Глава 4

Марина Я надела платье. Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием. Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья. Но платье всё равно надела. Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной. Той, которую он видит. Той, которую он хочет видеть. Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название. Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок. Без пяти девять. Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные. Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное. Дверь открылась. Он вошёл — и я забыла, как дышать. Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием. Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть. Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал. А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом. Его лицо... Господи, это лицо. Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже. И глаза. Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой. Глаза, в которых можно утонуть. Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься. Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали. Руки, о которых я думала всю ночь. Охранники вышли. Дверь закрылась. Мы одни. И только тогда он поднял глаза. На меня. Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза. — Умница. Одно слово. Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению. Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела. — Доброе утро, — выдавила я. — Для меня — определённо. Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени — широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю. Я смотрела. На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой. Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели. Я оторвала взгляд — с усилием, будто отдирала приклеенный. — Давайте начнём сеанс. — Давайте, — он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. — Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок. Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки. — Расскажите мне о... — О чём? — он перебил. — О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик? «Плохой мальчик». Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии. У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе — и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку. Я вытерла её тыльной стороной ладони. Он облизнул губы. Медленно. Демонстративно. Жар между ног стал почти болезненным. — Я задаю вопросы, — сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Вы отвечаете. — А если я хочу сам задавать вопросы? — Это не по правилам. — Мне плевать на правила, Марина Андреевна. Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус. Мариииина Андреееевна. Я сжала бёдра под столом. Незаметно — или так мне казалось. — Хорошо. Какой вопрос? — Вы красили губы сегодня? — Что? — Губы. — Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. — Вчера они были бледнее. Сегодня — розовые. Спелые. Так и хочется надкусить. Надкусить. Мои губы. Он хочет надкусить мои губы. Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё. — Это не имеет отношения к работе. — К чёрту работу. — Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. — Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите — сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая. Земля ушла из-под ног. Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк! — Я не... — начала я. — Не врите. — Его голос стал мягче. Опаснее. — Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, — он кивнул на мою шею, — пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, — его взгляд скользнул ниже, к груди, — соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь... Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза — и улыбнулся. Я хотела провалиться сквозь землю. — Это переход границ, — прошептала я. - сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения... — Я вижу, — сказал он мягко. — Всё вижу. Как вы дышите — чаще, чем обычно. Как кусаете губу — вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах — так, будто она может вас спасти. Я разжала пальцы. Ручка упала на стол. — Не может, — добавил он. — Ничто не может. — Вы пытаетесь меня запугать? — Нет. — Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. — Я пытаюсь вам понравиться. У меня перехватило дыхание. — Что? — Понравиться, — повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. — Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах. Именно так я и засыпала вчера. Откуда он знает? — Вы думали обо мне ночью? — Нет. — Врёте. — Не вру. К черту я не думаю ночью о работе! — Врёте, — он улыбнулся шире. — У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то. Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду. — Хотите знать, о чём я думал ночью? — спросил он. Не хочу. Не хочу. Не хочу. — О чём? Слово вырвалось само. Против воли. Против разума. Он улыбнулся — и от этой улыбки у меня подогнулись колени. — О том, как вы выглядите без этого платья. Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела — вся, целиком, от макушки до пяток. — Это... вы не имеете права... — Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои — моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу. — Это неуместно. — Знаю. Поэтому и думаю. Пауза. Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану. — Хотите знать подробности? — Нет. — Да. — Нет. — Вы снова кусаете губу, — он кивнул на мой рот. — Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка. Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы. — Мы здесь для психологической работы. — Мы здесь для того, что происходит между нами. — Между нами ничего не происходит. — Происходит. — Он подался ещё ближе. Его лицо — в полуметре от моего. Глаза — холодные, светлые, невозможные. — Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью — и те, наверное, чувствуют. — Что именно? — Голод. Слово упало между нами — тяжёлое, горячее. — Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки. Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки. — Представляете, что они могут сделать? С вами... Я вскинула взгляд. — Не... не понимаю, о чём вы. — Понимаете. — Его голос упал до шёпота. — Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт. Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть. — Давайте сменим тему, — я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. — Расскажите мне о вашей сестре. Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь. — Нет. — Это важно для... — Нет. — Максим, мне нужно понять... — Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю? Я задохнулась. — Что? — Вы хотите понять меня? — он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня. — Я думаю о работе. — Вы думаете о том, каково это — быть подо мной. Мир остановился. Я смотрела на него — и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться. -- Вы перешли определенно все границы! Хватит! — Границы — для трусов. — Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. — А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать. Слизать. Слово упало между нами — горячее, мокрое, непристойное. — Давайте поговорим о вашем деле, — я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. — О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать... Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его. — Вам нужно знать, каково это — кончить так, чтобы забыть своё имя? Я поперхнулась воздухом. — Что?! — Вы хотите понять меня? — Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Слова не шли. Перед глазами стояли картинки — непрошеные, жаркие, стыдные. Он — надо мной. Его тело — тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки — везде. Его голос — хриплый, срывающийся. — Вы об этом думаете, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Я вижу. — Нет. — Да. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас. — Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать. — Пока нет...Нас... Лн проигнорировал все, что я сказала после. Пока. Это слово повисло в воздухе — как обещание. Как угроза. Как неизбежность. — Знаете, о чём я еще думал ночью? — спросил он. Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай. — Не знаю и знать не хочу! Голос собственный — хриплый, чужой. Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь. — Ну как же? Это же ваша работа - знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете — громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать. Между ног пульсировало так, что было больно. Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели. — Прекратите. — Почему? Вам не нравится? — Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться. — Врёте. — Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. — Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил. Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу... — Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается! — Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал? У меня перехватило дыхание. — Замолчите! Князев! — Границы — для тех, кто боится. — Я не боюсь. — Боитесь. — Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. — Но это нормально. Страх — часть игры. — Это не игра. — Всё — игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках. — И какие ставки сейчас? Он улыбнулся. Медленно. Хищно. — Вы. Вы — ставка. И я собираюсь выиграть. Я должна была возмутиться. Встать. Уйти. Вызвать охрану. Но я сидела. Смотрела на него. Чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках, как ноет что-то внизу живота — требовательное, постыдное, невыносимое. Он меня поймал. Я ещё не понимала как, ещё не видела сетей — но уже барахталась в них. Уже тонула. — На сегодня достаточно, — сказал он. Я моргнула. — Что? — Достаточно. — Он кивнул на дверь. — Зовите охрану. — Но мы... мы ничего не обсудили. — Обсудили. — Его глаза блеснули. — Обсудили самое важное. Я встала на ватных ногах. Подошла к двери. — Марина Андреевна. Обернулась. Он смотрел на меня — и в его взгляде было обещание. Тёмное. Опасное. Сладкое. — Завтра наденьте юбку. Покороче. Я открыла рот — сказать что-то резкое, поставить его на место. Но он добавил: — Хочу видеть ваши колени. Когда вы их сжимаете — это самое красивое, что я видел за три года. Я вылетела в коридор. И прислонилась к стене — потому что ноги не держали. Сердце грохотало. А между ног пульсировало так, что хотелось сунуть туда руку — прямо здесь, в коридоре, в двух шагах от охранников. Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь? Я же не знаю тебя! Что это за сумасшествие! От которого становится больно. Домой я приехала в тумане. Не помнила дорогу. Не помнила, как парковалась. Не помнила, как поднималась на шестой этаж. В голове крутились его слова. Его голос. Его глаза — светлые, бездонные, затягивающие. «Такая желанная, что у меня сводит всё тело». Никто. Никогда. Ни разу в жизни. Я приняла душ. Горячий, почти кипяток. Стояла под струями воды и пыталась смыть с себя этот день. Его взгляд. Его слова. Своё желание — липкое, постыдное, невозможное. Не смылось. Ночью, когда Игорь уже храпел в гостиной, я лежала в темноте и смотрела в потолок. Думала о нём. О его руках — больших, сильных, со сбитыми костяшками. О его губах — чувственных, с этим дьявольским изломом в углу. О его теле под мешковатой робой — молодом, горячем, голодном. Рука сама скользнула вниз. Под резинку пижамы. Туда, где всё ещё пульсировало. Я закрыла глаза. Представила его. Надо мной...как он жадно дико целует мой рот своим ртом, как входит в меня...И через минуту — кусая подушку, чтобы не закричать — кончила так, как не кончала много лет. С его именем на губах. Максим. Утром я открыла шкаф. Юбка висела на вешалке. Чёрная. Узкая. Выше колена. Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия и ни в какие игры не стану играть. Все это ужасно...Просто ужасно. Завтра я замурую себя как чертовую египетскую мумию.