Глава 3

Второй день. Второй сеанс. Второй круг ада. Я почти не спала ночью. Ворочалась в холодной постели, слушала храп Игоря из гостиной и думала о нём. О Максиме Князеве. О его глазах — ледяных, пустых, смотрящих сквозь меня, будто я — стекло. О его голосе — низком, хриплом, от которого что-то сжималось внизу живота. «Здесь нет людей. Только тени». Я повторяла эти слова про себя, как мантру. Пыталась понять — что он имел в виду? Философская метафора? Или что-то личное, глубокое, то, что он прячет за стеной молчания? К девяти утра я была в колонии. Накрашенная чуть тщательнее, чем вчера. В блузке, которая... нет. Не думай об этом, Марина. Ты — профессионал. Ты здесь работать, а не... А не что? Я села за стол. Разложила бумаги. Включила диктофон. Жду. Без пяти девять — шаги в коридоре. Лязг металла. Голоса охранников. Дверь открылась. Он. Сегодня — другой. Я сразу это почувствовала. Вчера он смотрел сквозь меня, будто я не существовала. Сегодня — смотрел НА меня. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Его глаза скользнули по моему лицу. По шее. Ниже — туда, где вырез блузки открывал ключицы. Медленно, оценивающе, бесстыдно. И этот голод в глазах, в его невыносимых светлых глазах, таких красивых, что могло дух захватить. Глаза убийцы, глаза психопата. Я почувствовала, как краска заливает щёки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Охранники усадили его на стул, приковали наручники к кольцу. Вышли. Мы снова одни. Он молчал. Смотрел на меня этим своим невозможным взглядом — и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на усмешку. — Новая блузка? Два слова. Всего два слова — а меня прошибло, будто током. Вдоль позвоночника потянулся ворох огненных мурашек и в горле пересохло. Он заметил. Господи, он заметил, что я оделась иначе. И теперь знает — или думает, что знает, — почему. — Это не имеет отношения к нашей работе, — отрезала я. — Нашей работе, — он повторил, будто пробуя слова на вкус. Голос у него был как наждак по нервам — грубый, низкий, царапающий что-то внутри. — Забавно. Вы работаете. Я сижу в наручниках. И это — наша работа. Я открыла блокнот. Ручка в пальцах подрагивала — надеюсь, он не видит. — Давайте продолжим с того места, где остановились вчера. — Мы не останавливались. Мы не начинали. — Вы сказали, что здесь нет людей. Только тени. Он чуть наклонил голову. Как волк, почуявший добычу. — Запомнили. — Это моя работа — запоминать. — Только работа? Я вскинула на него глаза. Ошибка. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Будто знал все мои мысли — в том числе те, в которых я не призналась бы даже себе. В его взгляде было что-то тёмное, опасное, от чего по коже бежали мурашки. Я не знаю...точнее, ни хрена. Я все знаю. Я чувствую его зверскую енергию и испытываю самое примитивное сексуальное возбуждение. И я, как психолог, не могу найти этому объяснение. — Я не понимаю вопроса. — Понимаете, — он откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. — Вы пришли сюда не ради работы. Не ради отчётов и галочек в бумажках. Вы пришли за чем-то другим. — За чем же? — Вот это мне и интересно. Тишина. Я держала его взгляд — и чувствовала, как горят щёки, как опять пересыхает во рту, как сердце колотится в рёбра с такой силой, будто хочет выпрыгнуть наружу. Кто здесь психолог? Кто кого анализирует? — Мы здесь, чтобы говорить о вас, — сказала я наконец. — Не обо мне. — Почему? — Потому что так устроена терапия. — Терапия, — он усмехнулся. По-настоящему, одним уголком рта, и это было... разрушительно. Его лицо, и без того красивое до неприличия, стало почти невыносимым. — Это не терапия, Марина Андреевна. Это допрос. Только вы притворяетесь, что вам не всё равно. — Мне не всё равно. — Да? Он подался вперёд. Насколько мог — цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись под серой тканью робы. — Тогда почему ваш пульс так участился? Вот здесь, — он кивнул на мою шею. — Жилка бьётся. Быстро-быстро. Как у кролика. Я инстинктивно подняла руку к горлу. И тут же опустила, поняв, что выдала себя. Его усмешка стала шире. — Я вас пугаю? — Нет. — Врёте. — Не вру. — Врёте, — повторил он мягко, почти ласково. И от этой ласки захотелось бежать. — Но это нормально. Все врут. Вы, я, ваш муж... Я вздрогнула. — При чём здесь мой муж? — Кольцо, — он снова кивнул, на этот раз — на мою руку. — Обручальное. Золотое. Дорогое, наверное. Но вы его крутите. Постоянно. Знаете, что это значит? Я посмотрела на свои пальцы. Действительно — крутила кольцо, сама того не замечая. — Это значит, что вы несчастливы в браке. Что кольцо жмёт. Что вы хотите его снять, но боитесь. — Вы не психолог. — Не надо быть психологом, чтобы видеть очевидное. Надо просто смотреть. А я смотрю. На вас. Последние слова он произнёс иначе. Тише. Глубже. Так, что у меня что-то оборвалось внутри. Он смотрит на меня. Боже, он смотрит на меня так, будто хочет... Нет. Не думай. Не смей думать. Осужденные все хотят. Это обычный мужской голод. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь, — мой голос звучал хрипло, чужо. — А для чего? — Чтобы обсуждать вашу. — У меня нет личной жизни. Я в клетке. — Пауза. Его глаза сузились. — Как и вы. Я открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле. Как и вы. Он сказал это так просто, так буднично — будто констатировал очевидное. Небо серое. Стены бетонные цвета серой погоды ноября. Вы в клетке. Как и я. — Это некорректное сравнение. — Почему? Потому что ваша клетка — с евроремонтом и ипотекой? Потому что на вас нет наручников? Он поднял руки — цепь звякнула. — Наручники бывают разные, Марина Андреевна. Не все видны глазу. Но все оставляют следы. Тишина. Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и это бесило больше всего. Моя клетка — Игорь. Его презрение. Его «пустоцвет». Его холодная спина в постели, его любовницы, его ежедневное, методичное унижение. Я ношу эти наручники десять лет. И да — они не видны глазу. Но следы остались. Глубокие, уродливые, незаживающие. -- Почему вы заговорили о следах...Это метафора как я понимаю. Вы ведь говорите о себе? Он отвёл взгляд. Уставился в стену — как вчера. Но я уже понимала: это не безразличие. Это защита. Стена, за которой он прячет что-то такое, от чего сам задыхается. Что с тобой случилось, Максим Князев? Кто тебя сломал? — Расскажите мне. — О чём? — О следах. Пауза. Долгая, тягучая. — Вы странная, Марина Андреевна. — Почему? — Потому что не сбежали. Обычно после первого сеанса люди не возвращаются. Им хватает. — Я не обычные люди. — Вижу. Его взгляд снова скользнул по мне — но теперь иначе. Не оценивающе. Почти... нежно? Нет, бред. Мне показалось. — Хорошо, — сказал он. — Я расскажу вам кое-что. Но не сегодня. — Почему? — Потому что вы ещё не готовы. — Я психолог. Я работала с серийными убийцами. С маньяками. С... — И всё равно не готовы. Он подался вперёд — резко, быстро. Цепь натянулась до предела. Его лицо оказалось близко — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Видела каждую ресницу, каждый шрам, каждую тень. — Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — голос — низкий, хриплый, обволакивающий. Голос, от которого подгибались колени. Я не могла ответить. Не могла пошевелиться. — Красивую женщину, которая забыла, что она красивая. Забыла как ласкали ее грудь, как сжимали соски, как трахали ее пальцами и языком... Пауза. Удар сердца. Божеее, пока он говорил кажется внутри скручивался узел, низ живота потянуло и между ног выделилась влага. — Перестаньте это мне говорить сейчас же! Ещё один удар. — Не то что? Что вы мне сделаете? Сбежите? Может быть мне именно это и нужно, чтобы вы сбежали, как маленькая испуганная сучка. У меня перехватило дыхание. В глазах защипало — господи, только не плакать, только не сейчас. — Вы... — мой голос сорвался, — вы не имеете права... — Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Убийца. Зверь в клетке. И мне плевать на ваши замки. Он откинулся обратно. Маска вернулась — ледяная, непроницаемая. — На сегодня хватит. Я устал. Я моргнула. Посмотрела на часы — двадцать три минуты. — Но мы только начали... — И закончили. Позовите конвой. — Максим... — Позовите, — повторил он жёстче. — Или мне самому крикнуть? Я встала. Ноги держали плохо — будто ватные. Подошла к двери. Взялась за ручку. — Марина Андреевна. Обернулась. Он смотрел на меня — и в его глазах снова было это. Тёмное. Опасное. Затягивающее. — Завтра наденьте то платье. Серое. Которое было на вас вчера. Кровь бросилась в лицо. Я выскочила в коридор. Захлопнула дверь. Прислонилась к стене — и поняла, что задыхаюсь. Сердце грохотало так, что наверняка было слышно на весь корпус. Руки тряслись. А между ног — господи, стыдно признаться даже себе — пульсировало что-то горячее, требовательное, забытое. Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь? Я курила на парковке, прислонившись к машине. Руки всё ещё дрожали. Сигарета прыгала между пальцами. Он меня сломал. За двадцать минут — разрушил всё, что я выстраивала годами. Стены, защиты, маски. Посмотрел своими ледяными глазами — и увидел. Всё увидел. Всё, что я прятала. *** Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. Я уже знала этот запах. — Ужинать будешь? — Нет. Поел. С ней. Поел с ней. Или не только поел. Раньше это болело. Теперь — пустота. Но сегодня что-то было иначе. Я смотрела на Игоря — на его дорогой костюм, на его холодное лицо — и думала о другом мужчине. В тюремной робе. С наручниками на запястьях. С усмешкой хищника и глазами, в которых тонешь. «Вы в клетке. Как и я». Да. Но, может быть, впервые за десять лет — я хочу выбраться. Игорь ушёл в кабинет. Я достала вино. Выпила бокал. Потом второй. Потом пошла в спальню. Открыла шкаф. Серое платье висело на вешалке. Строгое, чуть ниже колена. Ничего особенного. Я провела пальцами по ткани.