятеже. Это объясняло и отсутствие Барреттов: Отто не питал особой любви к Елене Согард, но власть он забрал бы только себе, ни с кем из заместителей он бы объясняться не стал, а это не устраивало как раз вице-адмирала.

Правда, несколько странно дела обстояли с медиками… Но там отдел небольшой, а Петер Луйе неплохо общается и с Отто Барреттом, и с Еленой Согард, он мог бы рассказать им о собрании…

Проклятые интриги.

– Основания есть, поверьте мне, – заявил Овуор. – Я всегда уважал Елену Согард – я слышал о ней до того, как познакомился с ней лично. Я признаю, что ее достижения действительно впечатляют. Но мы живем не в прошлом, а в настоящем – том, где с ней творится нечто странное.

– Вы про ту историю с подписью? – уточнил Личек.

– Не только – хотя даже история с подписью подводит нас к двум серьезным преступлениям. Но дело не только в этом, я вижу, что после того рискованного перехода адмирал изменилась. Она стала рассеянной, быстрее устает, больше времени проводит в одиночестве. Это то, что я знаю наверняка, а есть еще предположения, которые всё усложняют.

– Например? – уточнил Рино, надеясь, что голос прозвучал не слишком раздраженно.

– Галлюцинации – звуковые, визуальные или все сразу. Я вижу, как капитан иногда следит взглядом за тем, чего нет. Иногда она переспрашивала о чем-то после того, как мы долгое время оставались в полной тишине.

– Это может подтвердить кто-то, кроме вас? – нахмурилась Киана Бокео. Рино только сейчас заметил, что она тоже здесь. – Первый заместитель Лилли Хетланд, например?

– Я не думаю, что Лилли в данной ситуации способна остаться объективной, – покачал головой Овуор. – Адмирал ей симпатична, в принципе, их можно назвать подругами. Поэтому Лилли будет толковать любую спорную ситуацию в пользу адмирала. Для меня же на первом месте остается благополучие экипажа.

– Возможно, адмирал просто устала, – отмахнулась распорядительница жилого сектора. – Со всеми бывает!

– Или это может быть астрофобия, – встряла Кети Сабаури. – То, что вы описали, похоже на некоторые ее симптомы…

– Но атак с птичьим криком больше не было, – напомнил Рино.

– Ну и что? Мы слишком мало знаем об этой болезни, чтобы вводить такие ограничения!

– Вот именно, мы слишком мало знаем, – проворчал фермер.

– С этим я согласен, – кивнул Овуор. – Поэтому прямо сейчас я не ожидаю ни от кого из собравшихся каких-либо действий. Я просто хочу, чтобы вы правильно понимали ситуацию. Возможно, адмирал действительно устала, и все наладится само собой. Но если нет… остается вероятность, что мне понадобится ваша поддержка, это не должно стать громом среди ясного неба. Нашу сегодняшнюю встречу я прошу сохранить в тайне от адмирала в любом случае.

Все покивали – и Рино тоже покивал. Личеку, внимательно наблюдавшему за ним, этого хватило. Пухлый прекрасно знал, как много для пилота значит обещание… В принципе, Рино мог зацепиться за то, что обещаний он как раз не давал, а кивок можно трактовать по-разному. Но такие уловки он считал для себя унизительными – он кто, летчик или торгаш?

Он действительно не собирался бежать к Елене Согард с докладом, изображать хорошего мальчика, который просто хочет выслужиться. А еще он понимал, почему сюда не позвали Миру: о том, что она на особом счету у адмирала, в руководстве знали все.

Поэтому именно к Мире Рино и отправился.

* * *

Лейс понятия не имел, зачем снова пришел сюда. Зарекался ведь являться на работу! И не являлся, днем он держался подальше от этого места, ожидая, когда же Сабир свяжется с ним и засыплет упреками.

Однако старший брат будто позабыл о нем. Лейсу позволили заниматься всем, что душе угодно, и он показательно бродил по изолированному участку станции без дела, примыкал к каждой шумной компании, которую встречал, и уже утром был пьян. Он делал все, чтобы быть заметным, раздражающим даже… Если уж Сабир его не увидит, так пусть окружающие бегут жаловаться уважаемому господину Марсаду на то, как ведет себя его родственник!

Раньше так и было бы, но после катастрофы многое изменилось – и продолжало меняться. Люди еще не отчаялись, однако уже держались настороженно, с опаской поглядывали по сторонам, прикидывали, кто станет новым начальством, когда старое свергнут. Лейс уверенно делал ставку на анархию и организованную преступность, таких святош, как Сабир, тут слишком мало для прежнего порядка.

Он и ночь планировал провести весело, искал какую-нибудь веселящую таблетку – но, неожиданно для себя самого, вколол в вену отрезвляющий препарат. Тут же пожалел об этом, однако было поздно: лекарство его душевными терзаниями не интересовалось, оно работало безупречно, и ближайшие два часа Лейс мог бы пить алкоголь, как воду.

А он предпочел еще более странное поведение: он пошел в лабораторию. Он знал, что там никого не будет, Сабир в самом начале установил график работы и отдыха, чтобы люди не выдохлись раньше времени. Сейчас настал черед короткого перерыва… Может, оно и к лучшему? Это давало Лейсу возможность проверить, на какой стадии исследование астероидов, не попадаясь на глаза брату.

Его пропуск по-прежнему работал, это радовало. Лейс не стал раздумывать о том, махнул брат на него рукой или все еще верил, он просто порадовался бонусу, ползать в душных и темных технических коридорах ему надоело. Входя в лабораторию, он приготовился включить свет, но свет уже оказался включен.

А вот это было странно… Нет, центральное освещение не активировали, однако запустили местную подсветку. Как это понимать, ночник для самых пугливых астероидов? Сабир ведь говорил, что нужно экономить энергию! Впрочем, долго гадать о причинах не пришлось: впереди Лейс заметил знакомую фигуру.

Он знал Демира Хафиза несколько лет, но близко с ним не общался – тот был другом брата и наверняка считал Лейса избалованным идиотом. Мнение, впрочем, было почти взаимным: Лейс считал Демира идиотом занудным. Когда стало известно, что Сабир вызвался участвовать в миссии «Слепой Прометей», Хафиз тут же примкнул к нему, как моська какая-то. Хотя уж лучше он, чем стерва – все познается в сравнении.

Сейчас Демир был тут один, он возился с компьютером, установленным возле одного из астероидов – тех, которые блестели. Судя по мрачному выражению лица, сверхурочная работа его не радовала, он пытался ввести какие-то команды, однако система неизменно отвечала красным экраном блокировки.

– Полуночничаешь? – полюбопытствовал Лейс.

Он даже не пытался подкрасться, шагал спокойно, не скрывал свое присутствие – и все равно Демир подпрыгнул так, будто у него малую противопехотную гранату прямо под ухом взорвали. Ученый еще и попытался в этот момент обернуться, не удержал равновесие и начал заваливаться на пол. Кто-нибудь подобрее да потактичнее, тот же Сабир, уже помог бы ему, удержал от падения. А Лейс об этом даже не подумал, так и остался стоять на месте, спрятав руки в карманы.

– Ты напугал меня, – нервно улыбнулся Демир.

– Я вижу. И делаю вывод, что тебе тут быть не положено, обычно ты не такой дерганый.

– Да и тебе тоже! Сколько дней тебя не было, почему ты именно сейчас явился?

– Какая разница? Мне косячить можно, от меня другого не ждут, – напомнил Лейс. – А ты ведь обычно такой же праведный, как мой братец. Ну и что случилось?

– Твой брат как раз и случился. Сабир задерживает работу… Нет, я понимаю его осторожность: мы действительно столкнулись с уникальными объектами! Если бы такие же исследования проводились на Земле, я бы его поддержал. Но тут у нас мало времени – и мало ресурсов. Все исследования, которые возможны, мы провели, Сабир делает ставку на выжидание: мол, угроза может проявиться со временем! Но иногда нужно просто действовать, рисковать…

– А спорить ты не умеешь, потому действуешь и рискуешь тайно, – рассмеялся Лейс.

– Пытаюсь действовать… Сабир подстраховался! Он же по-прежнему числится начальником, он ввел кучу ограничений. Я думал, что смогу провести ряд опытов с образцами прямо там, внутри куба, потому что это можно делать только под защитой…

– Но?

– Но система меня не пускает.

– Он заблокировал лично тебя? По-моему, вы уже не лучшие подружки!

– Он ввел ограничение для всех! Теперь нельзя… – Демир запнулся, задумался, а потом посмотрел на собеседника по-новому, уже с нескрываемым интересом. – Слу-у-ушай… А ведь ты можешь мне помочь!

– Я-то с какой стороны? – удивился Лейс.

– Твой брат ввел ограничение в систему безопасности: любой эксперимент могут проводить только двое полноправных ученых. То есть, чтобы получить защитный костюм, нужно два пропуска, чтобы войти в куб – тоже… Ну и так далее. Ты можешь мне помочь!

– Могу. Но не буду.

– Почему?!

– Да не упало мне торчать тут всю ночь! Я зашел посмотреть, чего вы добились, узнать, что ничего, посмеяться и уйти на вечеринку. Годный план, как по мне.

– Бездарное прожигание жизни, – вздохнул ученый. – Но ты все равно можешь себя ему посвятить. Ты обеспечишь мне доступ к скафандру и на изолированную территорию. Выйти я смогу и без тебя, есть система эвакуации. Так что помоги мне – и вперед! Кстати, это разозлит твоего брата.

– А ты умеешь убеждать!

Лейс делал вид, что ему на все плевать и он рад возможности сотворить очередную пакость, но на душе все равно было неспокойно. Что, если Сабир прав? Может, соваться к этим штукам еще рано, слишком опасно? А с другой стороны, ничего безопасного не осталось, с изоляцией четвертого уровня нужно что-то делать… Лейс не знал, что именно, поэтому заставил себя подыграть Демиру.

Но уходить он все равно не спешил. Он остался рядом с ученым, помог Демиру облачиться в громоздкий защитный костюм. Лейс открыл стеклянный куб своим пропуском, а когда ученый направился внутрь, толкая перед собой тележку со сканерами, инструментами и реактивами, перешел к управляющему компьютеру.

Он ждал подвоха. Лейс неохотно признавал, что во многом уступает своему брату, но уж по-настоящему опасную ситуацию он распознать бы смог! Он вывел на экран основные показатели по защищенной территории, он ждал перемен.

Воображение продолжало играть против него. Оно рисовало покрытые шипами щупальца, вырывающиеся из астероида, как из гигантского яйца, сжимающие Демира, разрывающие на части – так, что обнажаются кости и мышцы рвутся, как тонкая ткань. Лейс снова и снова напоминал себе, что это невозможно, что сканеры обнаружили бы живое существо внутри… Но – вдруг? Что, если оно невидимо для земных технологий? Но оно все равно есть, оно сейчас выскочит, пробьет маску, бросится на лицо Демира, сорвет с черепа кожу и плоть…

– Почему ты еще здесь? – прозвучал из динамика недовольный голос ученого. – Тебя там местные проститутки не заждались?

– Правильно произносится «шлюхи», – назидательно сообщил Лейс. – И да, заждались, так что пусть тебе будет стыдно! Я тут с тобой нянчусь, вынуждая девочек заниматься всякими непотребствами друг с другом.

– Очень смешно. Я же говорил – иди!

– Кто ж тебя подстрахует, если ты облажаешься?

– Точно не ты, – хмыкнул Демир. – Мы оба знаем, что твой максимум – приложить пропуск к считывателю.

– Так, все, понял, в лаборатории остаются только девственники!

Насмехался Лейс по привычке, на самом деле почему-то было не смешно. Он заставил себя уйти, ему казалось, что остаться слишком унизительно. Но тревожное чувство отказывалось отступать, умоляло вернуться, подстраховать – Сабир ведь все-таки не дурак, он не зря ввел требование о проведении экспериментов вдвоем!

Лейс запретил себе такие мысли. Когда Демир вошел в стеклянный куб, никаких изменений в состоянии астероида не было, да и не могло быть, это ведь не живое существо! Демир знал, что делает, он в защитном костюме, который выдержит, пожалуй, даже ядерный взрыв. Компьютер следит за жизненными показателями, все обязательно будет хорошо! Тревожась о нем, Лейс просто выставляет себя посмешищем, пытающимся угодить старшему брату.

Мысли о том, что Сабир сочтет себя победителем, привычно подхлестнули, помогли перезагрузиться. Лейс припомнил, где сейчас гремит самая шумная вечеринка, и направился туда.

Вообще-то, веселиться в таких обстоятельствах не полагалось никому, но тех, кто отказался от работы в пользу нового ритма жизни, становилось все больше. Потому что это очень удобно – никогда не трезветь и позволить другим разбираться с проблемой.

Сегодня они заняли один из больших залов, убрали часть оборудования, чтобы обеспечить побольше места. Под потолком привинтили колонки, и теперь музыка, бездумная, бессмысленная, ревела так, что дрожали оставшиеся трубы. В воздухе висел дым, ради которого наверняка скрутили пожарную сигнализацию. Он был настолько густым, что дурманил сам по себе, обвивал кольцами, как ядовитая змея. Но Лейсу такого было маловато, он нашел в хихикающей, шатающейся толпе Эли Бланчарда, привычно расслабленного, рассматривающего мир ненормально блестящими глазами.

Эли всегда был одурманен – и всегда сохранял деловую хватку. Лейс подозревал, что, если торговец однажды протрезвеет, он превратится в совершенно другого человека, не имеющего ни малейшего понятия о том, как он жил последние двадцать лет.

Разговор у них был короткий… да не было, по сути, разговора. Эли задал лишь привычный вопрос:

– За оплату или за услугу?

– За оплату, – отозвался Лейс, доставая из кармана кислородную маску. Оставаться в долгу у торговца он не собирался, а забыться хотел.

Эли оценил маску в три белые таблетки, четыре черных и бесплатную выпивку на всю ночь. Белая таблетка помогла расслабиться, две черные обеспечили Лейсу девушку – настоящую, живую, не андроида какого-нибудь! Он понятия не имел, как ее зовут, да это было и не важно. Она стала тем, чего он так давно искал: забвением.

Девушка сама нашла для них укромный уголок: небольшую нишу между трубами, завешенную какими-то тряпками. Видно, не первый раз отрабатывала развлечения на вечеринке у Эли! Лейсу было все равно. Прижимаясь губами к шее девушки, он чувствовал ее пульс, обжигающий жар кожи. Синтетический запах цветов переплетался с горьковатым запахом пота. Девушка была настоящим моментом, примитивным, пронизывающим удовольствием, которое делает неважным все остальное – и разум, и совесть, и долг…

В момент, когда Лейс не удержался, вскрикнул, чувствуя полыхнувшее внутри электрическое удовольствие, ему показалось, что где-то совсем близко громко, будто судорожно звенит коммуникатор. Но это больше не имело значения.

* * *

Демир Хафиз чувствовал: он один понимает, какое чудо перед ними оказалось. Сабир воспринимает все как техник какой-то, он настроен на результат и не забывает о безопасности… И это хорошо, но порой осторожность слишком сильно задерживает прогресс. Шукрия и вовсе напугана, она хочет выслужиться перед начальством, чтобы блокировку четвертого уровня поскорее сняли, а в таком настроении лучше и вовсе не браться за научную работу.

Демир же сохранил ясность мышления, он первым заподозрил: им всем досталось чудо. Именно с научной точки зрения – хотя слово «чудо» вроде как неприменимо в науке. Ничего, Демир позволил себе эту маленькую слабость, ведь работу он все равно не прекращал.

Его коллеги в большинстве своем сосредоточились на том, что кристаллы, покрывающие астероид, – не живое существо. И только Демир поставил перед сканером другую задачу: определить, мертвы ли они. Тут компьютер раз за разом давал сбой. Он не просто не мог полностью отрицать, что в странной субстанции точно нет жизни, он не определял, органика это по происхождению или нет.

Кристаллы оставались абсолютно неопознанным веществом – а значит, абсолютно новым! Такое нужно исследовать в специальной лаборатории, оснащенной подходящим оборудованием. А что было в наскоро переделанном ангаре? Да в основном сервисные дроны, которые для таких сложных задач подходят плохо. В этом свете стратегия выжидания, выбранная Сабиром, смотрелась еще комичней. Чего он ждет? Что эти железяки сами эволюционируют до совершенных компьютеров?

Демир допускать такую же ошибку не собирался. Он подозревал, что у него уйдет несколько ночей, чтобы вскрыть защиту, установленную начальником. Но тут ему удачно подвернулся Лейс, который был бесполезен во всем, кроме обладания допуском нужного уровня, и это упростило ситуацию.

Теперь Демир не замечал ничего – ни времени, ни окружения. Он, даже увлеченный, действовал осторожно, но и это не помешало ему получить первые результаты, гораздо большие, чем исследования компьютера. Кристаллы реагировали! Некоторые вещества были способны их уничтожить, как и экстремальные температуры. Но потом те образцы, с которыми он работал, восстанавливались – даже будучи отделенными от астероида. Получается, астероид им не нужен? А что тогда нужно?

К тому же кристаллы не были однородными. Одни все-таки разрушались в условиях, которые задавал Демир. Другие эти же условия выдерживали, да еще и увеличивались. Но ситуация не выходила из-под контроля, даже близка к этому не была, и он продолжал работу.

Сканер показывал, что кристаллы находятся не только на поверхности астероида, они проросли в него, заполнили пустоту в пористой породе. Теперь Демиру отчаянно хотелось узнать, чем они отличаются от внешних. Судя по показаниям компьютера, именно они, внутренние, дольше всего хранили неизвестное излучение.

Но чтобы исследовать их, сначала требовалось их достать. В полноценной лаборатории Демир поручил бы это дронам, но тут правильно настроенных не было. Пришлось действовать самому – браться за пилу, обычно использовавшуюся для совсем других целей. Нет, Демиру было не впервой адаптировать ремонтные инструменты для научных нужд. Но обычно он поручал исполнение приказов ассистентам, ученые не должны тратить на такое силы!

Теперь же пришлось заниматься этим самому, потому что Лейс давно смылся, да и вряд ли этот пацан выполнил бы поручение. Ничего, все справляются… насколько сложно это вообще может быть?

Принцип действия и правда оказался нехитрым, подвели обстоятельства. Защитный костюм не обладал никакими усилителями, он сам был тяжелым и сковывал движения человека, находящегося внутри. Да и Демир не был самым тренированным из обитателей станции, обычно это его не волновало, он считал себя человеком ума, не мускулов. А вот сейчас привело к проблеме…

Он даже не заметил, как это произошло, его предупредил компьютер: на небольшом экране, закрепленном возле лицевого щитка, всплыло оповещение о разгерметизации. Целостность защитного костюма была нарушена, а Демир даже не заметил, как и когда это произошло! Он еще и разглядеть сам себя нормально не мог, он чувствовал себя заключенным в громоздкий кокон. Все же в порядке, костюм целый, это просто ошибка системы! Или нет?

Он все-таки нашел разрыв. Ничтожный, смешной даже – сантиметра два, не более. Похоже, он задел рукавом острое лезвие пилы, когда готовил инструмент к работе. Демир поспешно оторвал от изоляционной ленты кусок подходящего размера и заклеил прорыв. Компьютер тут же угомонился, его вполне устраивало то, что целостность восстановлена, и не важно, как.

Демиру прийти в себя оказалось чуть сложнее. Сердце колотилось бешено, быстро, словно намеренно билось в ребра, чтобы уйти, уйти подальше. Воздуха не хватало, и Демир дышал часто, глубоко. Он понимал, что объективных причин для этого нет, поиск и решение проблемы не так уж его утомили. Но подавить стресс было непросто, и ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

Ничего страшного не случилось. Это главное. Лабораторный костюм провел максимальную диагностику, на какую был способен, и не выявил не то что проблем – намека на них. Демир разрезал пилой только костюм, кожу и даже собственную одежду не задел. Пила еще не использовалась для работы с астероидом, лезвие было чистым. В этот момент ученый находился в дальней части защитного куба, образцы лежали на столе, он был на расстоянии нескольких шагов от них. Изоляционная лента полностью восстановила герметичность, все в порядке, можно работать дальше. Демир прекрасно знал: если он выйдет сейчас, обратно без помощи Лейса уже не войдет, а снова обращаться к этому избалованному пацану было даже унизительно.

Он поразмыслил о риске, решил, что все неплохо, и вернулся к работе. Очень скоро она привычно увлекла его, заставила позабыть обо всем вокруг. Демир сначала срезал незначительную часть астероида, близко к поверхности, и убедился, что кристаллы там есть. Да еще какие! Они, защищенные от разрушительного воздействия космоса, казались более прозрачными и яркими, чем скромные осколки песочного цвета, оставшиеся на поверхности. Что же тогда скрывается на глубине, там, где больше пустот?

Демиру хотелось поскорее узнать об этом – и точно так же астероиду не хотелось открывать свои тайны. Работать стало тяжелее, основная порода, сначала легко поддававшаяся лезвию, будто затвердела. Возможно ли такое? Демир даже проверил показания сканеров, но они оставались прежними. Астероид не менялся, а задача все равно усложнялась!

Демиру потребовалось некоторое время, чтобы понять: меняется он. Странно так… Если бы речь шла о ком-то другом, а Демиру предложили разобраться в этом, как в теоретической задаче, он бы сразу сказал – конечно же, все дело в том, что человек начал прилагать меньше усилий! Но теперь, когда он стал тем самым человеком из задачи, все оказалось не так просто.

Он-то знал, что прилагал столько же усилий, сколько и раньше. Значит, ослабли мышцы… Он утомлен? Так скоро? Нет, не должен был, это же несложно! Но как бы он ни спорил сам с собой, реальность была неумолима: он работал все хуже. Мышцы наливались непривычной тяжелой усталостью. Суставы как будто ныли… Уже сейчас, хотя, по идее, нагрузка должна была сказаться гораздо позже! Голова болела, мыслить становилось все труднее. Сердце, лишь недавно успокоившееся после шока, снова разогналось до немыслимой скорости.

Он и не думал, что довел себя до такой паршивой физической формы. Демир разозлился сам на себя и запретил себе отдых. Он завершит эксперимент, нравится это проклятому телу или нет!

Но оказалось, что игры с природой так не работают. Тело не поддалось приказу, оно продолжило замедлять Демира. Внутри, где-то в груди, разгорался болезненный жар. Желудок сжимали спазмы, как при отравлении, хотя позывов к испражнению не было. Температура определенно поднялась. Все это Демир старался отмечать с хладнокровием ученого, однако получалось плохо. Он не был медиком, но и его знаний хватило, чтобы понять: эти симптомы не сулят ничего хорошего.

Воздух стал болезненно сухим, он колол изнутри. Тоже странно: после долгой работы в костюме воздух становится скорее влажным, это давняя проблема, известная всем ученым, не опасная, но неприятная. Однако сейчас Демиру казалось, что он попал в горячую пустыню и песок уже забивает легкие. Кашлять хотелось все сильнее, пришлось отложить пилу, потому что иначе все могло закончиться очень плохо.

Демир все-таки позволил себе этот кашель, надеясь, что в горло просто попала какая-то соринка, если избавиться от нее, сразу станет легче!

Но легче не стало. Кашель напоминал пламя, расползающееся по горючему: когда все началось, процесс не остановить. Боль в легких и зуд в горле не ослабевали, они нарастали. Демир уже не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Приступы сгибали его пополам, он прижимал руки к груди, скорее инстинктивно, просто чтобы делать что-то в ситуации, когда ничего сделать нельзя.

Он надеялся на паузу – и получил ее, ценой, которую ему совсем не хотелось платить. Откуда-то изнутри вырвался поток горячей жидкости, скользнул по горлу, унимая зуд, выплеснулся изо рта. Если бы Демир был в обычной одежде, жидкость пролилась бы на пол, теперь же она залила лицевой щиток, и яркий свет лабораторных ламп позволил ученому разглядеть, что это густая вишневая кровь.

Он больше не собирался размышлять, что происходит и почему, он поддавался панике. Демир чувствовал, как подступает новый приступ кашля, он знал, что болен. Ему срочно нужна была помощь, сейчас же!

Он запустил на коммуникаторе вызов личного номера Сабира Марсада и… не получил ответа. Начальник не то что не снимал трубку, компьютер показывал, что его коммуникатор отключен. Кажется, Сабир говорил о чем-то таком… Это все Шукрия, она просила его не использовать канал связи хотя бы ночью, в недолгие часы отдыха. Но Сабир говорил, что связаться с ним можно в любое время по каналу экстренной связи, он всегда был осторожен, он бы не отрезал себя от мира в такой опасный период!

Беда заключалась в том, что Демир не мог вспомнить, как запускать экстренную связь. Он знал, конечно же, знал, все знали! Но боль и страх сыграли с ним злую шутку, лишили его возможности мыслить здраво. Так иногда бывает: ты забываешь самое простое, и оно ускользает, упрекать себя бесполезно… Даже какой-нибудь полуадекватный Лейс уже вспомнил бы, а у него, блестящего ученого, ничего не получалось!

Так, стоп… Лейс! Есть ведь еще Лейс, малолетка наверняка не спит. Да, он не поможет, но даже ему хватит ума разбудить Сабира и рассказать правду. Нужно связаться с ним! Демир попытался и даже получил подтверждение, что сигнал пошел.

А ответа все равно не было. Лейс, в отличие от своего брата, ничего не отключал, он просто не реагировал на вызов. Должно быть, уже обкуренный, с какой-нибудь шлюхой, смотрит на экран, тупо хихикает, думая, что это очередная мелкая гадость… А время истекает, безжалостно истекает!

Демир больше не мог ждать, да и надеяться на чужую помощь не имел права. Он сам это начал – сам и спасет себя! Из-за крови, заливающей щиток, он ослеп, боль и жар делали его слабым, но он упрямо отказывался признавать, что это конец. Не может быть, не так, не с ним!

Он рванулся к выходу, надеясь попасть на свободу и просто бежать к людям, нашел дверь наощупь, кое-как, рванул рычаг эвакуации… Провал, снова провал. Снаружи наверняка был звук, но Демир его не услышал. Он получил лишь сообщение от компьютера на внутренний экран: выход запрещен. Карантин. У объекта слишком быстрые и критические изменения жизненных показателей, опасность для станции велика.

Наверно, это было правдой, но Демир не желал сдаваться. Плевать ему на станцию, полную уголовников, он должен спастись! Спорить с компьютером было бесполезно, оставалось лишь взломать машину. У Демира были на такое все шансы, но точно не в громоздком защитном костюме. Сначала нужно избавиться от этого нелепого кокона, вернуть себе свободу движения, а заодно и хотя бы приглушить жар, сжигающий его изнутри. Тогда можно и спастись!

Снимать костюм в одиночку всегда тяжело. Делать это, когда тело пылает непривычной, одурманивающей болью – тяжело вдвойне. Однако Демир очень хотел жить, он заставил себя вспомнить нужные движения, он расстегнул замки и потянул тяжелую ткань вниз, он справился!..

Защитный костюм сошел вместе с кожей.

* * *

Мое мнение таково: большинство кочевников дебилы, поэтому и организм у них по большей части дебильный. Мнение предлагаю считать научным, потому что другое все равно никто не предложит – побоятся.

Нет, в случае Сатурио Барретта природу было за что благодарить: он протянул достаточно долго, чтобы дождаться помощи. Да я и сам, помню, удивился, что он не отбросил копыта сразу… Тогда у меня не было времени разбираться, значительная часть моей энергии уходила на то, чтобы дышать и не захлебываться кровью, я только и успел, что подкинуть Сатурио кочевникам. Решил: займусь этим позже, если сам доживу.

Теперь «позже» наступило. Я изучал отчеты, составленные за прошедшие месяцы медицинским отделом, и моя уверенность в генетической дебильности кочевников только крепла. Вот на кой, спрашивается, его организм перегнал на место прокола костные ткани? Защититься хотел? Поздравляю, защитился: теперь ко всем прочим проблемам добавилась еще и костная бляшка прямо внутри черепа, а как бонус – накопление жидкости со всеми вытекающими последствиями… М-да, двусмысленно прозвучало. Медики уже два раза сцеживали жидкость, чтобы снизить давление. Почему не убрали дурацкую бляшку – не знаю. Наверно, побоялись в процессе убить Сатурио и обеспечить себе долгую и мучительную гибель от рук Барреттов, которые славились чем угодно, но не сдержанностью.

А меня они уже ненавидят, мне терять нечего, так что я готов рискнуть. Мне требовалось избавить Сатурио от того не слишком приятного аксессуара, который слепило его тело, и устранить действие яда. Понятия не имею, получится ли, с кочевниками я так еще не работал. Но если не получится, плакать не буду, буду просто лучше прятаться. Ну, или убью всех Барреттов, если других вариантов не останется. Но все по порядку.

Для начала нужно было решить, как именно вернуть мозг Сатурио к прежнему, и без того незавидному размеру. Вариантов у меня два: операция или химическое растворение. Операция вроде как безопасней, однако она требует сложного оборудования и опытных ассистентов. Все это на «Виа Феррате» есть, просто тогда мне придется выбраться из укрытия и снова общаться с окружающими, а я только-только удачно сбежал от них.

Значит, придется рискнуть, но не собой, так что не страшно. Сначала Сатурио получит еще больше яда, на этот раз представленного растворяющим токсином. В идеале, правильно рассчитанная доза просто разложит костное новообразование… или превратит мозг в желе, но это уже не в идеале. Организм Сатурио это вряд ли оценит и отреагирует чем угодно – хоть инфарктом, хоть инсультом, хоть сепсисом… Нет, сепсисом вряд ли успеет, но подготовиться лучше ко всему. Мне нужно будет перенастроить оборудование так, чтобы кочевник протянул чуть дольше, и ввести ему противоядие.

Занятные будни серийного убийцы.

Прелесть моего плана в том, что я в любой момент могу удрать, почуяв опасность, и это даже не обязательно убьет пациента. Недостаток – нужна долгая и тщательная подготовка. Ею я и был занят, когда ко мне пришла Мира.

Я сам позволил ей меня найти. Последние дни получились загруженными: сначала я искал подходящую лабораторию, где меня не побеспокоят, потом собирал по станции нужные ингредиенты. На то, чтобы следить, что еще успели испортить окружающие, меня уже не хватило, поэтому я позволил Мире отыскать меня – мне нужны были новости. Не могу сказать, что я полностью доверяю Мире из-за всего, что она для меня сделала. Понятно, что у нее свои интересы: охраняла, пока я могу быть полезен, и сдаст, когда полезным быть перестану. И все же она нравится мне чуть больше, чем другие, пока что я готов довольствоваться этим.

Для приготовления необходимых мне препаратов я использовал закуток, который при проектировании станции считался вспомогательным складом. Поэтому условия были те еще: ограниченное освещение, никакой вытяжки, недостаток пространства. Но хватило места для установки рабочего стола, переносной лампы, центрифуги… Словом, всего, что мне требовалось прямо сейчас.

Когда пришла Мира, я как раз заканчивал работу и не хотел отвлекаться. Она осталась у входа, прислонилась к двери спиной, скрестила руки на груди и некоторое время наблюдала за мной. Она не выказывала никакого триумфа по поводу того, что нашла меня. Видно, сообразила: случайно это не произошло бы, я ее, по сути, вызвал.

– Как ты это делаешь? – наконец спросила она.

Похоже, за недели моей комы она забыла: я не отвечаю на вопросы, которые можно трактовать двояко. Так что в воспитательных целях я промолчал.

Она быстро сообразила, что к чему, и уточнила:

– Как ты умудряешься так работать? Ты когда-нибудь замечал, что двигаешься без единой паузы? Ты заканчиваешь наливать что-то в одну склянку, тут же берешь другую, включаешь вон ту машинку, отмеряешь… Ты не перепроверяешь и не задумываешься, как будто ты уже репетировал то, что делаешь сейчас!

Надо же… Я думал, она задаст очередной пропитанный праведным гневом вопрос о том, как я игнорирую мораль и нравственность. Или как я убегаю, даже если это не нужно. Я не догадывался, что ее заинтересует нечто подобное – хотя бы потому, что я раньше сам за собой такого не замечал.

В качестве награды за умение меня удивить я все-таки ответил:

– Я предпочитаю сначала думать, потом делать. При таком раскладе лишние движения уже не требуются, равно как и паузы.

– Если бы это было просто, все бы так делали!

Я осторожно упаковал в защитный чехол шприц, полный самого опасного токсина на этой станции. Подозреваю: если эта штука прольется, она растворит стандартный металл. Хотя это было бы расточительством, растворять металл можно куда более дешевыми веществами.

– Опять не отвечаешь, – вздохнула Мира. – Ну и ладно. Зачем позвал?

Она все-таки поняла это «внезапное обнаружение» правильно. Хорошо, плюс один балл в ее пользу.

– Что происходит на станции? – поинтересовался я, пытаясь найти в заблаговременно украденных медицинских отчетах нынешний вес Сатурио. – Основные события.

– Про вторую станцию ты уже слышал?

– Слышал излишне эмоциональные трактования, не понимаю суть.

– Суть там никто не понимает. Мы случайно наткнулись на другую космическую станцию… Мобильную, хотя «Виа Феррата» считалась первой, запущенной в «Сектор Фобос», в экспедиции Нерии-Рузанова станций точно не было, только корабли. Сначала мы решили, что это такая же модель, как наша, мы будто сами себя увидели! Но более тщательный осмотр показал, что модель перед нами все-таки попроще и постарше.

Ну надо же… Некоторое время я не подозревал, почему адмирал Согард не хочет давать мне доступ к засекреченным архивам. Теперь я начинал догадываться об этом.

– Станция получила серьезные повреждения, но ее осознанно удерживают на одном месте маневренными двигателями, – продолжила Мира. – Центральный компьютер изначально не был на такое настроен, следовательно, там остались люди. Но связаться с ними не удалось.

– Возможно, причина та же, что и с «Марией Яниссар».

– Точно нет: внутри есть жизнь, причем в немалом количестве. И жизнь эта достаточно разумна, чтобы поддерживать станцию в рабочем состоянии. Они как минимум звездные панели для захвата энергии выставляют! Но до использования рации эта разумная жизнь уже не додумалась.

Или просто не хочет общаться с нами. Понимаю и не осуждаю.

– Какие планы? – уточнил я.

– Сначала мы сосредоточились только на технических средствах изучения станции. Но это дало не так уж много, и тут мнения разделились. Кто-то считает, что нужно лететь дальше, кто-то – что мы должны послать туда разведывательную группу. Адмирал поддерживает второй вариант, и, подозреваю, тебя в эту группу включили по умолчанию. Подыграешь?

– Да.

– Серьезно? – удивилась Мира. – Я думала, ты торговаться начнешь…

– Не в этот раз. Я понимаю, почему адмирал выбрала это решение. Станция, пусть даже ранней модели, обладала защитными ресурсами, близкими к нашим. Мы должны знать, почему они ее не спасли и к чему нам готовиться. Срок отправления уже определен?

– Твой побег планирование не облегчил, – укоризненно заметила Мира. – Но дело даже не в этом… Есть еще большая новость номер два: с адмиралом происходит что-то странное.

Она рассказала мне все – от попытки убить меня посредством Барреттов, о которой я и так знал, до того, что ей нашептал Бернарди. Да уж, любопытная ситуация… Маловато данных, чтобы определить ведущих актеров этого спектакля, да и цель не очевидная. В другое время я сразу решил бы, что кто-то пытается сместить адмирала – желающих хватает. Но сейчас наметилось еще и разделение мнений по второй станции. Возможно, Елену Согард атакуют не из-за ее должности как таковой, а из-за ее позиции насчет разведки.

Этим нужно заняться. Я ведь изначально знал, что интриги будут – человеческое общество, даже урезанное до минимума, жить без них не может. Всегда найдутся прирожденные лидеры и те, кому лидером быть хочется, да природа обделила всем, кроме амбиций. Вторые начинают подсиживать первых, отчаянно критиковать, потому что критиковать проще – все допускают ошибки. Они легко находят сторонников, род человеческий с готовностью ведется на жалобы. Изначально эволюция устроила это ради выживания вида, но потом вид использовал этот же принцип, чтобы сам себе наживать проблемы.

Беда тех, кто получает власть через критику и уничтожение истинных лидеров, в том, что они творчески бесплодны. Они лают, пока есть на кого. Но когда власть все-таки попадает в их дрожащие от радости лапки, оказывается, что они не способны и на половину того, чего добились их предшественники. Однако они достаточно умны, чтобы здраво оценивать свои силы, так что предшественников убивают в самом начале пути, и откат к былому порядку уже невозможен.

Изначально я не собирался объяснять все это Мире, но потом решил, что, если я стану на чью-то сторону в конфликте, мне понадобится сильный союзник, и все-таки устроил небольшую лекцию. Мира, надо отдать ей должное, слушала внимательно, но от колкости все же не удержалась:

– Завидное знание природы власти для серийного убийцы!

– Чего только не узнаешь, когда готовишься к убийству губернатора, – равнодушно отозвался я. – Готово.

– Что именно?

– То, что решит проблему с Сатурио Барреттом. Так или иначе.

– Начало было многообещающее, а потом ты привычно все испортил, – проворчала Мира. – Ты уверен, что он не умрет из-за такого лечения?

– Нет. Но это тоже будет решением проблемы.

На сей раз я даже не шутил. Не могу сказать, что мы с Сатурио очень похожи, но что-то общее все-таки есть. И если бы я оказался на его месте и узнал, что полноценная жизнь больше не доступна, я бы предпочел умереть, а не существовать безвольным, загнивающим изнутри овощем.

Ему я подарю выход из тупика. Может, прозвучит странно, но самым серьезным своим противникам мы порой должны не меньше, чем лучшим друзьям. Однако это Мире я объяснять не стал.

– Моя помощь понадобится? – спросила она. – Или тебе просто нужен был личный секретарь?

– Нужен был. Но и медсестра может пригодиться.

Обретенное многообразие ролей Миру не впечатлило, она нахмурилась:

– Может, позовем Кети или кого-нибудь еще?

– Смысла нет. Кети или кто-нибудь еще может в любой момент начать голосить, мне это не нужно. К тому же на этот раз особые навыки не понадобятся. В основном способность подать лекарство в нужный момент и подержать дверь, если кто-то начнет ломиться с другой стороны.

– Если я буду в этом участвовать и Сатурио умрет, Барретты и меня пометят как личного врага.

– Да. Это проблема?

Я наконец посмотрел на нее, и Мира выдержала мой взгляд неожиданно уверенно, насмешливо даже.

– Нет. Как раз для меня это меньшая проблема, чем для тебя.

Что ж, мы оба знали, на что она намекает, но… Я ожидал от нее более трепетного отношения к собственной тайне – раньше оно таким и было! Похоже, Сектор Фобос действительно меняет людей. Хорошо, что мне падать уже некуда.

Идти нужно было ночью, когда следить за состоянием Сатурио оставят только машину… Ну, или должны были оставить, однако наивно было ожидать от старика Отто такой наивности, когда он знает, что я по станции шастаю. Конечно же, он оставил у дверей кочевника – кого-то из младших, я не стал присматриваться, это было не принципиально. Возиться с ним я все равно не собирался, просто мы с Мирой вошли в палату через зону вентиляции – я так из собственной палаты сбежал, очень удобно оказалось. Да, не так удобно, как по техническим коридорам, но жить можно.

Первым делом я установил энергетический блок, потом настроил голографический экран. Трюк нехитрый, но тут слабое умственное развитие кочевников сыграет на моей стороне. Каждый раз, когда нынешний дежурный или его сменщик будут заглядывать внутрь, они увидят неподвижно лежащего в коме старшего брата. Вряд ли они решатся подойти, у них с эмоциями туго. Но если вдруг кому-то приспичит именно этой ночью обнять Сатурио и порыдать у него на груди, толку не будет: энергетический блок сдержит лучше запертой двери. Конечно, с этого момента начнется возня и паника, однако я успею удрать в любом случае.

Покончив с приготовлениями, я перешел к кровати кочевника. Сатурио выглядел болезненным, но похудел он меньше, чем я ожидал, здоровье мутанта все-таки отличная штука, повышающая шансы на успех моего маленького эксперимента.

Я выложил на подставку у кровати два шприца: пневматический с лекарством и самый обычный с токсином. Этот я еле нашел, он изначально предназначался для исследовательских нужд и был сделан из закаленного стекла и укрепленного металла. Словом, игла не расплавится до того, как токсин перейдет в тело Сатурио… надеюсь.

Я подкатил поближе аппарат для сердечно-легочной реанимации, закрепил на голове Сатурио датчики сканера для лучшей картинки. Что ж, врачей я могу похвалить: доклады они составили точно. У Сатурио в голове оказалось на одну кость больше, чем следовало бы, однако новообразование хотя бы не увеличилось, и на том спасибо.

Мира сначала наблюдала за мной молча, потом прошептала:

– Тот, за дверью, точно нас не услышит?

Я не счел нужным отвечать. Она реабилитировалась, поняв молчание правильно, и следующий вопрос задала уже привычным тоном:

– Послушай, ты… ты хочешь его убить?

– Я же здесь, – отвлеченно отозвался я, осматривая место прокола.

Нужно будет ввести иглу точно под таким же углом и на ту же глубину, что и в прошлый раз… В прошлый раз, когда нож, раздробивший мне ребра, вспарывал мое легкое, а Сатурио даже секунду-другую ухмылялся, празднуя победу над самим Гюрзой. Может, все-таки убить сучонка? Ай, ладно, с остальными Барреттами возни еще больше.

Наконец определившись с углом и силой удара, я бесцеремонно вогнал иглу в череп. Мира вздрогнула, я – нет. Это была еще безопасная часть плана, дальше начиналась интрига для всех нас.

Благодаря предельно точному сканеру я мог наблюдать за работой токсина. Большинство жидкостей, включая лекарства, просто брызнули бы обратно, натолкнувшись на кость. Но не токсин, нет… Я видел, как он заполняет собой белую костяную бляшку у стенки черепа – примерно так же выглядит черная краска, расползающаяся по молоку. Только вот токсин не окрашивал – он уничтожал. Пока что только центр новообразования, но вполне эффектно, я видел, как постепенно, неспешно даже образуется пустота.

– Там же ничего нет… – прошептала Мира, и на сей раз голос она понизила инстинктивно, а не пытаясь скрыться от дежурного.

– Да, – кивнул я. – Слухи о том, что мозг кочевников приводит в действие бурундук в колесе, сильно преувеличены.

– Да я не о том! На месте удаленной кости ничего не появляется!

– И не может. Кость плюс токсин равно «ничего», а не «мозг».

– Но как же он будет жить? И если ты сейчас пошутишь про «так же, как все», клянусь, я тебя придушу!

Вид у нее был такой, будто она и правда готовилась на меня наброситься, поэтому я позволил идеальным вводным для шутки пропасть зря. Я пояснил:

– Там и не могло ничего появиться магическим образом, мозг – слишком сложный орган, чтобы восстановиться после такой травмы по щелчку пальцев. При наиболее благоприятном исходе у Сатурио есть шанс выздороветь. Но в целом, именно эта зона мозга не связана ни с какой сложной деятельностью. Даже если бы обычному человеку ампутировали такой фрагмент мозга из этой зоны, он бы, скорее всего, выжил. Опасность не в отсутствии, а в том, чем его организм заполнит пустоту.

– А если снова костью?

– Вряд ли. То была реакция на яд, его я сейчас нейтрализую.

Я продолжал наблюдать за тем, как токсин разъедает костяную бляшку. Сам процесс Сатурио не вредил – потому что кочевник, вопреки потугам своего организма, в этой штуке и не нуждался. Проблемы начались бы, если бы токсин двинулся дальше, перешел к выжиганию здоровых тканей – тогда мне пришлось бы действовать очень, очень быстро.

Но токсин нейтрализовывал сам себя по мере продвижения через плотную материю. К моменту, когда новообразование было уничтожено, его толком и не осталось, здоровые ткани он не задел. Я поздравил себя с успехом, ввел Сатурио дозу «Цереприла» и приступил к следующему пункту плана.

Пневмошприц мог подавать лекарство одновременно в несколько участков тела, если ввести туда иглы и соединить их трубками с основой. Этим я и занялся, тут тоже требовался тонкий расчет – особенно при работе с крупными артериями и спинным мозгом. Мира, к счастью, под ногами не путалась, просто стояла по другую сторону кровати и смотрела на Сатурио так, будто он внезапно стал главным страдальцем Вселенной. Конечно, очень ведь удобно не помнить, что он сделал со мной! И что именно он это устроил.

Ничего, сейчас будет весело. По крайней мере, мне.

– Приготовься помогать, – предупредил я. – Держи его за плечи и не позволяй свалиться с кровати.

– Да как он свалится, он же явно ослаб после комы, – засомневалась Мира.

Но сомнения не помешали ей сделать то, что я велел, так что я даже глаза закатывать не стал. Я просто задал программу подачи лекарств в нужном мне порядке и наблюдал со стороны.

Первые минут пять не происходило вообще ничего. Точнее, происходило, просто у кочевника внутри, и для нас с Мирой это оставалось неочевидным. Ну а потом началось родео.

Сатурио изогнуло так, будто через его тело пропустили мощнейший разряд электричества. Причем движение это было не добровольное, начались сильные спазмы, сотрясавшие все тело одновременно. Мира, успевшая расслабиться, ничего подобного не ожидала и едва не получила в глаз, но сориентировалась быстро и всем весом навалилась на кочевника, прижимая его к кровати. Думаю, ей было бы легче, если бы я помог, но… Во-первых, кто-то должен следить за монитором с показателями. Во-вторых, не хочу. Мне было дорого то ребро, которое он сломал.

Впрочем, прямо сейчас Сатурио расплатился и за ребро, и за легкое, и за все наши будущие драки, если таковые вдруг состоятся. Его глаза открылись – и почти сразу закатились, смотрелось жутковато, но особо ему навредить не могло. Даже легендарная выносливость кочевников не спасала его от чудовищной боли, через которую проходило его тело. Не знаю, воспринимает эту боль разум или нет, но тело в любом случае будет помнить.

Выглядело кошмарно, однако показатели были лучше, чем я ожидал. Сердце мучилось, но справлялось, в мозгу я пока не заметил кровоизлияний – даже с учетом травмы. Температура поднялась так, что у Сатурио на лысине яичницу можно было приготовить, кожу покрывал слой пота, и все это как раз нормально, так выводятся отравляющие вещества.

Мира здорово испугалась, я видел. Она пыталась одновременно удержать Сатурио и успокоить его, что-то шептала ему на ухо, хотя это было откровенно лишним – даже если он пришел в сознание, ему сейчас не до ее болтовни. Я же наблюдал за происходящим со сдержанным любопытством, я был не уверен, что в мир иной он сегодня не отправится.

Наконец спазмы прекратились, Сатурио обмяк, замер на кровати, тяжело дыша. Показатели на медицинском сканере продолжали меня радовать – как положительный результат радует любого экспериментатора.

– Можешь отойти, – позволил я Мире. – Сейчас побеседуем.

Она отстранилась, ее и саму до сих пор трясло, но это нервы, она не пострадала. И это она еще не видела, что я со своими жертвами творил! Сатурио легко отделался.

Я подошел ближе, пощелкал пальцами у него перед лицом. Как я и ожидал, красные глаза тут же распахнулись, Сатурио уставился на меня загнанным волком.

– Отоспался? Пора заняться делом, – сообщил я. – Имя свое помнишь? Назови.

Он молчал, но испепелял меня взглядом вроде как осознанно. Хотя это выражение лица любого кочевника по умолчанию. Мне нужно было срочно понять, остался ли Сатурио правой рукой своего отца или превратился в очень дорогую охотничью псину.

– Обидно будет, если ты лишился рассудка, – заявил я. – Ведь это преуменьшает ценность моей победы… Мне хотелось, чтобы ты знал: ты на больничной койке – а я на ногах. Ты парализован, а я здоров. Я уничтожу тебя, а твою семью уже не вернуть.

– Что… что ты с ними сделал? – с трудом произнес Сатурио. Голос звучал глухо и хрипло, но после долгой комы так часто бывает.

– Вырезал подчистую, – спокойно ответил я. – А разве я не говорил тебе, что так будет, если ты не откажешься от битвы? Должно быть, к слову не пришлось.

– Мразь, – прошипел кочевник. – Я убью тебя, ты понял?!

Он даже попытался подкрепить слова действием, дернулся, но смотрелось это неубедительно и жалко. Я ведь не соврал ему про то, что он парализован, не сказал только, что это дело временное. Гораздо важнее для меня было то, что выражение его лица больше не напоминало каменного болванчика с колониальной планеты Сару. Сатурио помнил, что у него есть семья, и мысль о том, что близкие люди мертвы, причиняла ему куда большие страдания, чем боль, через которую он только что прошел. Это хорошо: память работает, и он строит причинно-следственные связи.

Я собирался продолжить допрос в том же духе, но не успел: Мира подошла к Сатурио и мягко провела рукой по его лбу, улыбнулась, когда он перевел на нее взгляд.

– Пожалуйста, не слушай его, – сказала она. – Твои близкие живы. Ты действительно проиграл Гюрзе, ты был очень серьезно ранен, много недель провел в коме. Но Гюрза тебя и вылечил, он задает вопросы, чтобы проверить, в каком ты состоянии и что еще нужно сделать. Прошу, отвечай ему.

Женщины и их неуместная добросердечность… Ладно, формально я не запрещал Мире вмешиваться в разговор, так что сам виноват. Я не стал с ней спорить, это было бы слишком унизительно для меня. Я снова обратился к кочевнику:

– Имя?

– Сатурио Барретт, – ответил он. Надо же, прислушался… Или сообразил, что ему выгоднее перекинуть ответственность на Миру, изобразить, будто он делает одолжение ей, чем продолжать сопротивление при том, что у него только голова и работает.

– Возраст?

– Тридцать пять лет по времяисчислению Земли.

– Где ты?

– На станции «Виа Феррата» в Секторе Фобос. По крайней мере, должен быть там.

– Пробелы в памяти есть? – уточнил я, устав от перечисления фактов, которые мне и так известны.

Сатурио задумался, на пару секунд прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня.

– Нет… Или я их не осознаю. Почему ты вылечил меня?

– Хоронить хлопотно, – пожал плечами я. – Да и потом, твои братья и сестры даже глупее тебя. Звучит невероятно, но – факт. Мне проще починить тебя, чем разбираться с ними самостоятельно.

– Я ранил тебя… Точно помню, что ранил!

– Я не обидчивый. И тебе не рекомендую обидчивым быть. Если вместо того, чтобы стать полезным, ты посвятишь свое время попыткам поймать и уж тем более убить меня, я тебя устраню. На этот раз окончательно.

– Какая разница, чего я хочу? Я двинуться не могу! – не выдержал Сатурио.

– А мне и не нужно, чтобы ты сразу же скакал по палате. Нужно, чтобы ты лежал и слушал внимательно. Примерно через час встанешь на ноги, через два сможешь этими ногами пинать свою родню. Кстати, остальные Барретты не знают, что я помог тебе.

– Почему?

– Вероятность твоей смерти была около пятидесяти процентов, а мне не хотелось слушать их завывания по этому поводу, – ответил я. – Теперь уже точно не умрешь. Ближайшую неделю постарайся головой стены не прошибать и не делать резких движений. Этого должно быть достаточно.

Мы провели рядом с ним еще минут десять – нужно было забрать оборудование, не оставить ничего для изучения медикам, фокуснику не полагается раскрывать свои секреты. Сатурио все это время лежал на кровати и молча следил за нами. Мира то и дело поглядывала на него и ободряюще улыбалась. Я видел все это, хотя изображал, что не вижу.

Мы уже собирались уходить, когда он спросил:

– Ты уверен, что не пожалеешь о моем спасении?

Я, кстати, и сам об этом размышлял – еще на этапе подготовки препаратов. Поэтому ответить я смог уверенно и даже честно:

– Нет. В любом случае, это был ценный опыт. Подыскивая лекарство для тебя, я узнал об организме кочевников куда больше, и теперь мне будет не так сложно действительно вырезать всю твою семью, если возникнет необходимость. Ну, я пошел, удачи тебе и скорейшего выздоровления!

* * *

Мертвое тело нашел не Сабир – но Сабир стал первым, кто решился его осмотреть. Техник, который явился в лабораторию раньше всех, незатейливо грохнулся в обморок, увидев, что именно находится теперь в стеклянном кубе. На его удачу, это засекли медицинские сенсоры, установленные в импровизированной лаборатории. Система передала прямое сообщение по экстренной линии начальнику, и Сабир прибежал сюда одновременно с остальными сотрудниками, поднятыми по тревоге.

Эта спешка уже не имела большого значения. Техник не был в опасности, его просто привели в себя. Ну а тому, кто оказался по ту сторону укрепленного стекла, было не помочь, слишком очевидной, несомненной стала его смерть, тут и медицинские сканеры не нужны.

Это было бы страшно в любом случае. Сабиру доводилось видеть всякое, но такое – никогда… На первый взгляд казалось, что угол стеклянного куба заполонили кораллы тошнотворного розовато-белесого оттенка. Только вот у кораллов этих была очень странная форма, вынуждавшая сначала присмотреться, а потом отпрянуть в ужасе. Потому что становилось ясно, что похожие на кристаллы наросты поднялись из человеческого тела, изуродовав его, и из скафандра, теперь покрытого окровавленной кожей изнутри. Кристаллы эти напоминали те, что поблескивали на оставшемся поблизости астероиде, только на человеческой плоти они взошли тоньше и прозрачней.

Хотелось верить, что все произошло быстро, да не получалось. Даже остывший, давно закостеневший труп хранил память о том, что смерть была совсем не легкой. Тело замерло в странной позе, будто человек до последнего извивался, стараясь сбросить разрезающие его на части кристаллы – и не понимая, что невозможно сбросить нечто, растущее изнутри. Его лицо осталось искаженным, с сильно отпавшей челюстью, раздробленными зубами и покрытым алыми кристаллами языком.

В миг, когда Сабир только начал осмотр, глаза покойника вдруг открылись. Это, конечно, вызвало суету и панику среди тех, кто находился по другую сторону стекла. Начались крики, что сканеры ошиблись, человек еще жив, его нужно спасти как можно скорее, кто-то даже попытался открыть дверь, но Сабир воспользовался правом начальника, чтобы заблокировать такую возможность. Он-то видел, что мертвец открыл глаза не добровольно. Просто кристаллы продолжали расти где-то в глубине черепа, и теперь они выталкивали через странно размякшие веки глазные яблоки. Сообразив, что происходит, Шукрия с криком убежала прочь. Сабир ей в этот момент даже завидовал.

Потому что смотреть на такую смерть всегда страшно, но понимать, что она постигла дорогого тебе человека – уже за пределом добра и зла. Дем был настоящим другом, почти братом… лучше, чем братом, если вспомнить, что представляет собой Лейс. Упрямым? Да, но только в научном фанатизме, он никогда не ослушался бы приказа ради корысти или карьерных амбиций. Ему отчаянно хотелось исследовать эту дрянь, Сабир, зная его, сделал все, чтобы оградить его от опасности… но этого оказалось недостаточно.

Он слышал, как кто-то плачет, а кто-то молится. Кто-то при виде изуродованного трупа распрощался с остатками то ли завтрака, то ли ужина, и сервисные дроны старательно убирали это. Сабир хотел бы уйти, закричать… может, даже заплакать. Отец всегда говорил ему, что мужчины не плачут просто так, но плачут, если причина того стоит. А что стоит больше, чем смерть лучшего друга?

Но на такое Сабир не имел права. Смерть Дема – это не какой-то там несчастный случай на работе, это угроза для всей станции, с которой нужно срочно разобраться. Поэтому пока остальные рыдали и колотились от ужаса, Сабир думал, ну а потом раздавал приказы:

– Вышвырните вон из лаборатории второй астероид этого же типа. При первой возможности пошлите дронов на поверхность станции, чтобы убрать все такие астероиды, застрявшие в обшивке.

– Может, и этот убрать? – Ассистент кивнул на куб, не глядя на изуродованные останки Дема.

– Хотелось бы, да нельзя. Никто из нас не может гарантировать, что мы больше не столкнемся с такой дрянью. Раз уж так случилось, нужно извлечь максимум пользы из жертвы лейтенанта Хафиза. Нам нужно определить, как именно он был заражен – очевидно, что он использовал защитный костюм. Также следует понаблюдать, что кристаллы способны сделать с человеческим телом, каким будет их рост, когда он остановится.

– А это не опасно?

– Разумеется, это опасно! – не сдержался Сабир, но тут же заставил себя говорить спокойней. Начальник не имеет права срываться в период кризиса, ему нужно хотя бы изобразить уверенность перед подчиненными. – Поэтому мы сделаем все, чтобы опасность минимизировать. Надстройте еще один уровень защиты, тоже из закаленного стекла – сейчас оно сумело сдержать угрозу. Также наладьте систему скоростного катапультирования именно этого куба при первой же необходимости. Исследование остальных астероидов временно приостановлено, сосредоточимся на этом.

Спокойствие сработало, но оно всегда срабатывает. Люди, сначала приведенные в ужас такой жуткой смертью, цеплялись за собственные обязанности, как за спасательный круг. Они позволили Сабиру думать за них, потому что самим сейчас думать было слишком страшно. Сабир же напомнил себе, что для горя, личного горя человека, который не может даже похоронить друга, еще будет время. Сейчас настал черед действия.

Он был не единственным, кто это понял: когда Шукрия вернулась, она выглядела куда более собранной, хотя по-прежнему болезненно бледной.

– Сможешь мне помочь? – тихо спросил Сабир. Кому-то другому он сразу бы отдал приказ, а ей вот так приказывать не мог.

– Ты же знаешь, всегда к твоим услугам, – улыбнулась Шукрия, нервно убирая за ухо прядь вьющихся волос.

– Мне нужно понять, как он это сделал. Дем был отличным ученым, инженером – но не взломщиком. Я проверил систему, ограничения работают. Он не должен был туда входить, не должен был получить защитный костюм! Получается, у нас в защите брешь?

– Да. Ее зовут Лейс.

– Что? – растерялся Сабир. – При чем тут Лейс?

Шукрия ввела пару команд в личный компьютер и повернула экраном к нему, чтобы Сабир смог рассмотреть компьютерный отчет.

– Я помню, как ты настраивал систему безопасности, – пояснила она. – Я ведь помогала тебе, я знала, что это должно остановить Дема! Так что теперь у меня появились те же вопросы, что и у тебя, я полезла смотреть, как он такое провернул, и нашла… вот это.

Больше она ничего не сказала, но это и не требовалось. Лейс не таился, он использовал собственный пропуск, и компьютер сохранил точное время каждого его действия. Именно он помог Дему разблокировать хранилище костюмов, он открыл замок стеклянного куба. Некоторое время Лейс работал за компьютером, а потом ушел… просто ушел! Оставил Дема одного, хотя все предпринятые Сабиром меры безопасности даже в его тупой головенке должны были пробудить хоть какие-то тревожные мысли!

Сабир давно знал, что брат у него безответственный. Но то, что произошло в лаборатории ночью, выводило чудовищные поступки Лейса на совершенно иной уровень. Да, он не мог знать, чем все закончится – но он обязан был остаться!

– Я понимаю, что ты не захочешь это слышать, а сказать все равно должна, – тихо добавила Шукрия.

– Есть что-то хуже того, что я уже знаю?

– К сожалению… Через несколько часов после входа в куб Дем попытался сделать пару звонков – думаю, это было прямо перед смертью.

– Кому он звонил?

– Двум людям. Первый звонок – тебе, но компьютер зафиксировал отключенную линию.

В душе рядом с болью полыхнула злость. Хотелось напомнить Шукрии, что именно она запретила ему использовать рабочую линию ночью, она настаивала, чтобы он оставался без связи хотя бы на пару часов… Не было смысла бить ее словами, она наверняка все понимала. К тому же, Сабир всех своих подчиненных уведомил, что ответит по экстренной линии в любое время дня и ночи… Хотя Дем мог и забыть, это вполне в его стиле.

Так что упрекать Шукрию Сабир не стал, он спросил:

– Кому был второй звонок?

– Лейсу. На этот раз линия работала, Лейс просто не ответил.

Не ответил, значит… Зная, чем занят Дем. Зная, насколько это опасно. Сабир понимал, что младший брат вряд ли руководствовался злобой – он проявил типичное для себя разгильдяйство. Но он должен был знать, должен был понять…

– Как он мог? – процедил сквозь сжатые зубы Сабир.

– Об этом тебе лучше спросить у него самого.

Шукрия кивнула куда-то за спину Сабира. Надо же, теперь даже до Лейса шум дошел… До одного из последних, но разве могло быть иначе?

Обернувшись, Сабир увидел именно то, что и ожидал увидеть: младший брат был помят после бурной ночи, чуть растерян, он явно еще не знал, что именно произошло, и привычно удерживал на лице наглую улыбку того, кому плевать на правила. Это раздражало всегда, а теперь… Сабир с удивлением обнаружил, что не чувствует того гнева, который полыхал в нем, когда Лейс подверг всех опасности, проигнорировав задание. То, что произошло сегодня, было куда серьезней – и вызывало другие чувства. Гнев вспыхивает и проходит. Но то, что ощутил в этот момент Сабир, пугающе напоминало холодную ненависть, выжигающую в душе все, даже любовь.

Когда брат подошел к нему, он не стал ничего говорить. Он просто перехватил Лейса за волосы и вплотную прижал лицом к стеклу, заставил наклониться – так, чтобы глаза парня были максимально близко к покрытому кровью и кристаллами трупу.

– Посмотри на него, – велел Сабир, и даже его удивило то мертвое равнодушие, которое сквозило теперь в его голосе северным ветром.

Лейс, конечно же, попытался вывернуться, из-за растерянности и гнева он и вперед не смотрел, только косился на старшего брата.

– Пусти меня!

– Смотри! – рявкнул Сабир. Лейс наконец перевел глаза на то, что скрывалось за стеклом, вздрогнул и замер, как испуганный зверек.

– Что… что это такое? – прошептал Лейс.

– Это Демир Хафиз. Запомни это имя. Нужно ведь помнить имя первого человека, которого ты убил.

– Что? Нет! Я не убивал его, когда я ушел из лаборатории, Демир был жив!

– Ты. Его. Убил, – с терпением машины повторил Сабир. – Если ты решишь оценить ситуацию здраво, ты определишь, как именно ты это сделал. Но мне все равно, если честно, поймешь ты это или нет. Правда отныне одна – ты убийца.

– Я не убивал его… Я не хотел!

– Какая разница, хотел ты или нет? Он мертв – и мертв из-за тебя. Ты не ребенок, который не мог предсказать результат своих действий. Пропуск, который ты использовал, чтобы его убить, был выдан тебе как ученому. И он звал тебя перед смертью, он надеялся на твою помощь… Полагаю, ты мог бы его спасти, если бы ответил на тот вызов. Но правду мы никогда уже не узнаем, не так ли?

Лейс, до этого испуганно дрожавший, рванулся чуть ли не с животной яростью. На этот раз Сабир не смог его удержать, младший брат выкрутился, не удержал равновесие, упал на пол. Сначала отполз в сторону, потом вскочил на ноги и бросился прочь из лаборатории. Впервые за долгие годы он казался испуганным и подавленным, а не насмехающимся надо всем миром подростком… Только было уже слишком поздно.

Никакой жалости к нему Сабир не чувствовал. Он ведь пытался уберечь его… Честно, пытался. Если он перед кем и ощущал вину, так это перед их родителями – за то, что не смог воспитать младшего брата нормальным человеком.

Но спасти Лейса уже не получится, это нужно признать. Теперь у Сабира осталась только одна задача: спасти всю станцию.

* * *

Мира до сих пор не определилась, как именно она относится к Елене Согард. С одной стороны, она уважала адмирала – вне всяких сомнений. С другой, Елена не всегда поступала так, как полагается образцовому герою. Она сомневалась, выполнять данное слово или нет, она пренебрегала законом, если требовалось, она на многое закрывала глаза. Понятно, что так на «Виа Феррате» поступали многие. Однако именно в серой зоне очень важно иметь того, кто, может, и не представляет собой идеал, но хотя бы близок к этому.

В последние недели им приходилось пересекаться не так уж часто, поэтому Мира отстранилась от своих размышлений. Теперь же, после всего, что рассказал ей Рино де Бернарди, к ним пришлось вернуться. Понятно, что Елена Согард не идеальна. Так ведь альтернативы еще хуже! Так что Мира почти сразу поняла: она должна помочь.

Она даже пыталась привлечь к этому Гюрзу, он всегда знал, как поступить правильно… Если утруждался поучаствовать. На этот раз не сложилось: он выслушал Миру, бросил на нее один из своих ничего не значащих взглядов и скрылся в металлическом лабиринте станции. В переводе с языка Гюрзы на человеческий это означало, что проблема ему не интересна.

Поэтому Мира решила заняться всем сама. Она направилась к личным апартаментам адмирала вечером, когда смена уже закончилась. Понятно, что Личек все равно об этом узнает – он так и не перестал следить за Мирой. Ну и пусть знает, пусть хоть лопнет от подозрения, – это, кстати, очень желательный исход, – главное, чтобы сейчас не мешал.

Елена по-прежнему была в военной форме. На стук она открыла сразу и без вопросов впустила Миру в свои апартаменты.

– Судя по вашему скорбному виду, лейтенант, вы пришли предупредить меня о заговоре, – усмехнулась Елена.

– Что?.. Да, но… Вы уже знаете?

– Лилли рассказала мне. Кофе будете?

Мира, погруженная в свои мысли, рассеянно кивнула. Большинству обитателей станции ради горячего напитка пришлось бы идти в комнату отдыха или вызывать дрона-доставщика, но в апартаментах адмирала размещался персональный аппарат-бак. Пока Елена настраивала его, Мира старалась вспомнить все, что рассказал ей Рино, до последнего слова.

Когда Елена поставила перед гостьей чашку, Мира избавилась от удивления, она поняла, что смутило ее больше всего:

– Но ведь Лилли Хетланд там не было! Овуор знает, что она на вашей стороне, поэтому не пригласил ее.

– И все равно он ее недооценил. Он был уверен, что собрал только тех, кому я не нравлюсь, и они уж точно не станут болтать, даже если заговор не состоится. Но, как видите, он ошибся уже дважды: с тем, кто рассказал все вам, и с Фредерикой Вейнбаум.

– Распорядительницей жилого сектора?

– Именно. Она и сообщила Лилли о том, что грядет. Лилли, конечно же, побежала ко мне и потребовала ответных действий.

– Заключения Овуора под стражу?

– Она не уточняла, – ответила Елена. – Но ей кажется, что при угрозе мятежа действовать нужно незамедлительно.

– Э… А разве нет?

– Не всегда. Не стоит забывать о том, что нынешние интриги Овуора – не причина, а следствие. Он отреагировал на поступки, которые приписывает мне. Но мы так и не определили, кто на самом деле совершил эти поступки.

– Может, Овуор и совершил, чтобы захватить власть, – предположила Мира.

– Может, но это не единственный вариант. Подскажите, лейтенант, вам известна моя история?

Мира, уже пообещавшая себе держаться на встрече с адмиралом достойно, снова растерялась. Не потому, что смена темы была совсем уж неожиданной – как ни странно. Просто историю она действительно знала… в общих чертах. Кто не знал? Тут примерно как с судом над Гюрзой: ты можешь даже не интересоваться этим, однако общественный резонанс настолько велик, что тебе придется выяснить хоть что-то.

Но если Гюрза был преступником, то Елена Согард стала жертвой.

– Я знаю, что случилось, – кивнула Мира.

– Вы не похожи на человека, который смакует детали чужого горя. Вы читали официальный отчет о деле?

– Отрывок из отчета, опубликованный для общего доступа.

– Тогда вам и правда известно само происшествие. Но то, что случилось, было чем-то большим, чем пункт сводки криминальных новостей…

Мира уже знала, что адмирал все расскажет ей. Не потому, что Елене так уж важно было объяснить все подробности именно Мире. Нет, эта история, похороненная за границами Сектора Фобос, почему-то вернулась и не давала главе станции покоя. Теперь Елена хотела, чтобы все прозвучало вновь – не для Миры, а для того, чтобы сама адмирал воскресила в памяти то, что наверняка мечтала забыть.

Далеко не всем профессиональным военным удается создать семью – просто семью, не говоря уже о счастливой. Это требует времени и это становится уязвимостью. Для тех военных, которые проживают карьерную жизнь в кабинетах, никакой дилеммы не существует. Но Елена Согард была другим человеком, лишенным покоя от рождения. Она этим не тяготилась, она всегда знала, по какой дороге идти.

Однако у судьбы свои планы: тем, кто мечтает о любви, она подбрасывает вечное одиночество, а тем, кто к страстям не тянется, дарует великое чувство. Чаще всего – чтобы отнять, посмеяться, однако никто к такому не готовится. Вот и Елена была крайне удивлена, когда все-таки влюбилась. Причем ее любовь была не пьянящим помешательством, а спокойным, сильным, как ее душа, чувством.

– Он тоже был военным, – равнодушно, будто речь шла не о ее жизни, сказала Елена. – Мы выполняли операцию вместе. После этого сразу же заключили брак. Мы оба знали, что вряд ли проживем долго, но решили проходить этот путь шаг за шагом. Как будет, так будет.

Она не собиралась все бросать, вить гнездо и сидеть там до конца дней, но не хотела Елена и отказываться от будущего. Она осознанно забеременела, перешла на тот период на административную работу. Задержалась на реабилитации после родов месяц, потом снова ринулась в бой, оставив ребенка на попечении тщательно отобранных обоими супругами нянек. Муж был не против, он сам жил так же. В итоге в семье появилось трое детей.

Нельзя сказать, что родители совсем уж отстранились от воспитания наследников. Они старались проводить дома как можно больше времени, иногда вместе, иногда по одному. Они были счастливы – и их дети тоже. Многие пророчили Елене проблемы, когда малыши подрастут и начнут обвинять ее в том, что она их бросила.

Но когда они подросли, их мать получила пятый орден за боевые заслуги и была официально признана Героем Федерации. Они гордились ею и с неожиданно взрослой мудростью принимали тот факт, что мама никогда не будет принадлежать только им.

Елена даже задумывалась о четвертом ребенке, но на боевой операции погиб ее муж: и лучшие из военных ни от чего на самом деле не застрахованы. Она сразу поняла, что второй раз замуж не выйдет и других мужчин в свою жизнь не допустит, не в роли истинного партнера так точно. Потому что Елена никогда не рвалась быть чьей-либо женой, только женой именно этого человека. Если его нет, роль потеряла смысл.

Она все равно не утонула в черном море несчастья. Она продолжала заботиться о детях и не возражала против того, что ни один из них не выбрал военную карьеру. Она не была помешана на династиях, она знала, что у каждого человека есть один-единственный путь, верный только для него.

– Мои сыновья стали врачом и астрофизиком. Моя дочь получила образование биолога, но в итоге решила остаться дома и полностью посвятить себя заботе о детях – у нее их было шесть. Всего у меня одиннадцать внуков… было.

Елена со спокойной радостью наблюдала, как разрастается ее семья. Она старалась попасть на все праздники, которые собирали за одним столом клан, наполняющийся новыми представителями и фамилиями. Она любила и чувствовала, что ее любят в ответ. Она с удовольствием приветствовала прибытие в мир трех правнуков и не чувствовала себя старой. Она знала, что жизнь отмерила ей много, много лет, и готова была двигаться дальше.

Ну а потом все изменилось… все рухнуло. В один день, хотя раньше такое казалось Елене невозможным.

– Это был день моего рождения, – пояснила она. – Мне исполнилось семьдесят лет. Я никогда не считала, что одна цифра чем-то лучше другой. Цифры придумали люди, зачем придавать этому такое большое значение? Но мои дети считали иначе. Они собрали на празднование всех, кто был мне дорог… Моих внуков. Моих правнуков – даже малышку, родившуюся два месяца назад. Трех моих сестер и старшего брата, их семьи. Получилась внушительная толпа, под наш праздник дочь арендовала целый отель. Гости собрались там, а я должна была приехать последней… Я и приехала.

Она прекрасно понимала, сколько врагов нажила за долгие годы карьеры – и сколько получила «по наследству» от покойного мужа. Знала она и то, что ее родные, даже избегая военной карьеры, никогда не будут в безопасности. Елена здраво оценивала риски и сделала все, чтобы обезопасить свою семью. Только этого оказалось недостаточно…

Великолепно подготовленный штат охраны смог бы защитить ее родных от любых преступников, которые хотели бы напасть и выжить после такого. Однако мстить Елене и всему флоту взялись террористы-самоубийцы. Они устроили в отеле, арендованном для праздника, не битву, а массовое убийство.

– Я тоже должна была оказаться там и погибнуть со всеми, – признала она. Ее голос, невозмутимый в иное время, сейчас показался Мире мертвым, звучащим с того света. – Меня спасла случайность. Я не могу назвать ее счастливой.

По дороге Елена попала в аварию. Не по своей вине и совершенно не опасную, но это не имело большого значения. Она задержалась на двадцать минут, которые изменили всё: разрывные бомбы, установленные в отеле, сработали до ее прибытия.

И все равно она оказалась там одной из первых, доехала раньше, чем военные спасатели, которые могли бы остановить ее, не пустить туда, не позволить увидеть… Кто-то другой на ее месте не справился бы, а она смогла, хотя Мира не бралась и представить, какую цену заплатила Елена Согард в тот день.

Все, кто был ей дорог, лежали перед ней в озерах крови – разорванные, уничтоженные, обгоревшие. Из людей превращенные в нечто неопознаваемое. Все без исключения – от старшего брата, которого она знала со дня прибытия в этот мир, до крошечной малютки-правнучки, названной в ее честь.

Елена не стала говорить, что именно она почувствовала, глядя на уничтоженную семью. Мира не спросила.

Многие тогда думали, что адмирал не справится, сорвется, сойдет с ума от горя. Ведь именно ее враги убили ни в чем не повинных людей, собравшихся вместе из-за ее дня рождения. Это сломало бы кого угодно! Но даже если Елена ощущала некую вину за случившееся, она не позволила этому себя остановить.

Она сосредоточилась на мести и была в этом более чем успешна. Ей хватило года, чтобы вырезать террористическую организацию, устроившую взрыв, до основания. Те люди хотели лишить флот одного из самых опытных адмиралов, а вместо этого канули в прошлое. Только вряд ли это подарило Елене Согард истинный покой… То, что она оказалась в Секторе Фобос, говорило о ее истинном состоянии лучше любых слов.

– Я не могу отменить то, что случилось, – завершила свой рассказ Елена. – И наказывать меня нет смысла: никакое наказание не может превзойти то, что я чувствую. Но если я не могу жить для себя, это не значит, что я не способна приносить пользу другим. Принимая должность главы станции, я не собиралась возвращаться к своему прошлому – оно само меня нашло.

Мира начинала догадываться, что к чему:

– Та расправа над медицинскими клонами…

– Копия того, что случилось с моей семьей. Да, упрощенная, но достаточно убедительная. Это возвращение к худшему, что случилось в моей жизни, и это еще не все. Когда Лилли пришла ко мне, чтобы рассказать о развлечениях Овуора, я узнала у нее и кое-что другое. Лилли эмоциональный человек с обостренным чувством справедливости, ей кажется, что, раз уж Овуор предал меня, нужно сначала обезвредить его, а потом решать, что будет дальше.

– Но вы не были уверены, что он вас предал…

– К сожалению, нет, – покачала головой Елена. – Я хотела бы признать его злодеем и отталкиваться от этого в своих дальнейших действиях, но я не могу. Я вынуждена допустить, что он прав.

– Почему?

– Я спросила у Лилли о том, что она знает обо мне. Она мой первый помощник, она проводит рядом со мной больше времени, чем Овуор. Я задала ей несколько простых вопросов. Были ли периоды, в которые я не реагировала на внешние раздражители? Подводила ли меня память? Стало ли мое внимание более рассеянным, чем раньше? Я видела, что Лилли хотелось мне возразить, она склонна испытывать ко мне необоснованную симпатию.

– Но она со всем согласилась?

– Она сказала мне правду. Лилли считает, что сценарий, при котором злой Овуор Окомо пытается меня подставить, – единственный возможный. Я же допускаю, что проблема во мне. Во всех смыслах.

– Вы хотите сказать, что это… Это…

Мира начала говорить – и запнулась. Они обе понимали, чем еще можно объяснить творящиеся с Еленой странности, однако диагноз был слишком страшным, слишком необратимым, чтобы признать его.

По крайней мере, так показалось Мире. Адмирал же не утратила свое легендарное спокойствие даже теперь:

– Это астрофобия, лейтенант. Это не обязательно она – но это может быть она. Те малые симптомы, которые заметила Лилли. Одержимая концентрация на самом травматичном опыте моей жизни. Да, это может быть астрофобия.

– Таких симптомов недостаточно!

– Я знаю. Именно поэтому я велела медицинскому отделу подготовить оборудование для всестороннего обследования. Моя задача – не сохранить власть любой ценой, а знать правду. И если подтвердится, что у меня астрофобия, придется признать: все допустимые сроки лечения я уже пропустила, процесс необратим, а значит, очень скоро у «Виа Ферраты» появится новый командир.

* * *

Сабир напоминал себе снова и снова, что противостоять хаосу можно только уверенностью. Даже если кажется, что об уверенности можно забыть, да и держаться за порядок больше нет смысла. Он бы с удовольствием передал роль той самой твердыни, за которой прячутся от шторма, кому-нибудь другому, но желающих не было. Или дураков не было, как посмотреть. В любом случае, именно Сабир оставался тем, кто успокаивал и принимал сложные решения. Все остальные сохранили за собой замечательную возможность ныть, жаловаться и критиковать того, кто осмелился действовать, утверждая, что уж на его-то месте они бы смогли! Но никогда не решаясь занять его место и что-нибудь сделать.

Нельзя сказать, что он остался совсем один: у него были помощники, да и Шукрия все еще жила с ним. Но иногда Сабиру казалось, что даже это иллюзия, никому на самом деле не нужно спасение, все только и ждут, когда он упадет.

Начать хотя бы с руководства корабля! Сабир был одним из немногих, кто сохранял с верхушкой хоть какой-то контакт. Раньше ему отвечали быстро, не помогали, так хоть успокаивали. Теперь же ответа приходилось ждать по нескольку дней… Начальство говорило, что виной тому проблемы с оборудованием и какие-то загадочные помехи. Ложь была ленивой, обе стороны знали, как дела обстоят на самом деле – и обе изображали, что все честно, чтобы избежать прямого конфликта. Раньше Сабиру говорили, что четвертый уровень разблокируют «скоро». Теперь отказались даже от столь размытого определения сроков.

Желающих работать в лаборатории оставалось все меньше… да и вообще работать. Четвертый уровень погружался в анархию. Кто-то прожигал все время на вечеринках, кто-то не позволял себе трезветь любой ценой. Намечались какие-то мутные банды, только вот Сабир не понимал, на ком они планируют паразитировать и на что вообще надеются. Его и Шукрию пока не трогали, признавая их последней надеждой на объединение с другими уровнями станции. Сабир не брался сказать, сколько это продлится.

Хоть какую-то иллюзию безопасности пока что создавал компьютер. Система не оценивала поступки и состояние людей, она выполняла те программы, которые в нее ввели. Именно система посреди ночи оповестила Сабира о том, что дверь в лабораторию взломана.

– Куда ты собрался? – сонно спросила Шукрия, наблюдая, как он поспешно одевается. – Ты же не собираешься идти туда лично? Пошли дронов!

– У нас нет полноценных дронов-охранников. Думаю, тот, кто полез в лабораторию, как раз ждет их.

– И что? Что можешь сделать ты?

– Проверить, что там происходит. Я вызову полицию и ассистентов, не переживай.

– Я пойду с тобой!

– Не нужно, просто дождись меня здесь!

Шукрия не стала настаивать, потому что и сама знала: толку от нее не будет. Она не была слабой, но сторонилась любого насилия, в таких ситуациях она только путалась бы под ногами. Так что на самом деле она не хотела пойти сама – она хотела, чтобы не ходил он. Она сжалась на кровати, испуганная, как будто совсем беззащитная… В какой-то миг мелькнула трусливая мысль остаться, но Сабир быстро взял себя в руки. Если пустить дело на самотек, Шукрия все равно может пострадать – вместе со всеми остальными.

Он даже не соврал ей, он действительно послал запросы полиции и ассистентам. Сабир просто не уточнил, что не получил ответа, да и не надеялся получить. Полиции как таковой давно уже не существовало. Те немногие, кому не посчастливилось оказаться в изоляции, быстро смекнули, что станут первыми целями сформировавшихся банд. Жить им хотелось куда больше, чем умирать непонятно за что, и обладатели оружия сами поспешно выбирали местечко в криминальном мире.

Что же до ассистентов… Они оставались верными Сабиру, но не до фанатизма. В лабораторию они приходили только группами, так же и уходили, прекрасно осознавая растущую угрозу. Ну и конечно, на ночь они отключали коммуникаторы. После того, что случилось с Демом, никто не горел желанием первым прибыть на потенциальное место преступления. Так что надеяться Сабир мог только на себя и роботов.

В памяти мелькнул Лейс, стало горько и смешно. Брат мог бы помочь ему – теоретически. Лейс был силен и по-своему бесстрашен. Только вот ему совершенно не хотелось поступать правильно, это все давно усвоили.

Так что в лабораторию Сабир пришел один. Он сразу увидел грубо и неумело вскрытую дверь, но не позволил этому себя остановить. Он заставил себя просто действовать, не особо раздумывая о сложившейся ситуации. Сначала нужно проверить, кто именно вломился в лабораторию, на основании этого – запустить протоколы безопасности. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо, плохо и так было слишком долго!

Он ожидал обнаружить в лаборатории толпы тех ничтожеств, которые ныне именовали себя «свободным сообществом четвертого уровня», но нет. Недоумков, вломившихся на опасную территорию, оказалось куда меньше, Сабир их даже не сразу увидел. А вот услышал сразу: они не таились, разговаривали на языке, которого он не знал, но по интонациям мог определить, что они ругаются между собой.

Они не бродили по лаборатории, они уже вошли в один из кубов. Не в тот, где хранилось тело Дема, оно по-прежнему могло внушить суеверный ужас кому угодно. Преступников интересовал соседний отсек, тот, в котором находился астероид, полный алмазов.

Они знали, что ищут. Они сразу же рванулись туда и теперь вовсю извлекали драгоценные камни из пустот. Без защитных костюмов, какими-то примитивными инструментами, предназначенными для ремонта канализации, а не для лаборатории! Но потрепанных мужчину и женщину неопределенного возраста это не останавливало. Они, судя по шальным взглядам, слишком громким голосам и резким движениям, были не совсем трезвы. Вряд ли их образования изначально хватило бы, чтобы определить чудовищность собственного поступка, а теперь они и мыслить-то здраво не могли.

А еще они не могли узнать, что в астероиде хранятся алмазы. Сабир специально велел скрыть эту информацию от людей, как раз чтобы избежать таких случаев! Но многие в лаборатории знали, и кто-то определенно проболтался. Сабир заставил себя не думать о том, что это начало конца, что скоро и других паразитов будет не удержать за запертыми дверями. Он предпочитал решать проблемы по мере поступления.

И нынешняя представлялась не такой уж страшной. Воры, увлеченные своим делом, даже не заметили, что он пришел. Сабиру достаточно было заблокировать их внутри, из куба они не вырвались бы! Ну а потом можно допросить их, узнать, кто надоумил их прийти за сокровищами.

Он даже достал личный компьютер и начал вводить соответствующую команду, а закончить не успел: ему на затылок обрушился удар сокрушительной силы. Преступников было все-таки не двое…

Сабир не потерял сознание. Он и сам не понимал, почему – удар был настолько сильным, что, казалось, череп просто не мог выдержать. Мир закружился, пол и потолок поменялись местами, потом и вовсе как будто исчезли. Перед глазами заплясали темные пятна, во рту нарастал горький привкус крови. И все равно Сабир понимал, где он и что происходит. Реальность как будто издевалась над ним – лишила возможности сопротивляться, но заставила смотреть на катастрофу, которая вот-вот должна была произойти.

Пока он сжимался на полу, напавший на него человек позвал двух других. Они все говорили на одном языке, в котором Сабир пусть и не сразу, но узнал итальянский. Они обращались к нему, а он не мог ответить. Даже не потому, что не понимал вопросов – хотя это тоже важно, обдолбанные недоумки не сообразили, что так и не перешли на общее наречие. Сабир не смог бы разговаривать с ними в любом случае, голова кружилась так сильно, что он подозревал: его вывернет наизнанку при первой же попытке подать голос.

Нападавшим его молчание не понравилось, укурки быстро срываются. Они больше не говорили с ним, они его били. Он не сопротивлялся, и это наверняка портило им забаву, но останавливаться они не собирались. Пинали его ногами, кричали что-то, а он только сжимался, закрывал голову руками, чувствуя, как кожу покрывает горячая свежая кровь. Права была его мать, когда говорила, что самый совершенный разум беспомощен перед приматом, скрытым в глубине каждого человека.

Наконец они отступили. Решили, видно, что он все-таки отключился – или мертв, Сабир допускал, что ничем не отличается от покойника. Проверять пульс они не стали, им было плевать. Они направились обратно к астероиду, чтобы забрать оставшиеся алмазы.

Сабиру хотелось просто сдаться. Наплевать на других, думать о собственной боли, отказаться от ответственности за всю станцию… И все равно он не смог. Пусть и не сразу, не с первой попытки, но он заставил свое тело двигаться. Один глаз заплыл и не открывался, другой кое-как различал реальность через кровавую пелену. Сабир сумел разглядеть, что на его компьютер, залитый кровью, грабители не польстились. Даже не разбили его окончательно, хотя экран теперь покрывали трещины.

Не важно, система работает – вот что главное. Сабир мучительно медленно подполз к компьютеру, сжал зубы, чтобы не взвыть от боли, когда пришлось нажимать на экран переломанными пальцами. Нужная панель управления открыта, должно получиться…

В стороне снова раздались возмущенные крики, похоже, грабители увидели, чем он занят. Зазвучали громкие шаги, они рванулись к нему, но не успели – не в этот раз. Сабир все-таки запустил протокол безопасности, компьютер тут же начал подавать в лабораторию газ, усыпляющий всех, кто находился внутри – и всех оставляющий беспомощными рядом с астероидами Сектора Фобос.

* * *

Сатурио Барретт хотел как можно скорее вернуть себя настоящего.

Он и не помнил, когда последний раз чувствовал себя настолько слабым. Пожалуй, только в детстве, сразу после мутации, до того, как начались тренировки. Ну а потом организм кочевников становился если не безупречным, то близким к этому.

Теперь же Сатурио пришлось начинать с малого – вспоминать, какие действия необходимы, чтобы ходить, стоять, ни за что не держась, наносить удар… Врачи говорили ему, что он слишком строг к себе. Но они-то судили его по человеческим стандартам! Сатурио никогда не относился к тем дурачкам, которые верят, будто кочевники ничем не отличаются от людей.

Кочевники сами по себе, люди тоже. И чтобы выжить в мире кочевников, нужна сила. Врачам казалось, что, если он прямо сейчас не в опасности, все хорошо. Сатурио же знал, что его положение остается зыбким даже после пробуждения. Это обычные люди и даже его родители могли восхищаться тем, что он пережил настолько серьезную травму. Его братья и сестры видели ситуацию иначе: он проиграл Гюрзе, он позволил себе стать слабым – и остаться слабым. Он больше не мог претендовать на роль лидера, и Сатурио должен был сделать все, чтобы доказать им обратное.

Он выделил себе два дня на восстановление основных умений – хождение, бег, мелкая моторика… После этого Сатурио покинул медицинский отсек и направился в зал для боевых тренировок. Врачи пытались его разубедить, но Сатурио быстро напомнил им, что он из тех кочевников, которые умеют становиться страшными, если придется.

Впрочем, он не был наивен, тренировку он начал с простых программ. Раньше он считал их подходящими разве что для детей, теперь же едва успевал отбиваться от роботов, нападавших на него с нескольких сторон сразу. Били Сатурио они, а перед глазами снова стоял тот день из прошлого… Темный зал, тускло блестящие металлические спицы, Гюрза, быстрый, словно демон. Заставляя пульсирующее усталостью и болью тело двигаться, Сатурио пытался понять, почему проиграл, где допустил ошибку.

Да нигде. Ему пришлось принять это. Можно ли обвинить Гюрзу в том, что он играл не по правилам? Нет, потому что у такой битвы нет правил. Это не спортивные состязания, где набор разрешенных приемов строго ограничен. Это бесконтрольное падение в никуда, при котором противники хватаются за любую возможность остаться в живых. Гюрза победил честно, ненавидеть его не получалось, и это, пожалуй, бесило Сатурио больше всего.

Он прошел два уровня боевой программы, но третий его все-таки доконал: примитивный боевой робот швырнул его в стену с такой силой, что перед глазами полыхнуло красным.

– Отбой! – приказал Сатурио.

Компьютер, который, в отличие от кочевника, на принцип не шел, тут же отключил симуляцию. Декорации исчезли, роботы послушно вернулись на свои места. Сатурио пока не пытался подняться, слишком уж сильно кружилась голова. Он уселся на пол, опираясь спиной на стену, и прикрыл глаза.

Он все равно уловил момент, когда в пустом зале у него появилась компания. Сатурио не нужно было даже открывать глаза, чтобы разобраться, кто к нему присоединился – он узнал звук шагов.

– Твоя мать опасается, что ты выжил из ума, – признал Отто. – Тебя только-только вытянули из могилы, а ты делаешь все, чтобы снова там оказаться.

– Мама напрасно беспокоится. Я в порядке.

– Тебе настолько важно отомстить Гюрзе? Тогда мы можем атаковать его всем кланом, плевать на…

– Нет, – прервал кочевник. – Прости, отец, но нет. Начать хотя бы с того, что я делаю это не ради Гюрзы сейчас, а чтобы не быть слабым, если такое повторится. А даже если бы я хотел мстить, нападение всем кланом лишило бы меня удовольствия. Это подлость.

– Гюрза заслуживает подлости.

– Я не собираюсь судить мир по нему. Я делаю это по себе.

На этот раз отец ничего не ответил, но и не ушел. Он приблизился к Сатурио, а потом устроился на полу рядом с ним. Приоткрыв глаз, кочевник обнаружил, что Отто тоже выглядит уставшим, хотя вряд ли дело тут в тренировках.

– Сложные дни?

– Как всегда, – усмехнулся Барретт-старший. – Тебя не хватало.

– Я снова в твоем распоряжении. Чем помочь?

– Сначала восстановись полностью! Да и немедленная помощь мне не требуется. Я должен разобраться, что происходит сейчас – и что произойдет потом.

– Ты про вторую станцию? Уже решили, что с ней делать?

– Э, нет, станция как раз отошла на второй план, и я почти скучаю по временам, когда она была нашей главной проблемой.

– Тогда что случилось? – нахмурился Сатурио.

– Похоже, у нас тут наметился перераздел власти. Кое-кто положил глаз за кресло адмирала.

– Разве это плохо? Насколько я помню, с Еленой Согард контакт получился весьма условным. Можно посмотреть, устроит ли нас ее сменщик. Если нет, какая разница, кто куда свой глаз уложил?

– Я предпочитаю выжидание и планирование, – кивнул Отто. – Но сейчас это вряд ли возможно.

– Почему?

– Тот, кто за этим стоит, неразборчив в методах. Один из его трюков чуть не стоил тебе жизни – я едва не придушил Гюрзу до того, как он мог бы тебя спасти. Что-то мне подсказывает, что с тем, кто это устроил, мы не поладим.

Это и правда не радовало. Собственной потенциальной смерти Сатурио не испугался – его никогда не волновало то, что не случилось. Куда большее значение имело разрушение, которое неизбежно приносит с собой борьба за власть. Да и потом, все пока неясно… Возможно, кто-то подготовился очень хорошо. А может, Елена Согард действительно сходит с ума – про такое Сатурио тоже слышал. Тогда очень быстро на новые рельсы придется становиться всему экипажу.

Опыт подсказывал кочевнику: резкие необдуманные движения чаще всего переворачивают лодку, и ко дну идут все без исключения.

* * *

Лейс Марсад внезапно открыл для себя нечто очень важное: он обнаружил, что любит брата.

Для большинства людей это нормально, естественно даже – любить и брата, и родных. Но для Лейса, который несколько лет провел с верой, что ненавидит Сабира, это стало откровением.

Началось все со смерти Демира Хафиза. Лейс и раньше допускал серьезные проступки и мучиться чувством вины точно не собирался. Но то, что случилось с Демом, потрясло его, ужаснуло, накрыло осознанием: он виноват. Может, не так, как сказал Сабир, и все равно виноват! Он открыл дверь. Он не ответил на вызов. Он не остался, не проследил… Он ушел, чтобы утонуть в дурмане очередной громыхающей ночи. И Демир, человек, которого он знал, вдруг превратился в едва опознаваемую груду плоти и кристаллов.

Следующим открытием стало то, что со старшим братом может случиться то же самое. Да, Сабир был осторожен – и все равно рисковал. Какая разница, ради научного интереса он это делает или ради блага всей станции? Итог один: Сабир может исчезнуть в любой момент, навсегда, совсем как родители!

Тогда Лейс и понял, что не хочет этого. Отчаянно, дико, настолько сильно, что готов даже занять место брата, если станет опасно! Вот только нечто важное уже было утеряно. Лейс, как ни старался, не мог найти подходящих слов. Стоило ему подумать о том, чтобы вернуться к брату и попросить прощения, как перед глазами вставали окровавленные останки Дема. За такое не прощают, правильных слов нет и быть не может.

Чтобы хоть как-то отвлечься от поглощающего его отчаяния, Лейс сосредоточился на маленьких разведывательных миссиях. Он пробирался в лабораторию через технические тоннели, слушал, что говорят ученые и ассистенты, иногда изучал отчеты. Никакой ясности по случаю Дема все еще не было. Он умер очень быстро, неизвестная масса поглотила его за несколько часов. Но и когда плоть была по большей части уничтожена, процесс не остановился окончательно. Иногда появлялись новые кристаллы, а иногда расползались старые, изменяли форму, увеличивались, теряя при этом плотность.

При таких вводных казалось, что вполне логично назвать кристаллы живым существом. Они таились внутри астероида, потом напали на Дема, сожрали его… Разве нет? Но компьютер с привычным для машины безразличием твердил, что нет. У странной массы, поглощавшей труп Демира, не было ни единого признака живого существа по земным стандартам. При этом компьютер не мог однозначно утверждать, что объект изучения не является органическим. Систему такое противоречие не смущало, а вот людей загоняло в тупик.

Может, это и должно было успокоить Лейса – то, что вещество непредсказуемо, он не мог знать, что оно навредит Дему! Вот только ничего похожего на успокоение он не чувствовал. Сабир был прав, они должны были сначала получить все эти данные, а потом только приближаться к астероиду.

Лейс искал ценную информацию, с которой можно было подойти к брату и хоть как-то оправдать себя в его глазах. Однако стараний и желания что-то изменить порой недостаточно, и он ничего не добился. Ну а потом все стало намного хуже даже без его участия.

Он по-прежнему ночевал в той норе, которую обустроил для себя в общем лабиринте. Один раз, всего один, он набрался смелости, чтобы прийти к своему прежнему жилищу и попросить о ночлеге. Но Сабир тогда был в лаборатории, а стерва в словах себя не ограничивала:

– Ты понимаешь, что только вредишь ему? И всегда вредил, всю жизнь!

– Именно это я и хочу исправить, – попытался объяснить Лейс.

– Хочешь сделать для него что-нибудь хорошее? Ну вот, пожалуйста, гарантированный рецепт: держись от него подальше. Ты только беды приносишь и тянешь его на дно. Ты давно взрослый человек, живи своей жизнью и дай жить Сабиру!

В другое время Лейс послал бы стерву подальше, а теперь не смог. Он не чувствовал за собой той правоты, которая необходима для победы в споре. Он униженно уполз оттуда и действительно держался от брата подальше – пока не узнал, что Сабир в лазарете.

Лейс хотел сразу же прорваться туда, к нему, но врачи, которых на четвертом уровне осталось удручающе мало, не пустили. Сказали, что смысла нет: жить Сабир будет, но понадобится несколько дней интенсивного лечения, прежде чем он сумеет прийти в себя, слишком уж сильно его избили.

Ему Лейс помочь не мог, а сидеть без дела не было сил, и он решил заняться нападавшими. Тут трюк Сабира удался: утром их обнаружили в лаборатории и переправили в тот закуток, который по всеобщему согласию признали полицейским управлением, хотя он куда больше напоминал кладовку для сервисных дронов. Троица грабителей пострадала меньше, им предстояло торчать в клетке, пока не очнется Сабир и не решит, что с ними делать: руководство, оказавшееся по другую сторону заблокированных ворот, такими мелочами не интересовалось.

Распознать эту троицу было несложно – на «Слепом Прометее» посторонних нет. Нападавшими оказалась семейка Форино: братья Лазарро и Валенте, да еще Орсолина, жена кого-то из братьев. Лейс не уточнял, кого именно, его такое не интересовало. Куда большее значение имело то, что все трое были заключенными, причем туповатыми. На космических станциях они промышляли грабежом. На «Слепого Прометея» их взяли в качестве разнорабочих и ассистентов техников.

В начале путешествия, пока все шло хорошо, Форино больших проблем не доставляли. Их сразу поставили перед фактом: начнут буянить – увидят космос без скафандров. Поэтому итальянское семейство дисциплинированно работало днем и тихо спивалось ночью. После того, как случилась катастрофа, они тоже особо не наглели. Работать, понятное дело, перестали, их к таким унылым занятиям никогда не тянуло, но и буйными не считались.

Чем больше Лейс узнавал о них, тем больше убеждался: они не должны были приходить в лабораторию. Да, недоумки такого уровня могли прельститься алмазами и даже избить ученого, который критически важен для станции. Но как они про эти алмазы узнали? Ни один уважающий себя сотрудник лаборатории не стал бы общаться с Форино, да они и не додумались бы задавать вопросы.

При этом они точно знали, как сломать дверь, к какому именно кубу направиться, как достать алмазы. Вывод напрашивался сам собой: у них был не информатор, а руководитель. Кто-то использовал недоумков, чтобы добраться до алмазов. Знал ли он, что Сабир пострадает? Вряд ли, но ему явно было плевать.

Теперь Лейсу требовалось выяснить, кто за всем стоит, ведь только этот тип и рисковал остаться безнаказанным. Жаль, что все остальные отказывались это понимать.

– К ним никому нельзя, – бросил полицейский, выглядевший так, будто последний раз отдыхал где-то в период сотворения миров. – Особенно тебе.

– Почему это особенно мне? – возмутился Лейс.

– Потому что ты из их тусовки, наверняка попытаешься их освободить.

– Они избили моего брата!

– Ну и что? С кем ты больше времени проводил?

Аргумент действительно заставил Лейса присмиреть. Возразить он мог разве что о встречах именно с семейкой Форино – но ведь полицейский говорил о другом. Все видели, что на вечеринках Лейс бывает куда чаще, чем в лаборатории. Он не мог доказать им, что изменился.

Он надеялся, что Сабир все исправит, когда очнется, однако ситуация покатилась непонятно куда еще стремительнее. Брат не стал освобождать Форино, он велел оставить всех троих за решеткой, но сказал никого к ним не пускать.

Лейс такое принимать не хотел, он попросил о встрече, готовый спорить столько, сколько нужно, чтобы добиться своего. Вот только противостоять брату так, как раньше, у него не получалось. Да, Сабир покинул лазарет – но явно раньше времени. Он позволил медикам залечить внутренние травмы, опасные для жизни. Однако его кожа все равно осталась покрыта желтеющими синяками и затянутыми коркой ссадинами.

Он смотрел на Лейса с осуждением, как на отступника и убийцу. А Лейс не хотел становиться таким в его глазах! Странно так… Если бы его спросили, а чего же он ожидал после стольких лет провокаций и вражды, он не смог бы ответить. Потому что Лейс и сам уже понятия не имел, чего он добивался.

Он все равно попытался объяснить:

– Мне нужно допросить их, узнать, кто их послал!

– Жадность их послала, – вздохнул Сабир. – У тебя новая игра – в детектива? А у нас тут по-прежнему кризис, поэтому уж извини, что не позволяю сделать так, как тебе хочется.

– Но я…

– Достаточно. У меня нет ни времени, ни сил слушать твои оправдания. Ты знаешь, как сделать себя полезным.

Лейс действительно знал – и делал, раз уж ничего другого не осталось. Он вернулся на работу в лабораторию. Ему там не обрадовались, но и прогонять не стали. Его просто обходили стороной, будто это он был виновен во всех несчастьях, обрушившихся на станцию! Сабир давал ему задания – и не более того. Он не собирался ничего проверять и уж тем более хвалить брата, если дело сделано как надо.

Лейс понимал, что заслужил это, и попросту терпел. Он надеялся, что время все расставит по местам, и станет легче, но стало только хуже. Он обнаружил, что его старший брат меняется.

Началось все с малого – внезапно появившейся раздражительности, вспыльчивости, голоса, звучавшего куда громче, чем раньше. Теперь Сабир срывался, стоило ему заметить малейшую оплошность. Он без сомнений посылал собеседников подальше, одного даже ударил – не сильно, всего-то подзатыльник отвесил, но все же!

Он никогда раньше не вел себя так. Остальным казалось, что это нормально – на уровне общего стресса и после избиения. Но Лейс хорошо знал своего брата, он понимал: Сабир не может просто поддаться усталости и боли, он слишком силен для этого. И все равно он это делал… Он будто и вовсе переставал быть собой!

Проблема была не только в работе. Как-то Лейсу удалось подслушать, как Сабир ссорится со стервой. Младший брат к этому не стремился, просто стерва слишком быстро начала с подвываниями исполнять свою любимую песню «Ты меня не любишь». Обычно на этом моменте Сабир сыпался, обнимал ее и все прощал, ну, или делал то, что нужно ей, а не ему. Но на этот раз он рявкнул:

– Вон пошла! И больше не отвлекай меня из-за такой ерунды.

Раньше Лейс только порадовался бы: надо же, у брата хребет затвердел, давно пора! Однако сейчас было не до триумфа. Он слишком хорошо знал: Сабир любит свою стерву куда больше, чем она заслуживает. А теперь он не только стал порыкивать на нее, они еще, судя по разговорам, спят в разных комнатах – даже на ограниченном пространстве выделенной им квартирки.

Но хуже всего оказалось то, что здоровье Сабира не восстанавливалось, оно все больше его подводило. Лейс, теперь появлявшийся в лаборатории регулярно, украдкой наблюдал за братом, надеясь, что все наладится само собой… Не наладилось.

Сабиру часто требовались паузы, моменты, чтобы посидеть в стороне и отдышаться. При этом он ничего особенного не делал, просто оставался на ногах – совсем недавно это не было проблемой! Его кожа сделалась совсем бледной, а ссадины, полученные в драке, никак не могли зажить до конца, при любом резком движении они сочились желтоватой сукровицей. Сабир похудел, волосы выпадали заметно, иногда, пусть и редко, целыми прядями.

Порой, проходя мимо общей, одной на всю лабораторию маленькой уборной, Лейс слышал, что брата рвет. Он ни о чем не спрашивал, слов не нашел, однако тревога лишь увеличилась. Однажды он зашел в уборную сразу после Сабира – не специально, просто так получилось. Даже в тусклом свете единственной лампы он разглядел следы крови, затертые пусть и старательно, но не до конца.

Тогда он все-таки заставил себя подойти к Сабиру. Он изо всех сил искал в себе прошлого Лейса – дерзкого, наглого, не смущающегося, даже если действительно виноват. Но под воспаленным взглядом Сабира тот, прошлый, Лейс отказывался появляться.

– Кажется, у тебя кровь шла… – тихо сказал Лейс, и даже его самого раздражало, как робко звучит его голос. – Ты, может, это… Врачу покажись?

– Без тебя разберусь.

– Да я просто… Ну… Волнуюсь, что ли…

– А должен работать, – отрезал Сабир. – Или займись делом, или вали, как обычно, но меня не отвлекай.

Лейс не выдержал, действительно ушел. Он почти чувствовал направленную ему вслед ухмылку – конечно, всё как всегда, избалованный младшенький убегает! А он не собирался объяснять, что идет не на очередную вечеринку.

Ему действительно нужно было поговорить с Форино – или умереть, пытаясь, Лейс дошел до такой стадии отчаяния, когда отступать уже некуда. Сабир изменился именно после драки с ними! Тогда всем казалось, что Форино его просто избили. Но что, если они сделали нечто большее? Например, по приказу того самого лидера, который до сих пор оставался в тени.

Вот только никакая решимость Лейсу не помогла, поговорить с Форино снова не получилось. На этот раз дело было даже не в запретах, просто задержанных за решеткой не оказалось.

– Мы их перевели еще вчера, – пояснил полицейский. Сегодня на дежурстве оказался другой, такой же измотанный, как и первый, но чуть более дружелюбный.

– Куда? – удивился Лейс. Насколько он помнил, никаких других мест заточения на четвертом уровне не было.

– В лазарет.

– А что случилось? Они все-таки передрались? Или к ним подсадили кого-то еще?

– Да если бы, тогда не так фигово было бы, – отмахнулся дежурный. – Заболели они… А мне теперь сиди и гадай: заразно это, не заразно?

– Что именно с ними произошло? Может, симулируют?

– Да мы тоже сначала так думали, когда они просто ныть начали: то им плохо, то живот крутит, то башка болит, то еще что… Никто на это реагировать не собирался. Потом все очевидней стало: язвы какие-то появились, кровавые сопли носом пускали…

– Они могли и это изобразить, – заметил Лейс. – Их же тут трое! Надавали друг другу по пятакам, вот и весь секрет.

– А буквально сегодня я лично наблюдал, как они тут такой дрянью блевали… До сих пор вспоминать мерзко, хотя роботы наши все убрали. Там и кровь, и слизь какая-то… Бр-р, не хочу думать об этом! Я медикам все рассказал, пускай разбираются. Рад, что это больше не моя забота.

То, что случилось, было хорошо и плохо одновременно. Плохо – потому что Сабир, похоже, не травмирован, он чем-то заражен… То, что описал полицейский, частично совпадает с его симптомами. А хорошо, потому что в лазарете до этих трех долбоящеров добраться будет куда проще.

По крайней мере, на это надеялся Лейс. Но когда он дошел до лазарета, выяснилось, что простых решений все же не будет.

По пути из камеры в медицинский отсек Форино уничтожили сопровождавших их роботов и сбежали.

* * *

Елена не бралась сказать, что чувствует по отношению к своему второму помощнику. Она понимала, что Овуор действительно беспокоится о безопасности станции. Но оправдывало ли это то, что он решил действовать за ее спиной? Кого-то там подговаривать, плести интриги? Если бы такое произошло в другое время, она приказала бы арестовать его безо всяких сомнений.

Однако сейчас приходилось действовать иначе, осторожней… Елену беспокоили провалы в памяти и то, что рассказала ей Лилли. Адмирал пыталась вспомнить, что именно она делала в моменты, когда кто-то другой якобы воспользовался ее подписью, и не могла. Она даже не заметила, когда это началось! И если бы у нее спросили, обладала ли она возможностью вырастить тех медицинских клонов и устроить резню, она не стала бы уверенно отрицать. Речь ведь не о том, сделала она это или нет! Могла? Могла, вот и все, что важно.

Да еще и сны эти… Прошлое, словно почувствовав слабину, бросалось на нее все чаще, все агрессивней. Оно порой мелькало перед глазами страшными кровавыми образами. Оно не оставляло ее в покое даже во сне, насылало кошмары, и ночной отдых приносил ей все меньше сил. Елена слишком хорошо понимала, какое это опасное положение для того, кто управляет космической станцией в период кризиса.

Поэтому она сама вызвалась пройти медицинское обследование на астрофобию. Только так она могла спокойно, не теряя достоинство, обойти Овуора. Он не успел доставить ее в медицинский отсек под конвоем, хотя наверняка рассматривал такую возможность. Ее решение второй помощник воспринял спокойно, но не следовало ожидать, что человек с его опытом выдаст свои истинные чувства так легко.

Зато Лилли нервничала все больше и даже не пыталась это скрыть.

– По-моему, вы подставляетесь, адмирал! – тихо сказала она, когда они ненадолго остались вдвоем.

– Это должно быть сделано. Я обязана знать.

– Да, но… Что, если он обманет вас? Он уже украл вашу подпись, кто знает, на что еще он способен!

– Пожалуйста, воздержитесь от таких обвинений при нем, – посоветовала Елена. – Да и при мне не следовало бы. Ситуация с подписью остается неясной. Но даже если все так, как вы говорите, с медицинским обследованием дела обстоят иначе. Медицинские компьютеры взломать очень сложно, обследование будет проводить Петер Луйе, так что есть все основания надеяться на объективный результат.

Лилли сделала вид, что успокоилась, хотя получилось неубедительно. Ее можно понять: в этом конфликте она уверенно заняла сторону Елены. Если о таком узнает Овуор, проблемы начнутся почти сразу.

Но пока сохранялся риск астрофобии, это приходилось принять.

В медицинском кабинете, самом большом на станции, оказалось куда больше наблюдателей, чем ожидала Елена. Обследование действительно должен был проводить Петер, но он привел с собой и ассистентку – Кети, они уже настраивали оборудование. У одной стены ожидал Овуор, к нему присоединилась Лилли, мрачная как никогда.

У другой стены обнаружился Отто Барретт с двумя кочевниками. Их сюда никто не звал, начальнику полиции даже не сообщали о том, что произойдет, но Елену не удивило, что он знает.

– Капитан, – кивнула ему она. – Какими судьбами?

– Мы решили проявить уважение к вашему выбору, – невозмутимо соврал Отто. – И подстраховать вас, защитить от самой себя, если астрофобия все-таки будет обнаружена.

Ясно с ним все. Как только повеяло перераспределением власти, Отто Барретт не мог остаться в стороне.

Но пока это не имело значения. Наблюдатели не могли смутить Елену, она спокойно устроилась в медицинском кресле, не глядя ни на кого из собравшихся – только вперед, туда, где яркий свет ламп резко переходил в полумрак кабинета. Пока Петер закреплял на голове адмирала сенсоры, Кети осторожно, будто опасаясь, что вот-вот прогремит взрыв, взяла из вены образец крови и направилась к анализатору. Она то и дело поглядывала на Елену, словно ожидая, когда та начнет волноваться.

Елена же в успокоении не нуждалась. Она понимала, что для нее осталось два пути: либо астрофобии у нее нет, и тогда она покажет условному противнику, что у нее неплохой опыт подавления восстаний, либо астрофобия все-таки есть, и тогда все станет неважным.

Анализатор выдал результат первым.

– В крови есть неопределенные вещества, – тихо произнесла Кети. – И следы воспаления. Чтобы узнать больше, нужны специальные тесты, на основании одного лишь этого сложно сказать что-то конкретное.

Но уже можно сказать, что не все в порядке – вот о чем она промолчала исключительно из тактичности. Елена знала, что внешне осталась абсолютно спокойной, но внутри поднималась буря. Не страха, нет… или не совсем страха. Определенный испуг тоже был, однако его перевешивали чувство несправедливости, горечь и гнев на судьбу. Еще до того, как с ней заговорил Петер, она уже знала ответ…

– Адмирал, вы можете взглянуть на это, если угодно. – Медик развернул экран сканера к ней.

Что ж… вот и решилось. Опухоли были. Не такие частые, как у предыдущих пациентов – но это пока. Елена насчитала семь штук, некоторые пребывали в покое, некоторые разрастались… кажется, вон там, ближе к центру, уже формировалась восьмая.

Ситуация пока не стала критической, поэтому Елена не потеряла над собой контроль, не поддалась агрессии. Но болезнь зашла достаточно далеко, чтобы объяснить все недавние симптомы – рассеянное внимание, краткосрочную потерю памяти, опасные поступки.

Елена понимала: лучшее, что ей доступно сейчас, это смирение. Бесполезно спрашивать, почему ей выпала такая доля, да и не у кого. Она могла сохранить достоинство, лишь приняв это так, как полагалось адмиралу.

Она обратилась к Петеру:

– Сколько времени у меня осталось?

– Нет, подождите! – вмешалась Лилли, тоже завороженно смотревшая на сканер. – Давайте не будем делать вид, что выход только один! Это же не какое-то черное заклинание, это болезнь, она лечится!

– Откуда она вообще возникла? – поинтересовался Отто. – Насколько я помню, в прошлый раз была вспышка – и система отреагировала, был тот шум…

– Птичий крик, – подсказал Овуор. – Но это случилось один раз, мы не можем утверждать, что о болезни нас всегда предупреждают…

– Почему тогда заболела только адмирал? – не отступал начальник полиции. – В прошлый раз заболели все, кто находился в одном помещении. Причем ближайшем к внешней границе помещении!

– Если вы намекаете на нас, то я готов пройти обследование, – сдержанно улыбнулся Овуор. – Думаю, и Хетланд от этого не откажется. Но я уже сейчас скажу: ничего у нас не найдут. У адмирала симптомы развивались много дней, у нас ничего подобного не было.

Елена не тешила себя надеждой, будто начальника полиции действительно заботит ее судьба. Просто Отто не готовился к смене власти и теперь хотел выиграть больше времени, чтобы спланировать дальнейшие действия. Он прекрасно знал: медики примут решение, только когда появятся точные сведения о количестве зараженных. Елена не спорила с ним, на этот раз их интересы совпадали.

– Так сколько же времени? – напомнила она про свой вопрос.

– У вас болезнь действительно развивается медленно, – задумался Петер. – Думаю, сутки есть.

– А потом? Какие варианты? Только умерщвление?

– Перестаньте, адмирал, умерщвление я даже не рассматриваю! После этого мы погрузим вас в глубокую медицинскую кому. Вероятнее всего, это замедлит процесс и даст нам время на поиск лекарства.

«Вероятнее всего», значит… Но оно и понятно. Петер не мог гарантировать, что кома задержит болезнь, что Елена не вырвется из капсулы, не станет опасна для окружающих. Они двигались по неизвестной территории и вынуждены были довольствоваться маленькими шагами.

Елена же предпочитала готовиться к худшему. Она слишком хорошо помнила, что произошло с предыдущими зараженными, и как вариант по умолчанию принимала лишь одно: свою смерть. Тем важнее становились сутки, которые выиграл для нее Отто Барретт. Елене нужно было привести в порядок свои дела, подумать над последними указаниями, а еще…

Она обратилась к Лилли:

– Я проведу это время в своих апартаментах, против охраны я не возражаю. Но мне нужно, чтобы ко мне немедленно пригласили Миру Волкатию.

* * *

Сабир до последнего надеялся, что все в порядке, ничего не изменилось – а потом право на такую надежду потерял. Слишком уж очевидными и опасными стали перемены.

В первые дни он еще пытался объяснить все недавним избиением и пребыванием в больнице. Постоянная усталость и раздражительность? Стресс в его жизни даже не нужно искать – все на виду! Раны никак не хотят окончательно заживать? Врачи предупреждали его, что он покинул лазарет слишком рано. Каждый поход в туалет больше напоминает просмотр фильма ужасов? Это такая реакция на лекарства. Очень, очень странная реакция – но все же! По ночам мучают спазмы? Наверняка недостаток каких-нибудь витаминов и минералов. Даже если эти спазмы чертовски необычные… чем еще они могут быть? Уж точно не движением внутри, неподвластным самому Сабиру!

И все же какая-то часть его, пожалуй, знала правду с самого начала. То самое подсознание, хранившее память предков – и первым замечавшее беду. Как еще объяснить то, что он никому не рассказал о своем состоянии?

В какой-то момент он думал, что это астрофобия, та самая почти мистическая дрянь, которая уже погубила многих на станции еще до катастрофы. Но у астрофобии не было таких очевидных внешних симптомов, как у его состояния. Да и потом, даже в периоды агрессии Сабир не терял контроль окончательно, и провалов в памяти у него не было.

Значит, его поразило что-то другое, то, что пройдет само… Должно пройти… Уже вот-вот… Но оно почему-то не проходило. Становилось только хуже, симптомы усугублялись, ему было все сложнее скрывать их от Шукрии. Хорошо еще, что она обиделась на его раздражительность и сама старалась держаться от него подальше! Иначе она вполне могла заметить, что в жизни Сабира давно уже не было утра, в которое его не рвало кровью.

Он пытался разобраться в происходящем сам, отправлял запросы в систему, но компьютер диагноз так и не поставил. Да и времени на это особо не было: четвертый уровень все больше погружался в хаос, и Сабиру приходилось работать в два раза усердней, чтобы сохранить хотя бы видимость порядка. Слухи об алмазах в лаборатории распространялись, представители новых группировок шлялись у дверей все чаще. Троицу Форино так и не смогли отыскать, хотя Сабир подозревал, что никто этих психов по-настоящему не ищет. С каждым днем все меньше ассистентов приходили на работу. Сабир не знал, примкнули они к бандам, утонули в дурмане вечеринок или просто боятся покидать свои убежища. Его причина не интересовала, их нет – вот что главное!

Куда ему лечиться в таких обстоятельствах? Из-за занятости он даже забывал, что болен, но наступал вечер, он оставался наедине с собой, и его состояние стремительно напоминало о себе.

Однажды он просто не выдержал. Поздним вечером Сабир закрылся в кабинете, выключил основное освещение, но настроил настольную лампу так, чтобы на рабочий стол падал яркий белый свет. Ему это было нужно, чтобы рассмотреть свою руку, на которой помимо незаживающих ссадин, оставленных дракой, появились и набухшие воспаленные волдыри. Они с каждым днем болели все больше, раздражали, нужно было что-то делать! Сабир решил пойти нехитрым путем: просто вскрыть их, очистить, чтобы быстрее заживали.

Он протер кожу антисептиком, достал один из лабораторных скальпелей, надавил лезвием на кожу уверенно – боли он не боялся, он к ней давно уже привык. А ситуация все равно вышла из-под контроля быстрее, чем он ожидал…

Кожа провалилась вниз. Ему удалось ее разрезать – еще бы не удалось, острейшим скальпелем! Но Сабир ожидал, что после этого из-под кожи появится какая-нибудь дрянь, которую ему придется вычищать. А вместо этого разрезанные лоскуты кожи провисли, открывая таившееся под ними углубление. Сабир не мог поверить своим глазам, а не верить не имел права. Под воспаленной кожей скрывался кровавый тоннель диаметром в пару сантиметров. Плоть там не просто исчезла, она как будто… зажила? Или начала подгнивать? Он не брался сказать наверняка, видел только, что организм даже не попытался заполнить эту жуткую рану кровью. Боль была не сокрушительная, зато страх не заставил себя долго ждать. Сабир вздрогнул настолько сильно, что уронил скальпель, а подбирать уже не собирался. Смотреть на кровавую пустоту внутри собственной плоти оказалось настолько страшно, что он просто не мог продолжить эксперимент. Сабир поспешил закрыть рану, сначала ладонью, чтобы дать себе хоть какую-то передышку, потом – стерилизационной повязкой, которую он заранее подготовил.

Когда дыра исчезла из виду, стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы вернуть ему хоть какую-то ясность мышления. Сабир чувствовал, как сердце колотится отчаянно, быстро, как по коже скользят крупные капли пота. Мозг ученого, натренированный решать проблемы, безжалостно подкидывал ему возможные объяснения ситуации, но Сабир не хотел верить ни одному из них. Это же происходит не с кем-то другим, это… с ним! Невозможно, неправильно…

И все же абсолютную беспечность он себе не разрешил. С этого момента он больше не ночевал дома, только в своем кабинете. Шукрии он это объяснил повышенной нагрузкой, а она дополнительных вопросов и не задавала. Лейсу не позволил к себе подходить. Следил за тем, чтобы все раны на коже постоянно были забинтованы.

Через растущие боль и усталость он остро ощутил, насколько сильно любит своих близких. Шукрия никогда его не разочаровывала, он один раз поклялся защищать ее – и готов был держать свое слово до конца. Ну а Лейс… В спокойные времена очень легко было размышлять о том, какой младший брат все-таки придурок и как его хочется придушить. Но теперь, когда время вдруг стало ограниченным и особенно быстротечным, Сабир понял: он не хочет прощаться. Он готов терпеть брата и дальше, это не так трудно! Он знал, что нужен Лейсу, еще слишком рано уходить… Но разве его кто-то спрашивал?

В какой-то момент он понял: ему придется их покинуть. Так или иначе.

Осознать это решение оказалось чуть проще, чем окончательно принять его. Чтобы подавить поднимающиеся в душе волны страха и гнева, Сабир отправился бродить по дальней части четвертого уровня, подвергшейся наибольшим разрушениям при катастрофе. Жизнеобеспечение там по-прежнему работало, но люди в те тоннели предпочитали не соваться: там стало слишком темно, холодно, мрачно… и слишком очевидным сделалось, насколько близко сейчас Сектор Фобос.

Но эти же тоннели могли подарить одиночество, в котором Сабир особенно нуждался. По крайней мере, такой был план. Поначалу все шло предсказуемо: он шел без цели, прокручивая в памяти прошлые годы и заново для себя открывая, какими прекрасными они были. Ну а потом он был вынужден прерваться, остановиться, вернуться в настоящий момент – потому что он услышал звуки.

Собственно, звуки на космической станции были везде: работала вентиляция, отопление, то и дело гудели, проезжая мимо, дроны. Но к такому люди, часто бывавшие в космосе, быстро привыкали и воспринимали этот шум как тишину. Тоже эволюционная особенность: настороженным инстинктам порой нужно игнорировать норму, чтобы вовремя перехватить странность.

Вот и теперь Сабир без труда заметил необычные звуки: не ритмичные, тошнотворные, становившиеся то громче, то тише. Их природу определить сразу не удалось, но мозг немилосердно подкинул ассоциации, которые напрягали: скрежет чего-то острого по металлу, звук разрывающейся плоти, льющаяся на пол вода… или не вода? А еще – эхо голосов, сливающихся в единую мелодию, но все равно выдающих чужой для Сабира язык.

Итальянский. Конечно же.

Сабиру не хотелось туда идти, он слишком хорошо помнил, чем закончилась его предыдущая встреча с Форино. А не пойти он не мог: эти трое скрывались слишком долго, если потерять их след сейчас, можно и не найти. Ему нужно было сначала определить, чем они заняты и в каком они состоянии, а потом уже решать, что делать дальше.

Определенным намеком стали звуки, раздававшиеся впереди, но Сабир заставил себя не думать о них. Должно было стать легче, а стало только хуже, потому что он чувствовал еще и запах… Разные запахи. Металлический – свежей крови, сладковатый – гниения… эти были самыми страшными.

Теперь уже темнота не отпугивала Сабира, а играла на его стороне, позволяя укрыться от тех, кого он вынужден был преследовать. Последнюю часть пути он крался, пригнувшись, прижимался к стене, из-за нее и выглянул, не зная, к чему готовиться. Впрочем, это ничего для него не изменило: к тому, что он увидел, подготовиться нельзя.

Форино не просто оказались здесь, они использовали площадку между тоннелями для импровизированного убежища. Лучшим доказательством этого служили тела, которые они уже успели сюда притащить. Человеческие тела – других на «Слепом Прометее» и не было, не на четвертом уровне так точно! Все те пропавшие ассистенты, которых Сабир считал сдавшимися, струсившими, оставившими свой пост… Теперь он мысленно просил у них прощения, хотя это ничего не могло исправить.

Гадать, для чего Форино понадобились мертвецы, не приходилось: все трое обгладывали мертвое тело прямо сейчас, то и дело ругаясь из-за кусков, которые, очевидно, казались им самыми привлекательными. Ну а чуть в стороне высилась гора других тел, уже отдавших все, что можно, доведенных до состояния кровавых скелетов с редкими сохранившимися тканями.

Форино тоже изменились, все трое. За тот небольшой срок, что прошел после их побега, они очень сильно набрали вес. При этом их силуэты остались прежними, ничего монструозного в них не было – если судить объективно, а не по их поступкам. Они просто стали очень полными людьми. Но при этом выглядели куда более болезненными, чем Сабир: кожа серая, покрытая кровавыми язвами… некоторые уже провалились, и за ними видны точно такие же пустоты, как та, что Сабир недавно обнаружил у себя.

Сердце, и без того испуганное, забилось быстрее в абсолютном ужасе того, кто вдруг осознал свою смерть. Сабир не имел права закрывать глаза на правду, он должен был признать: они с Форино больны одним и тем же. Что с того, что у него никогда не было тяги к каннибализму? Вспышки агрессии уже начались! Да и Форино не до конца потеряли человеческий рассудок, вон, они ведь говорят между собой… Просто они изначально не отличались умом, и, когда пришла пора безумия, они поддались без сопротивления.

Сабир же держался за человечность, сколько мог, держался за любовь к родным людям… Теперь он вынужден был признать: даже это не будет спасать его вечно. Что-то случилось в тот день в лаборатории, куда более страшное, чем простое избиение. Уже тогда его судьба была предрешена, он просто еще об этом не знал.

Теперь вот узнал, и отвернуться от чудовищной правды нельзя. Это должно было еще больше напугать его, но, как ни странно, Сабир почувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

Он бросил последний взгляд на каннибалов, пожирающих человека, который не так давно улыбался Сабиру, и направился прочь, обратно в лабораторию. Он уже понял, что должен сделать.

* * *

Мира все никак не могла поверить, что это происходит по-настоящему. Она знала, что у адмирала проблемы, но… Елена Согард, при всех своих достоинствах и недостатках, казалась человеком, который не может исчезнуть просто так. Если она и погибнет в Секторе Фобос, то при каких-нибудь особых обстоятельствах, очередной аномалии, кровавой битве непонятно с кем… И уж точно не из-за болезни, у которой не было причин!

Но спорить с судьбой можно сколько угодно, победитель такого спора известен заранее. Сейчас Мире полагалось думать лишь о том, что перед погружением в медицинскую кому адмирал захотела побеседовать именно с ней – из всех людей на станции! Хотя, может, это было тайной попыткой призвать Гюрзу? Тогда Елену ожидало разочарование: Мира находила его, только когда он сам позволял себя найти, она понятия не имела, где он затаился сейчас.

У входа в апартаменты адмирала дежурили двое кочевников. От них Мира привычно старалась держаться подальше, да и они при каждой встрече скалили на нее клыки. Но теперь они остались спокойны, скользнули по Мире быстрыми взглядами и снова уставились в пустоту. Видно, даже Барреттов проняло то, что случилось с адмиралом.

Когда она вошла, Елена, конечно же, была внутри. Астрофобия в ее случае развивалась не так стремительно, как у остальных, и это давало ей чуть больше времени. Но адмиралу уже не доверяли, кочевники не позволили бы ей покинуть свои апартаменты в одиночестве.

Елена и не собиралась уходить, она работала в кабинете, но отвлеклась от компьютера, увидев Миру.

– Присаживайтесь, лейтенант, – кивнула она. – В моем кабинете полная звукоизоляция. Даже с поправкой на острый слух кочевников, нас вряд ли подслушают.

– А будет, что подслушивать?

– Естественно. Сейчас дорога каждая крупица информации, и Барретты, и мои помощники понимают, что борьба за власть может начаться в любой момент. Формально управление станцией перейдет к Лилли Хетланд. Но я не уверена, что установленный порядок долго продержится.

– Я в любом случае не стану частью этой борьбы, – признала Мира. – Мне такое просто не интересно.

– Я знаю.

– Так зачем… зачем вы меня позвали?

– Из-за него.

Ситуация по-прежнему оставалась серьезной, но Мира все равно не сдержала улыбку – лишенную, впрочем, и намека на веселье. Чего и следовало ожидать…

– Я не знаю, где он. Возможно, за стеной, наблюдает за нами. А может, собирает бомбу, которая взорвет «Виа Феррату». Моя связь с ним сильно преувеличена.

– Не мной, – спокойно возразила Елена. Она в целом сохраняла удивительное хладнокровие для человека, которому скоро предстояло умереть. – Другими – да. А вами, полагаю, даже преуменьшена.

– Мы с ним не близки.

– Но он почему-то выбрал вас. Он будет за вами присматривать – и он наверняка благодарен вам за то, что вы для него сделали. Рано или поздно он придет к вам, и тогда я хочу, чтобы вы передали ему это.

Адмирал протянула Мире блок памяти. Небольшой, умещавшийся на ладони, но ведь и это много! Стандартная карта могла хранить огромный объем информации. С учетом того, что кочевники наверняка будут следить за Мирой, разве не логично было дать ей то, что легко спрятать?

Однако Елена предпочла использовать блок, устройство, которое вмещает куда больше, чем карта – и которое обладает куда более сложной защитой информации. Мире не хотелось это принимать, и все равно она взяла устройство. Какой смысл изображать сомнение, если она уже знает, что не отступит? Тем не менее, она спросила:

– Что это?

Она прекрасно знала, что пояснений не будет, но иногда не спросить нельзя. Адмирал и правда ушла от ответа:

– Он знает. Когда-то он просил это у меня.

– Но вы не дали…

– Не только не дала, тогда я натравила на него Барреттов. Эти знания бесконечно опасны, и мне не нравилось уже то, что серийный убийца хочет обладать ими.

– Он по-прежнему серийный убийца, – напомнила Мира. – Что изменилось?

– Обстоятельства. Когда меня не станет, на станции сформируются две силы, претендующие на власть. Одна – Барретты, другая – мои нынешние заместители. Да, сейчас Лилли и Овуор не ладят, но, думаю, им удастся преодолеть свои разногласия в союзе против кочевников. Люди всегда быстро объединяются в союзе против кого-то, вы заметили?

– Пожалуй… Но при чем здесь… он?

– Нужна третья сила, – пояснила Елена. – Третья сила вносит смуту, не позволяя ситуации превратиться в болото.

– Не думаю, что ему хоть сколько-то интересна власть в политическом понимании.

– Дело не в этом. Мы все уже убедились, что он очень умен и опасен. То, что я передаю ему, сделает его еще опасней. Если борьба за власть станет угрожать «Виа Феррате», он сможет использовать переданные мной данные, чтобы повлиять на обе стороны.

Мира не была уверена, что это правильное решение – ровно настолько же, насколько не могла сказать, что оно неправильное. Она предпочла оставить ответственность на плечах адмирала и просто приняла блок памяти.

Ей казалось, что разговор на этом закончен, Елена ведь явно не из тех, кто будет рыдать на плече у случайной собеседницы и жаловаться на судьбу. Однако адмирал все равно задержала ее, протянув теперь уже крошечную карту памяти:

– А вот это лично вам. Ему не отдавайте.

– Напоминаю: он может подсматривать за нами прямо сейчас.

– И это вас пугает? – усмехнулась Елена. – Тогда избавьтесь от моего подарка, он вам все равно не пригодится.

– Снова не скажете, что это?

– На этот раз скажу. Это личное дело Гюрзы – все материалы, собранные для суда.

– Что? Откуда это у вас? Он же, вроде бы, все уничтожил…

Однако объясняться с ней Елена не собиралась:

– Нужно или нет?

Следовало отказаться, но Мира так и не сумела поступить правильно. Она все-таки забрала карту памяти и кивнула Елене.

– Спасибо. Когда состоится… процедура?

– Погружения в кому? Завтра утром.

– Я приду… Вы не против?

– Как вам будет угодно, лейтенант.

Мира ушла, потому что у нее не было ни единой причины оставаться в кабинете, и все же ее не покидало раздражающее чувство, что она сказала и сделала недостаточно.

В какой-то момент она испугалась, что кочевники обыщут ее и заберут блок памяти, но нет, до такой наглости они еще не дошли. Да и понятно, почему: до завтрашнего утра Елена сохраняла все полномочия, ссориться с ней Барретты не хотели.

Мира понятия не имела, заинтересуется ли Гюрза переданными материалами, знает ли уже о них – или ей придется выискивать его и все объяснять. Долго интрига не продержалась: она как раз шла через зону отдыха к жилым уровням, когда на ее пути появилась прекрасно знакомая проститутка.

Мира все собиралась поговорить с Гюрзой об этой игрушке – и все не находила подходящего случая. Но она уже легко выделяла эту куклу среди других, вот и теперь не попыталась обойти, когда проститутка преградила ей путь.

– Здра-а-авствуйте! – пропела блондинка. – Приглашаем на карнавал удовольствия!

Пищать она могла что угодно, Мира уже видела протянутую руку. Ни о чем не спрашивая, она передала проститутке блок памяти. Та еще попричитала о радостях жизни и скидках для больших компаний, а потом отправилась дальше по залитой неоновыми огнями улице.

Вот, значит, как…

Гюрза отреагировал мгновенно – получается, он действительно следил за Мирой и слышал ее разговор с адмиралом. То, что передала Елена Согард, и правда было важно для него, раз он так поторопился забрать это. Ну и в таком свете он наверняка знал о карте с его данными, не мог не знать.

И все же проститутка этот подарок адмирала не потребовала, да и предупреждений никаких не оставила. На сей раз Гюрза оставил выбор за Мирой, вот только она была совсем не уверена, что готова узнать правду.

* * *

Зараженных оказалось куда больше, чем предполагал Сабир. Его указания были просты: отыскать его и Форино, нейтрализовать всех, запереть в стеклянном кубе. Но как только Шукрия, ставшая его заместительницей, отправила на разведку дронов, оказалось, что они не единственная проблема.

Заражению поддались не только Сабир и Форино, видео показывало еще нескольких техников и ассистентов, бродивших по темным тоннелям в похожем состоянии. Нельзя сказать, что они окончательно одичали и лишились рассудка. Но, судя по резко изменившемуся весу и слоям крови, покрывавшим их руки и одежду, разговаривать с ними стало бесполезно.

Шукрия сделала так, чтобы компьютер фиксировал их перемещения красными точками на экране. От этого становилось чуть легче – но это не давало забыть, как много теперь на «Слепом Прометее» убийц.

– Удалось определить, как происходит заражение? – напряженно спросил Лейс.

Шукрия собрала в командном центре лаборатории всех, кого могла – полицию, или то, что от нее осталось, представителей администрации, якобы поддерживавших контакт с другими уровнями, и даже лидеров наметившихся группировок. Лейса как раз не позвала, но он пришел сам, и при остальных Шукрия не решилась его прогнать.

Он же пытался в полной мере осознать то, что происходило здесь и сейчас. Он знал, что Сабир болен – но ведь то, что они наблюдали, представляло собой нечто большее, чем болезнь! Страшное… Меняющее человека, заставляющее делать то, что раньше ужаснуло бы его.

Сабир понял это первым, только он был достаточно умен для такого – даже в нынешнем состоянии. Он предупредил, что зараженных нужно изолировать любой ценой… И некоторые поняли этот приказ слишком буквально.

– Нам придется отрезать тоннели новым блоком, – мрачно заявил полицейский.

– Разделить четвертый уровень пополам? – язвительно уточнил Лейс.

– Не пополам, – возразила Шукрия. – Сейчас зараженные занимают меньшую и дальнюю его часть. Те тоннели все равно повреждены, мы потеряем не так уж много, избавившись от них.

– Допустим, мы их там изолируем… а дальше что?

Лейсу никто не ответил, но в том, как на него посмотрели остальные, читалось все, что ему нужно знать.

Дальше – ничего. Не похоже, что кто-то всерьез задумывался о лечении. Из тех, кто оказался заражен, принципиальное значение для станции имел только Сабир – и даже им собирались пожертвовать. Потому что врачей на четвертом уровне осталось слишком мало, да и те, что есть, не лучшие специалисты. Они не исследователи, они даже не возьмутся искать лекарство – они уже знают, что не получится.

Так что изоляция должна была стать смертным приговором, просто опосредованным. Они избавят себя от чувства вины, не убивая зараженных напрямую, а запирая их без еды и воды… возможно, без атмосферы? Шукрия обладает достаточным образованием, чтобы отключить систему жизнеобеспечения в той части станции.

– Так нельзя! – возразил Лейс. – Возможно, в этом даже нет смысла! Что, если эта дрянь передается воздушно-капельным путем? Мы все уже заражены, лекарство все равно понадобится, но Сабир и остальные его не дождутся!

Администратор тихо охнул, прикрывая рот рукой, полицейский нахмурился. Невозмутима осталась лишь Шукрия:

– Не говори глупостей. Судя по тому, что у всех зараженных симптомы проявились примерно в одно время, заражение произошло в ту ночь, когда грабители вторглись в лабораторию. Они выпустили из астероида… что-то. К счастью, людей поблизости было немного, удалось избежать массового заражения.

– «К счастью»? – поразился Лейс. – К счастью, серьезно? Там Сабир! Неужели ты готова бросить его?!

Он предполагал, что Шукрия хотя бы теперь смутится, но она уверенно выдержала его взгляд:

– Не вовремя же ты вспомнил, что любишь брата! А я никогда не прекращала его любить. Я делаю то, чего хотел бы Сабир.

Он бы действительно этого хотел, Шукрия была права. В том сообщении, которое он передал, Сабир четко предупредил: он может потерять контроль над собой в любой момент. Он и так выдерживал психологическую ломку болезни дольше, чем остальные, но всему наступает конец.

Сабиру всегда были важны жизни людей, он многим пожертвовал ради благополучия станции. Лейс не мог позволить ему стать массовым убийцей, тогда брат точно перестал бы бороться за жизнь!

Сообразив, что сопротивление единственного противника сломлено, Шукрия начала раздавать распоряжения:

– Я настрою программу на нужный участок, компьютер работает как надо, он их удержит – не похоже, что они обладают какой-то там суперсилой. К сожалению, двери все равно придется блокировать вручную. Но нас тут достаточно, чтобы сделать это одновременно. Вы идите к дверям, а я буду следить за тем, чтобы все зараженные оставались на нужной территории. Господин Фукумото, вам достается дверь номер один. За дверь номер два отвечает…

Лейсу в итоге досталась пятая дверь – одна из центральных, ведущих прямиком в лабораторию. Шукрия планировала изолировать и зал с астероидами. Вряд ли это было так уж необходимо, но после всего случившегося никто не возражал. Все равно до того, как Сабир вылечится, никто не сможет проводить исследования. Лейс заставил себя думать именно так, не сомневаться, что брата еще можно спасти.

Он направился к нужной двери. Злиться на Шукрию он мог сколько угодно, он помнил о том, что в основе всего не ее план, а план Сабира. Лейс слишком часто его подводил, он хотя бы сейчас должен был сделать все как надо!

Но в теории принять решение оказалось легко, а вот на практике… Он добрался до двери и остановился. Даже сюда долетали крики и вой, раздававшиеся в коридорах… Уже как будто и не человеческие, совсем звериные, злые и отчаянные… Похоже, зараженным хватило ума сообразить: происходит нечто странное, они в опасности! Теперь они метались в лабиринте тоннелей, не желая погибать в изоляции.

Словно в подтверждение его догадок, в наушнике зазвучал голос Шукрии:

– Лейс, почему ты медлишь? Они начали перемещаться очень быстро! Они уже пытались выбить другие двери, они помнят, где выход… Они скоро будут у тебя! Лейс!

Отвечать ей он не собирался, он просто снял наушник и раздраженно отшвырнул в сторону. Слушать стерву ему сейчас не хотелось, он ждал – сам не зная, чего. Ему почему-то показалось, что вот-вот появится Сабир, устало улыбнется, как раньше, скажет, что нужно делать… Все будет хорошо! И снова это проклятое запоздалое прозрение: Лейс лишь теперь понял, что после смерти родителей любое «хорошо» в его жизни было благодаря старшему брату.

Сабир действительно появился. Может, почуял его каким-то новым звериным чутьем, а может, просто оставался в лаборатории до последнего и использовал центральный выход. Как бы то ни было, он вышел из-за поворота, Лейс смог рассмотреть его… И едва узнал.

Нет, Сабир, в отличие от тех, разожравшихся, особо не изменился. Но он был покрыт кровью, глаза, красные из-за воспаления, мерцали, как у животного, на лице застыло выражение ярости, которое Лейс никогда прежде не видел. Как будто кто-то уже забрал Сабира и заменил на нечто похожее внешне и противоположное всему, чем был Сабир, внутри.

Но хуже всего оказалось то, что он не озверел окончательно, он крикнул:

– Лейс! Не смей этого делать!

Крикнул – и рванулся вперед. Он даже бежал странно, неловко, дергаясь так, будто тело теперь не подчинялось ему до конца. Он дышал тяжело и хрипло, на губах вскипала кровавая пена. Он хотел не просто добежать, он хотел напасть… он готовился напасть.

Лейс знал, что не победит его, если драка все-таки начнется. Он и раньше-то не мог победить, а уж теперь и подавно! Он должен был закрыть дверь, но он почему-то не мог. Из упавшего наушника доносился крик стервы, однако это не имело значения. В мире были только Лейс и его брат.

Может, все-таки не надо запирать дверь? Нужно закрыть глаза, позволить Сабиру добежать, принять то, что последует за этим… Лейс не сомневался в том, что брат убьет его. И будет прав! Он ведь заслужил это столькими поступками, которые уже не исправить…

Но такой участи не заслужил Сабир. Если у него случится хотя бы секундное прояснение и он поймет, что натворил, он никогда себя не простит. Он все равно не сможет жить дальше, но умрет в муках и ненависти к самому себе. Лучшее, что мог обеспечить ему Лейс, – спокойствие разума и души.

Он все-таки закрыл дверь. Нервно, резко, в последний момент, и едва он ввел защитный код, как с другой стороны на металл обрушились удары. Сабир наверняка звал его… или кричал, или умолял. Это было уже не важно, Лейс все равно не мог услышать брата.

И сказать ему ничего не мог, а хотел! Так отчаянно хотел, так сожалел о бездарно потраченных днях и годах, в которые он должен был говорить одно, но говорил совсем другое. Слезы сами собой лились из глаз, Лейс не пытался их остановить и не стеснялся, он их даже не до конца осознавал. Мир стал странным, темным, узким… Бессмысленным. Лейс, чувствуя, как на него наваливается слабость, сполз на пол по металлической двери, не в силах уйти. Чтобы хоть как-то ослабить боль, он все-таки говорил:

– Прости меня… Пожалуйста, прости… Я тебя на самом деле люблю, ты понимаешь? Прости!..

Но прощать оказалось некому – потому что его слова так никто и не услышал.

* * *

Рино должен был прийти туда. Не ради удовольствия и уж точно не из простого любопытства – если бы дело было только в этом, он бы с готовностью все пропустил и никогда не вспоминал о случившемся. Но для него это было в первую очередь проявлением уважения к своему командиру.

Поскольку дисциплинированностью Рино не отличался, до по-настоящему высоких званий он так и не добрался, руководители у него всегда были. Просто некоторых он легко игнорировал, что тоже не способствовало военной карьере. Однако Елена Согард была не из их числа, ее распоряжения Рино выполнял с готовностью. И если ей предстояло исчезнуть, пусть даже на время, он готов был сделать все, чтобы поддержать ее.

Была у его визита и еще одна причина, чуть менее значимая, но тоже важная: он хотел остаться рядом с Мирой. Он видел, что и она тяжело переносит вести о болезни генерала. Рино ничего не мог изменить, но он знал, что порой проходить серьезное испытание не в одиночестве – это уже много.

Они встретились у зала, в котором предстояло все завершить, вместе вошли внутрь. Насколько было известно Рино, именно здесь провели обследование, здесь же был поставлен диагноз. Теперь кресло для осмотров сдвинули в сторону, на его место установили камеру для медицинской комы – карантинный вариант, при иных обстоятельствах хватило бы кровати.

Елена пришла сюда не в военной форме, а в медицинской пижаме – рубашке и брюках из плотной белой ткани. Но странное дело: даже так она умудрялась выглядеть лидером, способным отдавать приказы. Постигшую ее беду адмирал воспринимала с благородным смирением, которое никак не вязалось с астрофобией.

Проводить ее пришли не только Мира и Рино, желающих было куда больше. Пожалуй, тут собралась бы целая толпа, но медики это запретили – зал не был рассчитан на большую аудиторию. Так что право присутствовать на процедуре сохранило за собой высшее руководство, ну а Мира получила приглашение лично от Елены Согард. Рино же занял место Личека, которому совсем не хотелось сюда тащиться.

Из высшего руководства явились оба заместителя. Лилли Хетланд, которой теперь предстояло возглавить станцию, тихо всхлипывала, стараясь при этом делать вид, что у нее все под контролем. Овуор Окомо, еще недавно чуть ли не восстание готовивший, не испытывал ничего похожего на вину, он остался невозмутим, пожалуй, даже доволен собой. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он попытается дать Лилли пинка под зад? Или сразу за это примется?

Со стороны Барреттов пожаловали аж четверо. Отто и Амина напоминали жителей фермерской колонии, которые явились на похороны любимой тетушки – скорбные и почти нарядные. Рино не исключал, что впечатление складывается и на основе его неприязни, но ему было плевать, Барретты есть Барретты, о них проблематично думать хуже, чем они того заслуживают.

С ними пришли двое кочевников. Старшенький их, Сатурио, которым Гюрза неплохо вытер пол, уже оправился. Он выглядел, пожалуй, чуть более худым, чем до травмы, но держался уверенно – с тем самым снобизмом, который свойственен всем кочевникам Вселенной.

А еще сюда зачем-то притащилась Бруция – одна из младших и самых буйных Барреттов. Нашли, кого взять с собой! Приучают к цивилизованному поведению в обществе, что ли? Бруция нервно переминалась с ноги на ногу, и чувствовалось, что ей не слишком приятно так долго стоять на месте и никого не бить.

Проводить процедуру собирался лично Петер Луйе, но меньшего и ожидать не стоило. На этот раз он предпочел обойтись без ассистентов, он ведь изначально умел настраивать любое оборудование – просто не хотел, считая, что в его годы не стоит тратить драгоценное время на нечто столь банальное. Но ради адмирала он готов был сделать исключение.

Елена Согард была не из тех, кто произносит слезливые прощальные речи. Официальные распоряжения она отдала, а больше ничего и не требовалось. Луйе как раз открыл для нее крышку капсулы и подал руку, чтобы помочь забраться туда, когда сверху неожиданно прозвучал насмешливый голос:

– Зачем такие сложности? Если кого-то требуется убить, могли бы поручить мне, мне давно пора открывать новый счет.

Многие медицинские помещения при ограниченной площади зала как такового обладали очень высокими потолками – это требовалось для некоторых видов оборудования. Но кое-кто решил воспользоваться этим не по назначению: Гюрза устроился на одной из мобильных балок-крепежей, как гигантский черный ворон. Удобно так устроился, ноги вниз свесив, и теперь наблюдал за ними так, как зрители обычно следят за театральной постановкой!

До этого момента все внимание собравшихся было сосредоточено на Елене, поэтому появление маньяка никто не заметил. Странно, что его упустили кочевники… но Гюрза наверняка нашел способ даже запах от них замаскировать.

Рино украдкой взглянул на Миру, чтобы определить, знала она о том, что затеял этот кровавый арлекин, или нет. Судя по изумленному взгляду, не знала, и от этого почему-то становилось легче.

Убедившись, что его заметили, Гюрза соскользнул с балки и ловко приземлился на ноги рядом с адмиралом. На убийцу тут же бросилась Бруция и… настал черед новых странностей.

Рино ожидал, что защищать ублюдка придется ему или Мире, потому что официально Гюрзу убивать нельзя. Однако делать этого не пришлось, потому что Бруцию в прыжке перехватил Сатурио и с силой вжал в пол, не давая двинуться дальше. Сатурио! Тот, у кого накопилось больше всего причин ненавидеть Гюрзу! Может, его ненависть оказалась столь велика, что он просто не мог позволить кому-то другому убить своего врага? В любом случае, сейчас старший из кочевников выглядел не едва сдерживающим злость, а невозмутимым, как робот.

– Уймись, – велел он сестре. – Или тебя выставят за дверь, как и полагается поступать со служебными животными.

Отто на это вообще не отреагировал, Амина бросила на кочевника укоризненный взгляд, но промолчала. Все остальные и вовсе наблюдали только за Гюрзой.

Он же чувствовал себя уверенно, как обычно – и как обычно бесил.

– Вы что-то хотели? – обыденно поинтересовалась Елена.

– Хотел узнать, насколько вам необходим этот крепкий здоровый сон, – пояснил Гюрза. – Если нет, я готов вас вылечить здесь и сейчас.

– Невозможно! – опомнился Петер Луйе. – Астрофобия не лечится!

– И тем не менее, я готов явить миру чудо, если адмирал согласится на операцию на открытом мозге.

– Ваше предложение серьезно? – уточнила Елена.

– Адмирал, не слушайте его! – возмутился медик. – Он даже не врач! Он мясник! Он убьет вас!

– А какая разница, если адмирал все равно долго не проживет? – удивился Гюрза. – Тут столько желающих присвоить ее место… Не один, так другой начнет баловаться с капсулой. В общем, я человек занятой, предложение действует только сейчас, так что решайтесь.

– Я готова попробовать, – кивнула адмирал.

Пожалуй, только она могла произнести это так спокойно. Серийный убийца, известный своей жестокостью, предложил вскрыть ее заживо – а она взяла и согласилась! Петер Луйе уже покраснел от гнева, и его можно было понять. Но адмирал будто не замечала этого, а Гюрза осознанно игнорировал.

Он начал подготовку кресла и инструментов. Зрители и не думали расходиться, да их никто и не прогонял. Улучив момент, Рино наклонился к Мире и шепнул ей на ухо:

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Такая же премьера, как и для всех, – покачала головой Мира. – Откуда вообще поползли слухи, что он мне доверяет? Он менее предсказуем, чем генератор случайных чисел!

– Что, если он пытается убить адмирала?

– Вряд ли. Как бы жестоко это ни звучало, такое простое убийство не в его стиле.

Может, Елена Согард считала так же, может, не доверяла окружающим или не верила в то, что кома даст ей какие-либо преимущества… Как бы то ни было, когда Гюрза жестом пригласил ее сесть в кресло, она не сомневалась ни секунды.

Петер Луйе закрепил на ее голове датчики, включил сканер, и все присутствующие смогли наблюдать жуткую картину – человеческий мозг, который стремительно занимали неровные пятна опухолей. Рино не был экспертом, но и он мог сказать: такое удалить непросто… если вообще возможно! Мира говорила, что при первом обследовании у адмирала нашли семь опухолей, но сейчас их на экране было девять.

Врач повернулся к Гюрзе и бросил на него очередной гневный взгляд:

– Видите? Что именно вы собираетесь удалять, весь мозг?

Гюрза взгляд проигнорировал, он выглядел как человек, который просто отправился на прогулку.

– Сейчас увидим. Кому являть чудо, как не мне? Когда чудеса творят добродетельные люди, это даже пошло. А в чуде, сотворенном злом, есть хотя бы пикантность новизны.

Луйе демонстративно поднял вверх руки и отошел, всем своим видом показывая, что он не собирается участвовать в убийстве адмирала. Но Гюрза в его помощи и не нуждался, когда он начал действовать, его движения смотрелись на удивление четкими и уверенными. Будто он, психопат, осужденный на смертную казнь, и правда обладал навыками нейрохирурга!

Для операции на открытом мозге не требовался общий наркоз, он тут был даже противопоказан. Так что Елена Согард сохранила сознание – и получила возможность наблюдать за происходящим через медицинское зеркало, которое придвинула к ней Мира.

Гюрза аккуратно сбрил часть волос, ввел местный анестетик, надрезал скальп и отвел в сторону, обнажая череп. На этом моменте Лилли Хетланд не удержалась, вскрикнула:

– Да остановите же его! Адмирал в отчаянии, она не понимает, на что соглашается!

– Всем оставаться на местах, – приказала Елена, и в этот момент она никак не походила на человека в отчаянии. – Пусть работает.

Гюрза в разрешении не нуждался, на время этого короткого спора он даже не замедлился. Кость он разрезал лазером, сдвинул в сторону манипулятором медицинского робота и… открыл пораженным зрителям абсолютно здоровый мозг без единой опухоли, которые исправно показывал сканер.

– Па-бам! – с демонстративной торжественностью объявил серийный убийца. – Я же говорил – чудо. Мои поздравления, адмирал, ваша астрофобия полностью исцелена. А в качестве приятного бонуса я сейчас еще и крыс погоняю.

* * *

Сабир Марсад никогда не интересовался тем, как люди сходят с ума. И уж тем более он не ожидал, что ему доведется получить такой опыт – но жизнь порой не считается с нашими планами. Он отворачивался от собственного сумасшествия, сколько мог, однако в какой-то момент проблема стала настолько острой, что не признать ее было нельзя.

Он хотел бы сослаться на что-то вроде одержимости. Да, это ненаучно – но ради спокойствия собственной совести не так уж сложно поверить в мистику. Сказать, что он ничего не помнил, не осознавал своих действий, поэтому и винить его нельзя…

Однако Сабир, привыкший жить по-другому, не мог соврать даже самому себе, не говоря уже о других. Подлинное безумие заключалось в том, что все он осознавал и хотел – искренне, по-настоящему! Когда он увидел возле двери младшего брата, он готов был убить его. Он бежал к Лейсу, чтобы наброситься на него, сбить с ног, порвать на части, увидеть кровь, много крови… Его мысли и желания были такими совершенно искренне.

А потом что-то изменилось. Сабир стоял на том же месте, видел теми же глазами, слышал теми же ушами, его не освобождали из некого зловещего кокона помешательства. Просто изменились его мысли: потенциальное убийство брата пробуждало в душе тот ужас, который, по идее, не должен был засыпать.

Подлинное сумасшествие – потеря контроля над собой. Не какой-то страшный монстр, который поселяется в твоей голове и забирает себе не только тело, но и ответственность. Безумие подкрадывается вместе с объективной реальностью. Сабир одновременно был собой и не узнавал себя.

Не понимал он и то, почему вдруг началось прояснение. Он бился в запертую Лейсом дверь отчаянно, сильно, до крови, не замечая эту самую кровь, уже размазанную по металлу. Но вот он будто очнулся, ни с того ни с сего. Убивать больше не хотелось. Оказалось, что любовь к брату по-прежнему жива. Проблема не в Лейсе – Лейс оставался собой. Проблема была в Сабире: ему казалось, что, если он начнет скатываться в такое же состояние, как Форино, он заметит это и сумеет себя остановить.

Только ничего он на самом деле не успел. Переключение и туда, и обратно происходило против его воли – это воля подстраивалась под желания. В первый раз он не заметил изменения в себе, сейчас осознал, но… Сколько продлится это прояснение? И будет ли оно последним?

Это оказалось так страшно… Терять себя не по чужой воле, а потому, что привычные мысли ускользают в бездну, холодную, темную… Ты есть – но тебя нет. Ты не зверь, не монстр, не зомби. Ты будешь убивать любимых людей под своим именем и со своей улыбкой на губах.

Или нет.

В этот миг Сабир понял: и правда есть вещи пострашнее смерти. Например, убийство тех, кто верит тебе, кто любит тебя… Он не мог этого допустить, ему только и оставалось, что благодарить судьбу за последний шанс.

Часть его продолжала рваться прочь – на свободу, за запертую дверь, туда, где люди… и кровь. Но пока у Сабира хватило сил развернуться и направиться обратно в лабораторию. Он слышал, как другие зараженные бьются о металл, такой грохот сложно упустить! Только ничего у них не получится, система защиты на «Слепом Прометее» действительно хорошая.

Он ожидал, что сейчас все зараженные будут заняты поиском путей побега, да не сложилось. У главных дверей, ведущих в лабораторию, Сабир издалека заметил массивную тушу. Лаззаро Форино не был мертв, да и сознание он не потерял. Он просто остался здесь, потому что двигаться то ли не получалось, то ли желания не было. Тот, кого Сабир совсем недавно наблюдал хищным, полным ярости созданием, замер на полу, раскинув ноги так, чтобы не завалиться на округлый бок. Руки Лаззаро безвольно висели вдоль туловища, лицо казалось обмякшим, расслабленным, так обычно бывает у спящих, однако глаза зараженного остались открытыми, они просто ни на что не смотрели.

Лаззаро не шевелился намеренно – однако движение все равно было. Одежда грабителя частично порвалась, когда увеличивалось его тело, но он замотался в какие-то тряпки. Возможно, со своих жертв снял, Сабиру это было не важно. Куда больше его интересовало то, почему ткань движется на разных участках тела неритмично, так, что дыханием, даже тяжелым, это объяснить нельзя.

Он подошел вплотную к зараженному, но тот никак не отреагировал.

– Ты в порядке? – спросил Сабир.

Состояние преступника его не особо интересовало, ему важно было понять, насколько Лаззаро склонен к переговорам. Зараженный окинул его мутным взглядом, пробубнил что-то на итальянском и снова уставился в пустоту. Агрессии он уже не проявлял, поэтому Сабир решил опуститься на одно колено и осторожно сдвинуть тряпки с раздувшегося живота Форино.

Ему хватило секунды, чтобы все разглядеть, он тут же отпрянул, отполз подальше, хотя никакой угрозы для него не было… Пока не было. Ужас уже разлетался холодом в крови, мысли рвались не к тому, что Сабир увидел прямо сейчас, а к тому, что то же самое наверняка произойдет с ним. И со всеми, рано или поздно. С Лаззаро Форино – рано, с Сабиром – поздно, но финал неизменен.

Потому что то, что скрывалось под окровавленными тряпками, не было больше человеком – как не было и болезнью, не по-настоящему. Кожа натянулась на животе предельно туго, стала прозрачной, сквозь нее несложно было разглядеть то, что таится под ней. И это была не человеческая плоть, в теле Лаззаро копошилось нечто странное, похожее одновременно на гусениц и белесых личинок. Они сжимались и разжимались, не продвигаясь при этом вперед, и то, что творилось внутри, напоминало какой-то чудовищный танец насекомых. Они наверняка смогли бы порвать последний слой кожи, если бы захотели, им это было просто не нужно… Пока.

Зато теперь Сабир точно знал, что именно собирается подобраться к людям через его тело. Точнее, собиралось. Он уже понял, как сделать так, чтобы эти твари умерли вместе с ним – и мысль о собственной смерти теперь приносила не страх, а ощущение триумфа.

Странно, странно плетется судьба.

Нужно было действовать быстро, чтобы не дать себе времени испугаться или передумать. Но и просто уйти, оставшись в памяти близких обезумевшим чудовищем, Сабир не мог. Поэтому он на ходу достал личный компьютер и активировал запись.

– Лейс, я говорю это для тебя – и каждое мое слово будет правдой. Ты все сделал правильно. Я знаю, ты будешь сомневаться или даже раскаиваться… Не нужно. Спасибо, что позволил мне выполнить мой долг хотя бы отчасти. Этот долг появился у меня после смерти родителей, и было в нем всего два пункта: заботиться о тебе и любить тебя. Не знаю, насколько хорошо я справился с обоими… Но я пытался. Я надеюсь, что этого было достаточно – даже если получилось не идеально. Прости, что вынужден уйти так рано. Но я снова делаю выбор сам, а ты знаешь, что это для меня важнее всего. Живи, братишка – счастливо, свободно… за всех нас, а мы, я, мама и папа, всегда будем с тобой.

Сабир не был уверен, что получилось хорошо. Он даже не помнил толком, что сказал – мысли снова начинали путаться, появилось желание развернуться и уйти, бежать, бросаться на дверь, получить добычу… Он сжал кулаки и продолжил движение. Он не обращал внимания ни на боль, ни на пугающее до потери воздуха чувство постороннего движения внутри. Сабир заставил себя смотреть только вперед – на тускло освещенный зал лаборатории. Он думал о Лейсе, думал о себе…

Я Сабир Марсад.

Я не животное, переносящее паразитов.

Я человек… и останусь человеком.

В миг, когда все завершилось, Сабир впервые за долгое время улыбнулся – искренне, по-настоящему. Он пообещал себе, что победит, и он своего добился.

* * *

В федеральном законодательстве предусмотрено семь категорий преступлений, за которые полагается смертная казнь.

Массовое убийство или серия убийств.

Пытки и насильное изменение тела.

Осознанное лишение рассудка любыми способами.

Изнасилование и сексуальные действия, приводящие к неизлечимой травме.

Воровство и грабеж в особо крупном размере.

Любое тяжкое преступление против несовершеннолетних.

Похищение и удержание против воли на особо долгий срок.

Из этих семи я отметился по пяти – минус изнасилования и охота на детишек. К изнасилованиям душа не лежит, детей по большей части жалко… Хотя не факт, что на пиратских кораблях, которые я поджигал, не было несовершеннолетних, среди этих двухметровых ломов, которые не моются годами, поди ж ты узнай нежные семнадцать лет… Не суть, для честности поставим пять с половиной смертных грехов.

И вот на этом фоне есть ли мне смысл переживать, что я засранец? В морально-поведенческом плане, естественно, не в буквальном. Да, понимаю, на первый взгляд мой поступок относительно адмирала выглядит скотски, и Мира наверняка попытается мне по этому поводу плешь проесть. Но быстро пойдет нафиг, потому что на второй взгляд все не так просто.

Мне нужно было быстро остановить эту экзекуцию. Как только я убедился, что Елена Согард не безумна, ее просто подставляют, мне стало очевидно и другое: ее убьют в самое ближайшее время, слишком уж велик риск, что ложь раскроется. Попав в капсулу, адмирал стала бы беззащитна. Какие у меня были варианты? Объяснить все словами? Да никто бы мне не поверил – они же смотрели на медицинский сканер и видели те самые опухоли! Они почему-то вбили себе в голову, что медицинский сканер нельзя взломать и внедрить в него чертовски сложную подделку.

Вот я и организовал все так, что ситуация изменилась резко и кардинально, настаивать на погружении адмирала в кому больше никто не собирался. Можно сказать, Елена Согард сразу же вернула свои полномочия… Почти сразу же. Для начала нужно было поставить на место все, что я срезал, но этим занялся Петер Луйе. Вообще, то, что я сделал с адмиралом, только выглядит чудовищно, на самом деле в условиях медицинского кабинета это никакого риска не несет.

Я же переключился на то, что сейчас больше всего интересовало собравшихся: поиск виноватого. Еще на заре криминалистики появился нехитрый тезис: преступник всегда возвращается на место преступления. На самом деле, конечно же, не всегда – я, например, не возвращался ни разу. Но в такой сложной афере, как та, что развернулась вокруг адмирала, преступник наш не мог сдержаться, ему нужно было убедиться, что его замысел удался. Драма-то какая…

Пока я размышлял об этом, Отто Барретт бросил испытующий взгляд на второго помощника адмирала:

– А ведь это вы настаивали на том, что адмирал Согард больше не способна выполнять свои обязанности.

– Я лишь указывал, что появились проблемы, – пожал плечами Овуор.

– Заговорами и тайными собраниями?

– Такого не было.

– Было, вообще-то, – вмешался Рино. – Вас подводит память? Уж не астрофобия ли это?

– Не забывайте, с кем говорите, Бернарди.

– Я не забываю, просто тут сейчас астрофобию по щелчку пальцев диагностируют.

– Он прав, – нахмурилась Лилли. – Меня ты старательно не звал на эти посиделки, но я все знаю! Ты давно уже старался выставить все так, будто адмирал сходит с ума! И я найду немало свидетелей!

А ведь действительно найдет. Овуор Окомо не дурак, он в свой маленький клуб революционеров отбирал тех, кто не самого высокого мнения о Елене Согард. Они бы уверенно выступили против нее, если бы она после диагностирования астрофобии отказалась складывать с себя полномочия. Но теперь-то ветер переменился, никакой особой верности по отношению к Овуору они не чувствуют и наверняка начнут свидетельствовать против него, чтобы подчистить собственную карму.

Ситуация складывалась настолько логично, что Барретт-старший сделал шаг ко второму помощнику:

– Господин Окомо, думаю, нам следует побеседовать в моем кабинете.

– Вице-адмирал Окомо, – холодно поправил Овуор.

– Вы в этом так уверены?

У Отто всегда было хорошее чутье, он и сейчас не то чтобы ошибся – он просто руководствовался фактами. Я как раз собирался его сильно удивить, когда меня опередил Сатурио Барретт. Вот он как раз отсыпал удивления всем – включая меня.

Он подался вперед, туда, где стояли, гневно пялясь друг на друга, помощники адмирала. Он даже достал из-за пояса наручники и защелкнул их на запястьях, только вот не Овуора, а Лилли Хетланд.

Медицинский зал получил шокированную минуту молчания. Нарушил ее как раз Сатурио:

– Вы задержаны полицией станции «Виа Феррата». Вы будете заключены под стражу, где вам предъявят обвинения и пояснят возможное наказание за совершенное преступление.

Ну надо же… Думаю, во время нашей драки моя кровь попала на него, и он все-таки поумнел, такой вот необъяснимый виток эволюции. Хотя вряд ли, просто Сатурио умело использовал то, что досталось ему как кочевнику от природы.

Остальные уставились на него с нескрываемым шоком потому, что считали: он без какой-либо причины бросился на невиновную, когда очевидный преступник стоял в шаге от него! Я же был удивлен тем, что Сатурио смог определить, чьи уши торчат из этой истории.

Хотя действовали мы разными методами. Я все понял, основываясь на фактах. Сатурио же наверняка уловил какую-то реакцию Лилли на мой поступок – изменившееся сердцебиение, дрогнувший голос, что-нибудь в этом роде. Чистые охотничьи инстинкты, однако настроенные как надо. Это не черта всех кочевников, это его фишка – вон, Бруция рядом стоит, челюстью хлопает, и толку от нее не больше, чем от полотенца на извержении вулкана.

Нужно будет иметь все это в виду. Ну а пока Сатурио, конечно, поспешил. То, что он знает, кто виноват, вовсе не означает, что он имеет право кого-то арестовывать. Ты попробуй, докажи, кто проблемы устроил! Во многих колониях, особенно развитых, он бы еще и под суд пошел, там сплошь битвы адвокатов идут… Поэтому я не в восторге от закона в официальном понимании. А еще потому, что меня к смерти приговорили, но это субъективно.

Так вот, кочевник не понимает, что, если не объяснить происходящее толпе, толпа по старинке возьмется за факелы и вилы. Пришлось снова влезать в разговор, хотя я уже предчувствовал череду дурацких вопросов, на которые мне придется отвечать в ближайшее время:

– Неожиданно верный поступок. Я бы поаплодировал, но… лень.

– Вы тоже считаете, что к случившемуся причастна Хетланд? – спросила адмирал так невозмутимо, будто это не ей сейчас скальп на место пришивали.

– Я не считаю, я знаю наверняка. Догадаться несложно: тот, кто вскрывал медицинские сканеры один раз, сделает это снова.

В том блоке, который адмирал передала мне через Миру, было два набора информации – и какой информации! Не зря я к ней подбирался, царский получился подарок. Интересно, сожалеет ли Елена о нем теперь, когда мне не нужно становиться, как она выразилась, третьей стороной? Вряд ли, ведь тогда я не смог бы ее спасти.

Между прочим, такой цели не было, все получилось случайно. Половина данных, переданных мне адмиралом, относилась к добровольцам на борту «Виа Ферраты». Это биографии заключенных в общем доступе – считается, что так безопасней, хотя как по мне, мера спорная и плодящая вражду. А вот данные по законопослушным гражданам были отлично засекречены и попросту не выведены в станционную сеть. Теперь же я знал все – вплоть до полного жизнеописания высшего руководства, представленного Еленой и ее помощниками.

Второй набор данных оказался еще интересней, ценнее, но и сложнее. Поэтому я решил сначала разобраться с биографиями – и не прогадал.

В истории Елены Согард я не нашел для себя ничего нового. Я знал про то, что сделали с ее семьей, и знал, как она отомстила. Не осуждаю.

А вот с Лилли Хетланд все оказалось чертовски любопытно… У милой, робкой, неуверенной Лилли, вроде как очень похожей на бесполезную, мир праху ее, Фиону Тамминен, за очаровательной улыбкой скрывались акульи челюсти. Впрочем, нельзя сказать, что я действительно считал всех без исключения женщин-офицеров бесполезными милахами, просто за Лилли я толком и не наблюдал.

Как оказалось, зря. На «Виа Феррату» она пришла добровольно – но, если бы она не проявила такой энтузиазм, вполне могла оказаться перед трибуналом. А все дело в том, что до экспедиции Лилли возглавляла военный корпус в одной из колоний. Причем правила она хоть и маленькой, а жесткой рукой: там что ни день – то побоище, то расстрел, то подозрительные массовые смерти якобы от естественных причин. Насколько я понял, колония занималась в основном добычей полезных ископаемых, причем на опасных шахтах. Владельцам этих шахт хотелось получить побольше, простым шахтерам – дожить хотя бы до заслуженного вознаграждения.

Лилли полагалось быть нейтральной, но дальнейшие события показали, кто подкидывал девочке конфетку в кармашек. Стоило только шахтерам пискнуть о том, что им не очень-то нравится голодать, дышать ядовитыми парами или получать камнем по голове, как там тут же начинались какие-то беды. Например, преступников обнаруживали и случайно убивали при задержании или болезнь выкашивала человек по двадцать-тридцать за раз… Чаще всего болезнь. Естественные причины. Здоровых шахтеров не бывает, все ведь знают, поэтому в цивилизованных колониях под землю спускаются только роботы!

Наживалась на этом Лилли хорошо и долго, но все же настал момент, когда кое на чьем рыльце скопилось столько пуха, что уже и не скроешь. Грянула проверка. Доказать убийства не удалось, многие тела к тому моменту были уничтожены, причина смерти осталась лишь в документах. Но и во флоте не дурачки служат, правду поняли все. Лилли дали выбор: либо стать подозреваемой в серьезном расследовании со смертной казнью в качестве финального приза, либо рискнуть жизнью на экспедиции в Сектор Фобос. Она предсказуемо выбрала тот вариант, который отнимал меньше лет и предоставлял каюту покомфортней.

Но важно в ее истории даже не это, а то, как ловко она подделывала медицинские отчеты. Считается, что взломать именно врачебный сканер очень сложно. Только я вот что скажу: взломать либо можно, либо нет. Если можно, сложность не имеет значения, умелец всегда найдется.

Думаю, со своей доходной колонии Лилли улетела не только с плохим настроением, но и с кодами взлома медицинских сканеров. На «Виа Феррате» она на некоторое время затаилась, пригляделась к тому, что происходит и чего она может добиться. Когда Лилли осознала, что ей не нравятся многие решения адмирала, ну, вроде нежелания скармливать меня Барреттам, она положила глаз и прочие части тела на адмиральское кресло.

С такими кодами, как у нее, несложно было написать программу для сканера, которая рисовала на экране опухоли каждый раз, когда вводился личный номер Елены Согард. Так что в роли Лилли, бросившейся изображать подругу адмирала особенно активно, я даже не сомневался. Оставалось лишь определить, кем стал в этой истории Овуор Окомо. Сообщником? Противником? Жертвой?

За ответами я, понятное дело, полез в засекреченный файл. Овуору шестьдесят лет, на «Виа Феррату» он пришел уже со званием вице-адмирала. То есть, великолепный, далекий от пенсии возраст, состоявшаяся карьера, отличные перспективы… На кой ему этот Сектор Фобос? Явно же хватает какой-нибудь пакости в шкафу!

Убедившись, что я угадал, я не удивился. Он возглавлял службу безопасности в лагере для беженцев. Это такая малоприятная штука, где толпы несчастных людей ждут возможности обрести новый дом. В лагерь прибывают из менее развитых колоний, бегут с пиратских кораблей, туда же подбрасывают наркоманов, якобы излечившихся – а по факту просто прошедших программу реабилитации за федеральный счет во имя положительной статистики. Правозащитники любят использовать для определения такой публики слово «народ». Я предпочитаю «шваль». Те, кто поприличней, – по большей части трезвый и с хоть каким-то образованием, – в лагере не задерживается, остальные живут месяцами, а то и годами. Ну а поскольку мое определение к реальности ближе, чем определение правозащитников, военная служба безопасности там остро необходима.

И ведь Овуор оказался честным воякой! Понятно, что в отчетах чаще хвалят, чем ругают. Но я умею читать между строк, чувствовалось, что он, в отличие от той же Лилли, полномочиями не злоупотреблял и за деньгами не гнался.

Ему просто не повезло: очередная партия беженцев-нелегалов, отнятая у пиратов, оказалась носителями какой-то на редкость опасной фигни. Бывает так, что болезнь, изначально тяжелая, в условиях космоса развивается в предельно смертоносный штамм, и тут как раз был такой случай. Заражение произошло молниеносно, люди умирали так быстро, что их не успевали хоронить. Ситуация выходила из-под контроля слишком стремительно, и Овуору приказали просто «зачистить территорию». За такими невинными формулировками обычно скрывается позволение на массовую казнь.

Он это сделал. Не думаю, что ему было легко, что он решился сразу… но все эти душевные терзания в отчетах не отражаются, там сохраняется только результат. О том, что представлял собой Овуор Окомо на самом деле, можно было судить по его дальнейшим действиям.

Как и после любой мутной истории с участием высшего руководства, его не наказали и даже наградили какой-то там медалькой. Но Овуор был из традиционной африканской общины, где мнение соседей и прочих знакомых ценится чуть ли не как свое собственное. Он устроил ритуал публичной просьбы о прощении и подал прошение о переводе на предельно опасную миссию. Начальство эти пляски с национальными традициями не оценило и швырнуло его на «Виа Феррату».

Что мы имеем в сухом остатке? Жадную беспринципную тетку, мечтающую о власти, и дисциплинированного, но совестливого вояку. Кем они могут быть? Правильно, только врагами.

Лилли поняла это, люди-крысы удручающе догадливы. Пожалуй, поэтому она и устроила столько диверсий против Елены. Если бы ей нужно было просто загнать адмирала в медицинскую капсулу, а потом якобы случайно эвакуировать в сторону ближайшей звезды, она бы нашла способ сразу обнаружить «опухоли». Но она организовала несколько опасных маневров, включая попытку убить меня – что, кстати, при успешном исходе стало бы дополнительным поводом для радости. И все же главной мишенью был не я. Лилли сделала все, чтобы настроить Овуора против Елены и выставить его подлым заговорщиком. Ирония в том, что Овуор как раз слишком честен, чтобы профессионально и незаметно плести интриги. Думаю, финальным актом этой постановки стало бы обвинение Овуора в смерти Елены – соперники устранены, в зале управления остается лишь рыдающая Лилли, а там чихнуть не успеешь – и у нас монархия.

Примерно это я и изложил всем собравшимся в зале, только предельно простыми словами – чтобы они точно поняли.

– Это неправда! – крикнула Лилли и, конечно же, пустила слезу. Но у нее этот прием четко отработан. – Вы что, поверите серийному убийце?!

– Я не отрицаю, что он подонок и мразь, – заявил Сатурио.

– Выбери хотя бы что-нибудь одно, я тут станцию спасаю, – поморщился я. – Опять.

Кочевник меня проигнорировал, он продолжил:

– Но на этот раз он говорит правду, а вы – нет.

– Полиция разберется в этом, – сказал Отто Барретт, хотя по тому, как он смотрел на старшего сына, я уже мог предугадать исход разбирательств.

Дальше я не участвовал, у меня по понятным причинам стойкая неприязнь к судам. Да и зачем, если у меня есть такая удобная штука, как Мира? С ее помощью я узнал, что погрузить в медицинскую кому решили как раз Лилли, чтобы не тратить на нее лишних ресурсов. Кстати, если ее убить, ресурсы можно не тратить вообще. Я не преминул сказать об этом Мире, а она лишь вздохнула:

– Адмирал предупреждала, что ты такое предложишь.

– А что отвечать велела? – поинтересовался я.

– Сказала поблагодарить тебя за гражданскую активность и вежливо отказаться.

Ну и ладно. Лилли мне не настолько неприятна, чтобы напрягаться. А тех, кому она симпатична, на станции вообще нет, так что в капсуле и будет храниться. Если однажды не хватит медицинских клонов, которых она столь расточительно использовала, она займет их место.

С Еленой Согард я пересекся через пару дней после того, как вскрыл ей череп – решил дать ей немного времени остыть. Я бы вообще избежал этого разговора, но в замкнутом пространстве станции так не получится.

Я пришел в ее личные апартаменты вечером, через технический тоннель. Она не удивилась. Она, кстати, давно могла отдать приказ заварить люк, который я использовал, или вообще заполнить тоннели ядовитым газом. То, что она этого не делала, я воспринимал как приглашение к разговору.

– Я вам действительно благодарна, – сказала она.

– Наверняка настанет день, когда мне придется напомнить об этом. Это же Сектор Фобос.

– Несомненно. Но пока я буду вновь просить об одолжении вас. Думаю, вы знаете, о каком.

– Догадываюсь, – пожал плечами я. – Но лучше все проговорить, чем путаться в намеках.

– Как вам будет угодно. Теперь, когда вся эта досадная ситуация с лже-астрофобией разрешилась, настало время вернуться к нашей главной цели – исследованию второй станции. С учетом всех недавних событий, я прошу вас возглавить эту миссию.

Ну да, станция… Здоровенный черный силуэт за половиной иллюминаторов. Одновременно жертва Сектора Фобос и его новое оружие. А еще – бесконечно важный источник информации, способный повлиять на судьбу «Виа Ферраты», спасти или погубить тысячи людей, изменить ход нашего путешествия.

Принимая все это во внимание, я ответил так, как ответил бы на моем месте любой разумный человек:

– Сразу нет. И не обсуждается.