37

Жулька встретила нас громогласным лаем и почти сразу – укоризненным воем. Макс схватил ошейник и поводок, нацепил его на собаку и, протараторив:

– Не стесняйся, будь как дома, я через полчаса вернусь, – смылся вниз по лестнице.

Я разделась и разулась, поискала тапочки, но не нашла их, поэтому прошла в квартиру так, босиком (если не считать колготок).

Квартира у Макса оказалась огромная. Трёшка. Спальня, гостиная с телеком и что-то типа кабинета – книжные шкафы, стол с компом, диван и журнальный столик. Всё очень чистое и лаконичное – обои одноцветные, и во всех комнатах, кроме кабинета, мебели почти нет. Эдакий тоскливый модерн.

Но мне всё равно понравилось.

Потом я прошла на кухню – она тоже оказалась модерновой, в стиле «металлик», с барной стойкой и высокими стульчиками, – нашла там холодильник и заглянула внутрь.

Так-с. Сосиски. Ну, это понятно, а в морозилке небось пельмени… Типичный холостяцкий набор. Что ещё… Колбаса, сыр. О, сырки глазированные, какая прелесть. Сгущёнка, зелёный горошек, масло сливочное, яйца, молоко… Ага! Лук, фарш говяжий, помидоры, огурцы и укроп!

Хм, интересный какой у Макса холодильник… Неужели он сам себе это купил?

Я вытащила всё необходимое для котлет и салата из холодильника и пошла обратно на кухню. Поискала картошку, но не нашла. Зато нашла гречку. Раз у него есть гречка, значит, он её любит. И это прекрасно – я тоже люблю.

В общем, когда Макс вместе с Жулькой вернулись, гречка уже почти сварилась, салат был готов, а котлеты в разгаре жарки.

Я на секунду высунулась из кухни и увидела, что Юрьевский принюхивается и закатывает глаза.

– Как пахнет-то…

– Еда обыкновенная, Светкой приготовленная, – заявила я, размахивая кулинарной лопаткой, которой переворачивала котлеты. – Раздевайся, мой руки и садись, будем кушать.

При слове «кушать» Жулька насторожилась.

– Ты тоже будешь кушать, – утешил её Макс. – Правда, совсем другую еду. Но тоже очень вкусную.

Дожаривая котлеты, краем уха я слышала, как Юрьевский мыл Жульке лапы в ванной, затем кормил её, а после опять прошёл в ванную – видимо, мыть теперь уже свои лапы – и наконец появился на кухне, сверкая голодными глазами во все стороны.

Котлеты и гречка как раз доготовились, и я бухнула всё это в тарелки и поставила на стол.

Эх, молодец я!

– Вкусно, – кивнул Макс, засовывая в рот здоровенный кусок котлеты. – У меня так не получается. Хотя я люблю готовить.

– А-а-а, – протянула я и улыбнулась, накладывая себе салат. Моя мама называла такой салат «ленивым» – огурцы, помидоры, укроп и масло растительное. Ну и пусть ленивый, зато вкусный. – Понятно теперь, откуда у тебя в холодильнике столько всего. А я думала, будут только пельмени, сосиски и колбаса.

– Я не люблю пельмени.

Я поперхнулась огурцом.

– Да ладно?!

– Честное слово, не люблю. Даже домашние. А уж магазинные вообще гадость. Тесто похоже на клей для обоев, а мясо… Хрен знает, кого они туда порубили…

Я положила голову на кулачок, с удивлением разглядывая увлечённо поедающего гречку Макса.

– Первый раз в жизни вижу мужика, который не любит пельмени. Тебя надо занести в Красную книгу, как вымирающий вид.

Жулька, до этого момента просто сидевшая рядом, вдруг положила голову мне на колени. Точнее, даже не голову, а нос – Жулька была слишком маленького роста, чтобы достать до моих коленей чем-то ещё, кроме носа.

– Чего это она? – спросила я у Юрьевского, почесав собаку за ухом.

– Попрошайничает, – улыбнулся он. – Но ты ей не давай ничего, ей нельзя. Котлеты, сосиски – это всё нельзя собакам, хотя большинство хозяев дают. Ей яблоки можно, овощи некоторые, но не все.

– А у тебя и раньше были собаки?

– Были, конечно. И много. И собак, и кошек.

Я мечтательно вздохнула.

– А нам с Сашей родители не разрешали. Ни собак, ни кошек, ни даже попугайчиков. Я говорила – из-за того, что они умирают.

– Умирают, – Макс кивнул. – Но зато они никогда не предают, в отличие от людей.

Я поняла, о чём он говорит. Точнее, о ком. О своем брате, и о Карине, и о Сашке с Андреем.

– А расскажи мне о том, какие у тебя были собаки. И кошки тоже. Если можно…

Юрьевский посмотрел на меня удивлённо.

– Обо всех рассказывать? Их много было, так что это надолго.

– Обо всех. Если уж рассказывать, то обо всех, зачем кого-то обделять?

Он усмехнулся.

– Хорошо. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

***

С кухни мы переместились в большую комнату. Сначала сидели на диване, а потом я переползла на ковёр и стала играть с Жулькой, слушая рассказы Макса.

Он говорил обо всех своих животных с удивительным теплом и лаской. О каждом. Вспоминал забавные истории, черты характера, привычки… Словно не о животных мне рассказывал, а о людях.‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Как странно складывается жизнь… Люди, которые были бы идеальными мужьями и родителями, остаются одинокими. Людей, которые не способны на предательство, предают их родные и близкие. И они перестают верить… в себя, в других, в любовь и верность.

Почему? Я не понимаю…

Я задумчиво почесала Жульку за ухом, и она восторженно взвизгнула, завалилась на бок, показав мне пузо и дергая лапками.

– Удивительно, – сказала я тихо, наклоняясь и обнимая собаку, – ты ведь её на улице подобрал, она должна относиться к людям настороженно, а она такая дружелюбная…

– Совсем не обязательно. Когда мне было шестнадцать, я притащил домой щенка, которому кто-то отрубил хвост и явно прижигал шерсть сигаретой. Я назвал его Винни – он немного косолапил. И совершенно не держал ни на кого зла, любил всех, как и Жулька. Выходил всегда к моим гостям со счастливым лаем, пытался вилять обрубком хвоста…

Я шмыгнула носом, и Макс улыбнулся.

– Не расстраивайся. У него была счастливая жизнь, Светик.

Жулька начала грызть мою ладонь, и я, поглядев на это безобразие, спросила:

– А ты их всех любил одинаково? Или кого-то больше всё-таки?

– Разве это можно измерить? – сказал Макс, встал с дивана и опустился на ковёр рядом со мной и Жулькой. – Весами, линейкой или безменом? Мне всегда казалось – либо любишь, либо нет. А всё остальное – для слабаков. Или для романтических барышень.

Я фыркнула.

– А ты максималист.

– Ну, я же Макс. Так что всё правильно.

Я засмеялась… и вдруг почувствовала прикосновение к ладони, которая лежала на Жулькином пузе. Юрьевский словно случайно наткнулся на мою руку… И я бы непременно так и подумала, если бы он не сжал мои пальцы и не стал их поглаживать.

Я подняла голову и посмотрела Максу в глаза. Сердце на секунду замерло, и я вместе с ним.

– Свет, в то утро…

– Не надо, – сказала я тихо. – Не говори ничего. Я всё поняла… сегодня. Ты тогда… из-за них. За десять лет не зажило.

– Не зажило. Но я был не прав. И обидел тебя.

– Обидел. Потому что не так понял. Перепутал меня с этой… Кариной, – попыталась пошутить я, но Макс не улыбнулся.

– Я всех женщин с ней путаю.

– А вот и зря. На вкус и цвет все фломастеры разные, – наставительно произнесла я, и он всё-таки развеселился.

– А ты какой фломастер, Свет?

– Я? Белый.

– Почему?

– Как белая ворона.

– Глупости, – фыркнул Макс. – Никакая ты не белая. И уж тем более не ворона.

– Р-р-р-гав! – громко подтвердила Жулька, и мы вздрогнули.

– Вот видишь. Даже Жулька знает, что ты не белая ворона, а Светик. Светик-цветик, семицветик…

– Замолчи. А то я сейчас разрыдаюсь от умиления.

– От умиления можно. Это даже полезно. Главное – по другим поводам не рыдать.

Я хитро прищурилась.

– Есть ещё один повод, по которому точно можно рыдать. Точнее, от которого.

– Это какой же? – озадачился Макс.

– Оргазм! – громко возвестила я, и Юрьевский засмеялся.

– Намёк понят…