Глава 17

К утру меня развезло в хлам. Валяние на холодном асфальте не прошло бесследно, и, лёжа в постели, я ощущала себя Анной Карениной, которой удалось выползти из-под поезда. Но радости это не добавляло. Как я не старалась вчера прийти в норму, но ни горчица в носках, ни лечебный чай из пёстрого пакетика не смогли отвоевать меня у агрессивной простуды.

На столе опять зазвонил телефон. Эти раздражающие звуки я игнорировала уже несколько часов, и, хоть циферблат хронометра сообщал мне о том, что за окном уже полдень, в душе у меня была глубокая ночь и хотелось спать. Но спать мне не давал телефон! Пришлось соскребать себя с простыни и ковылять на кухню, бодрить организм кофеином.

По дороге схватила телефон, обнаружив на нем много пропущенных звонка от Даниила. И вот зачем? Сам сказал, чтобы я отдыхала. Я отдыхаю, хотя больше это похоже на отход в мир иной. Подумала и заварила себе чай. В дверь позвонили. Я посмотрела на часы, прислушалась к звукам из санузла. Вода не журчала, гостей я не звала, все желанные визитёры предупреждают о планах наведаться, а нежелательных я с чистой совестью игнорирую.

— Света, вы живы?

Сказать, что я удивилась, — это ничего не сказать. Это что? Голос Даниила звучал глухо и сдавленно, приглушённый толщиной бронированной двери. Я громко высморкалась и отпила ещё глоток обжигающего чая. На поверхности моего холодильника цвета «графит» отражалось жуткое создание с чашкой. Создание угрюмо смотрело на своё отражение и дудлило чай. Ну и рожа у меня… Изучила свой распухший, покрасневший нос, спутанные волосы, тусклый взгляд и с чистой совестью заявила визитёру:

— Нет. В процессе отхода…

Где-то там, в полутёмном коридоре подъезда, наступила задумчивая пауза.

— Я принёс вам бульон от Матрёны Игнатьевны, — снова подал голос мой напарник, — она настаивала, что вам нужно горячее питьё и бульон.

Я снова удивилась, но уже не подавилась. Странно, что эта хмурая дама с кандибобером на голове вдруг озаботилась моей персоной. Всё же я была не самой приятной гостьей Радунского… Удивительная женщина эта Матрёна Игнатьевна, про всех помнит, даже про меня, заразу, не забывает. Сколько я там в доме Радунского пробыла? И недели не прошло… Стало стыдно. Старая женщина корячилась с утра, суп мне варила. Небось ещё и курицу собственноручно укокошила, чтоб витамины все остались на месте… Ну, Данька, держись, сам напросился. Сейчас явлю тебе свою неземную красу и пойду жрать бульон в одиночестве. Я картинно распахнула дверь квартиры и ждала, что мужик на пороге шарахнется.

— Вам лечь нужно, — сообщил мне Лужанский, поправляя очки.

— Я как раз этим и занималась, пока кто-то не начал трезвонить по телефону, — огрызнулась я голосом слонёнка из мультика, — и хватит меня нянчить. Я не маленькая.

Даниил раздражал. Я ещё не совсем поняла, чем меня раздражал этот мужик в элегантных очках и утонченном костюме, но видеть его хотелось сейчас меньше всего. Пришёл рыцарь! Суп он мне приволок… Я потянулась, чтобы сцапать кастрюльку с супом, но её подло отодвинули в сторону, а сам Лужанский попёр в квартиру.

— И носки тёплые надеть, — так же невозмутимо заявил Даниил, разглядывая мои голые ноги, — и пижаму теплее этого недоразумения.

Я злобно одёрнула атласные шортики своей ультракороткой пижамки и гордо заявила:

— Это ваш фасончик — баечка, да ещё в полосочку, — парировала я.

Даниил опять поправил очки, осмотрел мою квартиру, чуть скривился:

— А ваша тяга спать а-ля натюрель вылезла вам боком, — поставив суп на стол, парировал Лужанский, — вон как развезло. Все натюрельки к чертям продуло.

Злопамятная рыжая сволочь! Нашёл когда со мной тут заедаться! У меня от дефицита кислорода ни одной мысли в голове не осталось. Я приготовилась сражаться за своё личное пространство. Лужанский с невозмутимым видом изучал мою персону. Потом так же без предупреждения сделал шаг вперёд, и… я уже вишу на его плече в немом изумлении.

— Простуду нужно лечить постельным режимом, тёплыми носками и чаем с малиной, — напутственно бормотала эта сволочь, волоча меня в спальню, — а не бегать по дому в одних панталонах!

— Это шорты!

Я громко шмыгнула носом, но предательская капля всё равно уже надулась в пузырь, торчащий из ноздри.

— В шортах у вас по улицам ходят, а эта атласная чертовщина с кружевом — панталоны, — заявил Даниил.

Шмяк! И меня «рухнули» в постель. А потом ещё и одеялом укрыли. Лужанский деловито огляделся и потопал к шкафу.

— Где в этом доме плед?

— Лажанский, иди к своим единорогам… дай мне умереть в гордом одиночестве, — устало попросила я.

Я и маме о простуде не говорила, спасаясь от беспощадной заботы. А тут… Лужанский оглядел меня, кивнул:

— Ясно, сам найду плед.

 — Даня, дайте мне сегодня спокойно умереть, — жалобно попросила я. — Оставь супчик и шуруй домой. Или упыря прибей залетного. А? Только не играй в доктора, я сегодня не в форме.

— Света, вы ценный кадр,— роясь в моём шкафу, заявил Даниил, — я ваш наставник, умрёте тогда, когда я вам разрешу. Где плед?

Я сдала все пароли и явки. И про плед, и про грелку. И даже про тёплые носки. А потом эта иномирная сволочь пошла греть суп.

— Ну, вот. И никакого драматизма, — сообщил Лужанский, вручая мне тарелку с супом, — а теперь быстро кушаем, засыпаем и выздоравливаем.

— И ты свалишь? — с надеждой попросила я.

— Нет. Я чай заварю.

И Лужанский послал мне кривую ухмылку, удаляясь в кухню. Можно было начать орать и возмущаться, но я принялась молча есть обжигающий куриный суп с мелкой домашней лапшой и половинкой отварного яйца. Там ещё и укропчик плавал, ароматный и свежий. И так хорошо стало от этого угощения,  тепло, уютно, безопасно. А на кухне звенела посуда и свистел на огне чайник. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось плакать. Видимо это простуда так повлияла… и суп.

***

— А что за монетку мы нашли у упырей?

После супа я слегка ожила и даже взбодрилась, а чай с лимоном так и совершенно меня воскресил. Понятия не имела, что в моём доме когда-то водился такой вкусный чай. Сидела в кровати, закутанная в пушистый плед, и цедила глоток за глотком ароматный напиток, чувствуя, как простуда отступает. Даже скрип половиц под её трясущимися ножками расслышала.

Даниил сидел напротив моего дивана в кресле у окна и тоже наслаждался чаем. Пил он его с таким видом, будто побывал на приеме в Букингемском дворце. А за окном ронял листья клён, они кружились и облетали на землю, слегка сверкая утренней росой на солнце.

— Это похоже на тайный знак, — спокойно пояснил Даниил, доставая из кармана пиджака ту самую монетку, — или пропуск.

Я тупо кивнула. А Даниил достал из кармана ещё одну такую же монетку и положил обе на подлокотник кресла.

— Ух ты! — изрекла я и чихнула, — У тебя там тоже выход в параллельную реальность?

Лужанский только слегка усмехнулся. Потом мужчина поднялся и отнял у меня опустевшую чашку с чаем, походя приложил руку к моему лбу и хмыкнул себе под нос. Тоже мне, сестра милосердия!

— Эту монетку я нашёл у иномирянки, которую мы отловили в моём мире, — пояснил рыжий. — Гарли привёл её мозги в относительную норму, и девушка сообщила, что её забрал с собой красивый молодой искуситель. Точнее, как забрал… утащил с собой в межмировую прореху.

— И?

Я осторожно ухватилась руками за край пледа на груди и подтянула его к подбородку, будто ребенок, слушавший сказку бабушки.

— Она выхватила монету и попыталась убежать, — снова садясь в кресло, пояснил Даниил. — Вспышка стала роковой случайностью, занёсшей её в мой мир.

Лужанский замолчал, я задумалась. Потом с намёком уточнила:

— Случайностью?

Странная такая случайность, если учесть всё, что произошло до этого с девушкой. А ещё я вспомнила про то, что вспышки нельзя отследить. Это было бы очень удобно.

— Или нет, — подтвердил мои мысли Даниил, — аномалии чаще всего связаны.

— А использованы?

Даниил задумался, побарабанив пальцами по подлокотнику.

— Я думал об этом, — произнёс мужчина, — если и так, то подобная технология до этого ещё не использовалась. Как ученому, мне хочется отмести такую вероятность. Но как человек, я понимаю, что возможно почти всё. Смотря кто за воплощение невозможного берётся.

И как он не устаёт от таких длинных и сложных выражений? Я бы ещё на половине фразы уснула. А ещё меня посетила очередная светлая мысль, которую я поспешила озвучить:

— Ясно. А вот кракен мог бы?..

— Вполне, — подхватил мою фразу Лужанский. —  Разрыв могло спровоцировать волнение граней. Но я не понял, как действует сей агрегат и как отлавливает дыры в пространстве.

И мы оба уставились на две монетки, молчавшие о своих невероятных способностях. Итак, есть некий туристический клуб, который мало того что всякую шваль из мира в мир разбрасывает, так ещё и вредит всей межмировой экосистеме.

— Светка!!!

Вопль за дверью и трель звонка отвлекли меня от возвышенных дум. Физически ощутила то, как краска заливает лицо, как пылают уши и немеет от неловкости язык.

— Это кто? — удивился Лужанский.

— Не открывай, он сейчас уйдёт, — затараторила я, вскакивая в кровати.

И я даже почти выпуталась из пледа, когда преграждала путь Даниилу, уже вставшему с кресла. Плед плотно обмотался вокруг моего тела и сполз до уровня талии, а два уголка внизу раскинулись в стороны, будто хвост у русалки. Так я и замерла, понимая, что сейчас рухну обратно в кровать. Но страх позора был сильнее.

— Он уходить явно не собирается, — нахмурился рыжий, когда звон и крик повторились.

А я продолжала скакать перед Лужанским, расставив руки в стороны. Отчего-то было невыносимо стыдно, что он увидит эту неприглядную «строку» моей биографии.

— Зараза малолетняя! — заорали за дверью. — Открой!

Даниил мягко меня переставил в сторону и пошёл к двери, на ходу задумчиво обронив:

— Если так настойчиво просят, то открыть необходимо.

И ушёл, а я понеслась за ним следом, точнее поскакала. Этакий бег в мешках по собственной квартире. А Даниил странным жестом поправил рукава свитера, закатывая их. Одёрнул одежду. Снял очки…

— Света, уйдите от двери, в коридоре сквозняки, — напомнил мне Лужанский, — опять продует и придётся снова варить суп.

— Не открывай, — жалобно попросила я.

Лужанский нахмурился, разглядывая мою поникшую плечами персону. Я шмыгнула носом и принялась разматывать на себе плед. И правда стало холодно и неуютно, а ещё и холодный пол под босыми ногами. Только у господина Лужанского жалости ко мне не было, и он распахнул дверь.