20

Мне приснилась мама.

За те семь лет, что прошли с гибели родителей, она снилась мне всего раза два – в первый год, который был для меня самым сложным.

Я увидела парк, покрытый инеем, заснеженный и стылый. Воздух казался безумно холодным, и солнца не было – небо белело, как обычно бывает в ноябре или марте.

Деревья чуть блестели от тонкого слоя инея, ветки, казавшиеся слепленными из снега, едва заметно качались на ветру.

Мама сидела на скамейке и вязала что-то длинными спицами. Я присмотрелась: это были пинетки.

Наверное, для Саши.

Скамейка тоже была заледенелой, и я забеспокоилась.

– Мам…

Она подняла голову, улыбнулась мне.

– Ты не сиди тут… Холодно же…

– Ничего, Светик.

Она всегда называла меня так… Светик, Светик-цветик, Светоцветик…

– Ничего. За зимой обязательно будет весна. Просто нужно подождать.

Я усмехнулась.

– И тогда зацветёт сухое миндальное дерево?

Мама, конечно, прекрасно помнила, откуда эта фраза. «Кентервильское привидение» – один из моих самых любимых детских мультиков.

– Обязательно зацветёт, Светик. Оно не цвело, потому что рядом с ним не было тёплой, доброй и солнечной души. А когда появляется солнце – лёд тает и всё цветёт…

Я хотела спросить у мамы что-то, но не успела – сон растворился. Я открыла глаза и увидела, что по-прежнему нахожусь в своей комнате, рядом на спине спит Юрьевский, а на улице идёт снег.

Пушистые, как тополиный пух, снежинки кружились в воздухе, танцевали, и когда я смотрела на них, мне почему-то было очень легко дышать.

Я села на постели, улыбнулась и вдруг вспомнила…

Сзади зашевелился Макс, и я спросила у него, не оборачиваясь:

– Сегодня пятнадцатое ноября, да?

– Да, – он зевнул. – А что?

– Просто. У моей мамы сегодня день рождения.

– А-а. Поедешь поздравлять? Или по телефону позвонишь?

– Нет. Я не могу её поздравить, как бы ни хотела. Они с папой погибли семь лет назад.

Юрьевский молчал. Не знаю, почему, но я вдруг начала рассказывать… мне очень хотелось рассказать ему. Именно ему…

– Ты, наверное, не помнишь. Тогда самолёт упал с нашими туристами, возвращавшимися из Турции. Там все погибли, не только мои родители. Сашка с тех пор боится летать. Ей тогда пятнадцать было, она ревела белугой… А я страшно не хотела, чтобы её у меня забрали. Сам понимаешь – мне двадцать лет было, последний курс института. Начала срочно работу искать, но без опыта никуда не брали. А потом пришла на собеседование в твою компанию, и проводил его сам Мишин. Он-то меня и взял, не знаю уж, почему. Перспективу какую-то увидел… Я поэтому до сих пор считаю себя ему обязанной и берусь за любой заказ.

Макс опять зашевелился, сел рядом со мной. Я повернулась к нему лицом и улыбнулась, увидев, как внимательно он слушает.

И поймала себя на мысли, что мне очень нравятся его губы…

– Ты тоже боишься летать? – спросил он тихо, и я покачала головой.

– Нет. Знаешь… Я только в прошлую пятницу вдруг поняла, что Саша так и не выросла. Мне уже не двадцать, а двадцать семь, я совсем другой человек. А сестра так и осталась глупой пятнадцатилетней девочкой, эгоисткой до мозга костей. И отчасти в этом виновата я.

– Глупости.

– Это не глупости, просто факт. Я ведь не говорю, что виновата целиком и полностью… Но отчасти – да. Слишком дрожала над ней, берегла от всего. Нельзя было так… Как она жить дальше будет?

– Прекрасно будет жить. Всё для себя – отличная философия. Очень удобная. А тебе её жалко? Даже после того, что она сделала?

– Да. Даже после этого…

– Добрая ты, Света, – Макс хмыкнул. – А…

Но договорить он не успел. У меня вдруг пронзительно и противно зазвонил телефон.

Я вскочила с постели, совершенно забыв про наготу, на секунду смутилась – но тут же решила, что смущаться поздно, и решительно направилась к столу, на котором лежал мой телефон.

Звонил Андрей. Мелькнула глупая и малодушная мысль сбросить звонок, но…

Светка, может, хватит прятаться, а?

– Алло.

– Привет. Я… не разбудил тебя?

– Нет. Я уже проснулась, но пока валяюсь. Что ты хотел?

– Я не очень этого хочу, Свет. Скорее, этого хочешь ты… и Саша.

– О чём ты?

– О разводе.

– А, – я усмехнулась. – Действительно, я помню такое волшебное слово. Ну-ну, и что там насчёт развода?

– Предлагаю в понедельник сходить в ЗАГС.

– Я работаю. Могу вечером только, часов в пять. Пойдёт?

– Да. Света… – Андрей замялся. – Может, не будем? Я к тебе хочу вернуться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍– Угу. А Саше аборт предлагаешь сделать?

– Зачем же аборт? Пускай рожает. Я ей предложил ребёнка нам отдать… на усыновление. Саша сказала, что если ты согласишься – она не против.

От боли и ярости у меня даже в глазах потемнело.

– Совсем офонарел! – рявкнула я и бросила трубку.

Обернулась. Юрьевский сидел на краю кровати, свесив на пол голые ноги, и внимательно следил за мной. Словно ждал, что я, закончив разговор, выброшусь из окна.

– Иди сюда, – сказал Макс спокойно и похлопал ладонью по месту рядом с собой.

Я подошла ближе, но сесть не успела – он схватил меня за талию и усадил верхом на себя.

– У меня всё болит, – призналась я тихо, когда Юрьевский опустил руки ниже и сжал мои ягодицы. – Ты меня вчера… очень сильно и много имел. Если очень хочешь я, конечно, могу, но…

– Не переживай, – Макс хмыкнул, прижал меня к себе ближе и чуть наклонил – видимо, чтобы было удобнее хватать за интимные места. – У меня, знаешь ли, тоже болит. Я всё-таки уже не юноша, чтобы каждый день по три раза кончать. Я просто хочу кое-что сделать для тебя. Тебе нужно расслабиться.

– Я думала, ты не ласкаешь женщин.

– Ласкаю. Иногда. И без особой нежности. Так что если вдруг будет больно – скажи.

Одну руку Макс положил на моё лоно, а вторую – на ягодицы. Я сразу напряглась.

– Крепче обними меня за шею, иначе можешь упасть.

Юрьевский поднёс к своему лицу ладонь, которая только что лежала на мне, облизал пальцы и вернул её на место.

– Кричи, если хочешь.

Я застонала почти сразу. Большим пальцем одной руки Макс начал ласкать мой клитор, обводя его круговыми движениями, а указательный и средний вонзил внутрь меня, как можно глубже. И в это же время я почувствовала, как он медленно вводит мне в попу средний палец второй руки…

Да, это действительно была не ласка, а какое-то безумие. Юрьевский обрабатывал меня со всех сторон, и я окончательно потеряла разум. Извивалась на нём, стараясь принять его пальцы как можно глубже, раздвигала и сдвигала ноги, пытаясь усилить ощущения, и стонала… и кричала…

Я чувствовала, как напряглась грудь, и сосками тёрлась о кожу Макса. Было так невероятно приятно и немного больно… особенно когда один палец в моей попе превратился в два…

– Ты… извращенец… – прошептала я Юрьевскому на ухо, мучительно долго и абсолютно мозговыносительно кончая в его руках.

– Зато ты забыла об этом придурке, – сказал он немного хриплым голосом. – Забыла ведь?

– Я даже имя своё забыла…

– Ничего. Имя я, если что, тебе напомню.

Он вынул из меня все пальцы, напоследок легко похлопал по ягодице.

– Я хочу жрать. И если ты меня не накормишь, я тебя расчленю, зажарю и съем. Всю.

– С чесночком?

– Нет. Не очень люблю чеснок. С перцем чили.

Мне было так легко, будто из тела вынули все кости. Как он это делает? Теперь-то уж точно – он, а не коньяк…

– Блины будешь?

– Буду. Я всё буду. Только дай.