Глава 2

Людям свойственно оправдываться. Объяснять. Искать смягчающие обстоятельства. Даже самые отмороженные преступники, которых я встречала, пытались как-то рационализировать свои поступки. «Он первый начал». «Она сама виновата». «У меня не было выбора». Бесконечные отговорки, бесконечная попытка снять с себя ответственность. А ты — молчишь. Сидишь в одиночке и смотришь в стену. Не оправдываешься. Не объясняешь. Не просишь о снисхождении. Почему? Потому что не считаешь, что сделал что-то плохое? Или потому что тебе всё равно, что с тобой будет дальше? Я знала это чувство. Когда жизнь становится настолько невыносимой, что перестаёшь бояться смерти. Перестаёшь бояться наказания. Перестаёшь бояться вообще чего бы то ни было — потому что худшее уже случилось. Потому что внутри уже ничего нет, что можно отнять. Его сестре было четырнадцать. Четырнадцать, господи. В четырнадцать я собирала гербарий для школы и влюблялась в мальчика из параллельного класса. В четырнадцать весь мир казался мне огромным и прекрасным, полным возможностей и приключений. А она — повесилась. Или что там пишут в официальных отчётах? «Суицид». Сухое, казённое слово, за которым — чья-то трагедия. Чья-то боль. Чья-то сломанная жизнь. Что случилось с тобой, Аня Князева? Что случилось с твоим братом после того, как тебя не стало? Я не заметила, как уснула. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, душный, без сновидений. Или со сновидениями, которые я не запомнила. Только под утро, в той зыбкой границе между сном и явью, я увидела его. Он стоял посреди серого плаца, в тюремной робе, босой на холодном бетоне. Ветер трепал его тёмные волосы. А он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. Не угроза. Не злость. Что-то другое. Узнавание. Как будто он тоже увидел в моих глазах что-то знакомое. Что-то своё. — Ты зря сюда пришла, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал. — Здесь нет людей. Только тени. Я хотела ответить, но слова застряли в горле. А он развернулся и пошёл — куда-то в серую муть, в туман, который вдруг поднялся из ниоткуда и поглотил его фигуру. Я проснулась с именем на губах. Максим. Будильник надрывался на тумбочке. Восемь утра. Через час — первый сеанс. Игоря рядом не было — значит, так и уснул на диване. Или ушёл рано, не попрощавшись. Какая разница. Я встала. Приняла душ. Выпила кофе, глядя в окно на серый ноябрьский город. Накрасилась — немного, профессионально. Оделась строго, нейтрально. Взяла папку с его делом. И поехала. К нему. Дорога до колонии заняла сорок минут. Сорок минут наедине со своими мыслями — без радио, без музыки, только шум двигателя и шорох шин по мокрому асфальту. Я думала о Димке. О том, каким он был — живым, настоящим, невозможно солнечным даже в самые пасмурные дни. Он умел смеяться так, что все вокруг начинали улыбаться. Умел находить хорошее в любой ситуации. Умел любить — просто, без условий, без требований. Мама говорила, что он родился с солнцем внутри. И когда его не стало — солнце погасло. Для всех нас. Мама не пережила его и года. Инфаркт, сказали врачи. Но я знала правду: её сердце просто отказалось биться в мире, где нет её мальчика. Отец ушёл ещё раньше — я его почти не помню. Так что теперь я одна. Совсем одна, если не считать Игоря, который давно перестал быть мужем и стал... чем? Соседом по квартире? Бизнес-партнёром по браку? Человеком, который спит в соседней комнате и называет меня пустоцветом? Колония вынырнула из тумана внезапно — серая громада за колючей проволокой, как язва на теле земли. Я остановилась у КПП, предъявила документы. Тот же охранник с оловянными глазами кивнул мне, как старой знакомой. Один день — и я уже «своя». Один день — и это место начинает впускать тебя внутрь. Интересно, сколько дней нужно, чтобы оно поглотило тебя целиком? Кабинет, выделенный мне для работы, располагался в административном корпусе — маленькая комната с зарешечённым окном, столом, двумя стульями и портретом президента на стене. Президент смотрел строго и неодобрительно, будто знал, зачем я здесь на самом деле. Я разложила бумаги. Диктофон. Блокнот. Ручку. Всё по протоколу. Всё как учили. Без пятнадцати девять. Скоро. Сердце билось слишком быстро. Я положила руку на грудь, пытаясь унять этот предательский стук. Ты — профессионал, Марина. Ты работала с серийными убийцами, с насильниками, с людьми, которые делали такое, от чего нормального человека стошнило бы. Ты справишься. Но что-то внутри знало: этот — другой. Этот — опасен не тем, что может сделать. Этот — опасен тем, что может разбудить. Без десяти девять. За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Лязг металла — наручники? Голоса охранников. — Стоять. Лицом к стене. — Руки за спину. — Вперёд. Не дёргайся. Дверь открылась. И я впервые увидела его — живого, настоящего, во плоти. Фотография не лгала. Она просто... не передавала и десятой доли. Он был высоким — выше, чем я представляла. Широкоплечим, с той особенной статью, которую не даёт ни один тренажёрный зал — только жизнь, только необходимость выживать. Тюремная роба висела на нём, как на вешалке — слишком большая, мешковатая, но даже она не могла скрыть силу, которая чувствовалась в каждом его движении. А лицо... То самое лицо. Резкие скулы, тяжёлая челюсть, шрам над бровью. И глаза — светлые, ледяные, смотрящие сквозь меня, мимо меня, в какую-то точку за моим плечом. Охранники усадили его на стул напротив моего стола. Приковали наручники к металлическому кольцу на столешнице. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Просто позволил с собой сделать всё это — как позволяют неизбежному. — Мы будем за дверью, — сказал один из охранников. — Если что — кричите. Они вышли. Дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина. Тяжёлая, густая, как туман над болотом. Я слышала собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как звенит в ушах от напряжения. Он не смотрел на меня. Смотрел в стену. В ту самую точку за моим плечом. Неподвижный. Безразличный. Будто меня здесь вообще не было. — Здравствуйте, — сказала я. Голос звучал ровно — спасибо годам практики. — Меня зовут Марина Андреевна. Я психолог. Мне поручили... — Знаю. Один звук. Два слога. И — молчание. Голос у него был низкий, хриплый. Тот самый голос из моего сна — я вздрогнула от узнавания. Будто уже слышала его раньше. Будто знала его всю жизнь. — Вы знаете, зачем вы здесь? Молчание. — Вы понимаете, что от результатов нашей работы зависит ваше будущее? Молчание. — Максим... Он впервые посмотрел на меня. И я поняла, что имел в виду Гришин. Омут. Бездна. Чёрная дыра, которая затягивает всё, что подлетает слишком близко. Его глаза были светлыми — серыми? голубыми? — но в них не было ни капли света. Только тьма. Только боль. Только что-то древнее, первобытное, звериное. Он смотрел на меня — и я чувствовала, как он оценивает, взвешивает, решает. Добыча? Угроза? Что-то третье? — Вы зря сюда пришли, — сказал он наконец. Те же слова, что во сне. Те же интонации. — Здесь нет людей. Только тени. Мурашки пробежали по спине. Холодные, колкие. Пересохло во рту. Заломило виски. Но я не отвела взгляд. — Тогда поговорим о тенях, — сказала я. И впервые за весь разговор увидела что-то новое в его глазах. Не интерес — нет. Но что-то похожее на удивление. Тень удивления, если угодно. Он не ожидал, что я не испугаюсь. А я и сама не ожидала. — Поговорим, — повторила я. — О тенях. О призраках. О том, что держит нас здесь, когда хочется уйти. Вы ведь знаете, о чём я. Он молчал. Но молчание было другим — не отстранённым, а... внимательным. Он слушал. Впервые — слушал. И я поняла: что бы ни случилось дальше — назад дороги нет. Я нырнула в омут. Осталось узнать, вынырну ли. Первый сеанс продлился тридцать восемь минут. Тридцать восемь минут молчания, которое говорило громче любых слов. Он сидел напротив меня — каменное изваяние с живыми-мертвыми глазами — и не произнёс больше ни слова. Я задавала вопросы. Стандартные, протокольные, те, что задают всем. Детство. Семья. Отношения с окружающими. Мотивы поступков. Он молчал. Но он слушал — я видела это. Видела, как едва заметно дрогнул мускул на его челюсти, когда я спросила о сестре. Видела, как сжались кулаки в наручниках, когда я упомянула детдом. Видела, как на долю секунды что-то живое мелькнуло в этих мёртвых глазах — и тут же погасло, спряталось обратно в бездну. Он не хотел говорить. Но он хотел, чтобы его услышали. Странное противоречие. Парадокс. Загадка, которую мне предстояло разгадать. — На сегодня закончим, — сказала я наконец, глядя на часы. — Завтра в это же время. Он не ответил. Не кивнул. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не угроза. Не презрение. Что-то другое. Вопрос? Надежда? Нет. Бред. Какая надежда у человека, приговорённого к двенадцати годам? Охранники увели его. Лязгнули наручники, хлопнула дверь. Я осталась одна — в маленьком кабинете с зарешечённым окном и портретом президента на стене. Руки дрожали. Я посмотрела на них — на свои холёные, ухоженные руки с аккуратным маникюром — и не узнала. Чужие руки. Руки женщины, которая только что заглянула в пропасть и не упала. Или упала — просто ещё не поняла этого? Я достала из сумки сигареты. Курить в кабинете нельзя, но к чёрту правила. Щёлкнула зажигалкой, затянулась глубоко, до головокружения. Максим Князев. Двадцать один год. Убийца. Волк. Дьявол. И что-то ещё. Что-то, чего я не могла определить, но чувствовала всей кожей. Его глаза не отпускали. Стояли перед внутренним взором — светлые, пустые, наполненные болью, которую он прятал так глубоко, что сам, наверное, уже не помнил, где она начинается. «Здесь нет людей. Только тени». Что это значит? Философская метафора? Или что-то более конкретное? Тени. Призраки прошлого. Люди, которые умерли — но продолжают жить в нашей памяти, в нашей боли, в нашем безумии. Аня Князева. Четырнадцать лет. Суицид. Она — его тень? Его призрак? Тот, кто держит его здесь, не даёт уйти — ни в жизнь, ни в смерть? Или я проецирую? Вижу в нём себя — свою боль, своего призрака? Димка. Восемнадцать лет. Убийство. Два мёртвых ребёнка. Два сломанных выживших. Два человека, которых судьба столкнула в этом сером аду за колючей проволокой. Совпадение? Или что-то большее? Я не верю в судьбу. Не верю в знаки. Не верю в мистическую связь душ и прочую эзотерическую чушь. Я — учёный. Я верю в факты, в статистику, в причинно-следственные связи. Но когда он посмотрел на меня — там, в кабинете, через стол — я почувствовала что-то. Что-то, чему нет названия в учебниках психологии. Что-то, что нельзя измерить и проанализировать. Сумасшествие. Полный, абсолютный бред. Мы виделись впервые в жизни. Он — заключённый, убийца. Я — психолог, которому поручили его обследовать. Никакой связи. Никакой мистики. Просто работа. Но руки всё ещё дрожали. И сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. И где-то глубоко внутри — там, где я давно похоронила все свои чувства — что-то шевельнулось. Что-то проснулось. Что-то подняло голову и принюхалось к новому запаху. Надежда? Страх? Или то и другое — сплетённые вместе, неразделимые, как жизнь и смерть? Остаток дня я провела, изучая его дело. Страница за страницей, документ за документом. Сухие факты, официальные формулировки, казённый язык, за которым скрывалась человеческая трагедия. Князев Максим Дмитриевич, год рождения — 2004. Мать — Князева Елена Сергеевна, год рождения — восьмидесятый. Отец — неизвестен. Лишена родительских прав, когда сыну было три года. Причина — систематическое употребление наркотических веществ, неисполнение родительских обязанностей, жестокое обращение с детьми. Жестокое обращение. Что это значит, если перевести с канцелярского на человеческий? Побои? Голод? Запертый в тёмном чулане трёхлетний мальчик, который плачет и зовёт маму — а мама лежит в отключке на диване, укуренная в хлам?Я видела таких детей. Работала с ними. Знала, что происходит в их головах, когда тот, кто должен защищать, становится источником боли. Знала, как это ломает — навсегда, непоправимо. Детский дом номер семнадцать города Н. Потом — детский дом номер три города М. Потом — ещё один. И ещё. Четыре перевода за четырнадцать лет. Почему? Обычно детей не переводят так часто, если нет проблем. Какие проблемы были у маленького Максима Князева? Драки с другими воспитанниками? Конфликты с персоналом? Или что-то ещё — что-то, что не пишут в официальных документах? Сестра — Анна Дмитриевна Князева. На четыре года младше. Поступила в тот же детский дом в возрасте двух лет. Воспитывалась вместе с братом до его совершеннолетия. Умерла в четырнадцать лет. Причина смерти — суицид. Я нашла копию заключения судмедэксперта. Сухие строчки, от которых волосы встают дыбом. «...тело обнаружено в подсобном помещении... повешение... характерные странгуляционные следы... время смерти — между 23:00 и 01:00...» Ночью. Она повесилась ночью, в подсобке детского дома. Одна. В четырнадцать лет. Почему? Что случилось с этой девочкой?