ЭПИЛОГ

«Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след.»

Иосиф Бродский

Кемар. Аззам. 17 лет назад

— Не родной я вам, выходит? — охрипшим голосом спросил Джамаль, и, обняв отца, на плече его лицо спрятал. В горле зацарапало, плакать хотелось, но слёз не было, только в груди горело так, что дышать больно.

— Да, как не родной, Джамаль? Мы тебя на своих руках с матерью вынянчили, есть в тебе наша кровь или нет — не имеет значения. Ты дальше слушай, чтобы понять все правильно, — Омар Камаль издал судорожный всхлип, полный мучения. Джамаль видел, как тяжело отцу продолжать рассказ, и его собственное сердце в этот момент почти не билось. Мальчик знал, что правда, которую скрывал Омар долгие годы, навсегда перевернет его жизнь, но остановить не мог.

— Что случилось дальше? — едва слышно подтолкнул Джамаль отца. В ушах отчаянно стучал пульс, в горле пересохло.

— Три дня ожесточенных боев в окрестностях Аззама мы провели в подвале, — судорожно сглотнув, начал Омар Камаль. — По счастливой случайности снаряды не затронули ни один дом в поселке. В ту ночь, когда в наш дом вошли военные, было особенно тихо, и мы вздохнули с облегчением, решив, что опасность миновала. В считанные секунды нежданные гости нашли наше укрытие и взломали дверь. Но внутрь вошел только один человек. В военной форме. Он, молча осмотрел убежище, а потом назвал свое имя и сказал, что не причинит нам вреда. Моя жена схватила ребенка и спряталась в самый дальний угол, а я уже знал, кто передо мной. Полковник Амин Башар. Его имя упоминала перед своей смертью мать ребенка, которого я забрал в свой дом. Все ее слова, которые я счел безумным бредом умирающей, мгновенно всплыли в моей памяти и обрели пугающий смысл.

— Что она сказала… — голос мальчика сорвался от волнения. — Перед тем, как умереть?

— Девушка сказала, что когда-то ее звали Карен Остен, до того, как она стала Маликой, женой короля — Махмуда аль-Мактума. А новорожденный младенец — его сын, первенец, наследник. Она повторяла, что я обязан найти полковника Башара, что только ему можно верить, никто другой не должен знать о ребенке. Как я мог поверить ей тогда? Разве могла жена короля оказаться в пустыне? Раненая, беременная, полуголая? Джамаль задержал дыхание и зажмурился, не в силах поверить в то, что услышал. По телу прошелся ледяной озноб, который сменился удушливым жаром.

— Она не бредила. Это правда, — глухим голосом продолжил за отца Джамаль. Омар Камаль кивнул, бросив на сына полный нечеловеческих мучений взгляд.

— Генерал Башар подтвердил каждое ее слово. У меня не было выбора. Я понимал, что должен отдать ребенка. Никогда не забуду этот момент. Сара кричала, рыдала, умоляла меня сделать хоть что-то. Я боялся, что она сойдет с ума, не выдержит ещё одной потери. Я сам забрал младенца из рук жены. Помню, как рвалось на части мое сердце, когда я держал его в последний раз, глядя в темно-янтарные глаза, прежде чем передал смутившемуся генералу. Амин Башар не ожидал, что мы так сильно успели прикипеть к мальчику.

— Темно-янтарные глаза? — словно очнувшись, спросил Джамаль, в смятении взглянув на отца.

— Да, Джамаль. Карие глаза, светлая кожа и черные, как смоль, волосы. Очень красивый ребенок. Башар спросил меня, какое имя мы ему дали. Я ответил: «Арьян».

— Я не понимаю…

— Я тогда тоже ничего не понимал. Мы с Сарой оторвали Арьяна от своего сердца, как родного. Наше горе было безгранично. Когда Башар ушел, мы не поднялись наверх, хотя больше не прозвучало ни одного взрыва. Мы словно замерли в страдании. Полковник вернулся следующей ночью, застав нас в отчаянном состоянии. Он был не один. Держал в руках крошечный плачущий сверток. Твоя мать очнулась первой. Сара подбежала к Амину Башару, выхватила у него ребёнка, вгляделась в его лицо и замерла в потрясении.

— Это был другой мальчик? — с трудом выговаривая слова, тихо спросил Джамаль.

— Да. Это был ты, — глаза Омара Камаля заблестели, губы изогнула ласковая и одновременно болезненная улыбка. — И ты плакал, так горько и отчаянно, что ни я, ни твоя мать не допустили ни одной мысли, чтобы отказаться от тебя и вернуть Башару.

— Он сказал, что случилось с моими настоящими родителями? — сдавленно спросил Джамаль, чувствуя, как на глазах закипают слезы.

— Твою мать вывезли из Европы для продажи, но она пришлась по вкусу одному из главарей, и он оставил ее себе в качестве рабыни. Спустя несколько месяцев ее освободили военные Анмара, когда накрыли один из лагерей Шатров Махруса, — тяжело вздохнув, ответил Омар. — К тому моменту измученная и испуганная девушка находилась на последнем месяце беременности. Сразу после твоего рождения, не справившись со стрессом, она покончила с собой.

— Значит, моим отцом был работорговец, преступник… — обречённо пробормотал Джамаль, пряча пылающее лицо в ладонях. Омар порывисто обнял сына, прижимая к себе.

— Я твой отец, мальчик. Другого нет и никогда не будет. Мы полюбили тебя всем сердцем, ты вернул жизнь и

надежду в наш дом, — твердо произнес Омар. — Я должен сказать еще кое-что важное, Джамаль. — серьезным тоном добавил он, привлекая внимание сына. — Полковник просил сохранить в тайне все, что случилось с Махрусе, и о его появлении в нашем доме. Он предлагал мне много денег за спасение наследника. Очень много. Я отказался. Аллах руководил мной в ту ночь в пустыне, я лишь исполнял его волю. Человеческая жизнь не имеет цены. Именно это я и ответил Амину Башару. Я хотел вернуть ему кольцо, которое снял с погибшей Карен Остен, но он не взял. Оставил его нам, как дар, и сказал, что когда ты достигнешь зрелого возраста, то сможешь поступить на службу под его личное покровительство, и он позаботится о твоей карьере. Чтобы полковник Башар понял, кто ты, достаточно будет показать кольцо…. В конечном итоге Джамаль Камаль оказался под покровительством Амина Башара, дослужившего до генеральского звания, но совершенно иным, кровавым путем… Ни будущий генерал, ни бедный реставратор мечетей Омар Камаль, ни сам Джамаль не могли предположить, какую гибельную и сокрушительную роль сыграет фамильный перстень Карен Остен для Аззама и его жителей, запустив череду трагических и необратимых событий. Человеческая жизнь не имеет цены — считал Омар Камаль. Он не учел ещё одного важного факта. Человеческая жестокость и алчность не имеют границ. И нелюди, обладающие определенным влиянием, готовы платить любую цену за укрепление своей власти, даже если на кону стоят сотни невинных жизней. Но рано или поздно возмездие настигнет каждого. Неважно, сколько пройдет времени до свершения правосудия — этот момент настанет. Мактуб настигнет каждого, заставит взглянуть в лицо своим призракам и заплатить за совершенные преступления ту цену, которую они однажды не погнушались взять с других.

Джамаль

Пробираться тайком в собственный дом мне еще не приходилось. Я мог бы войти через главный вход и не изображать из себя сталкера-полуночника, но после трех недель отсутствия и полной неизвестности мое внезапное появление вызвало бы ажиотаж и нешуточный переполох. Надеюсь, что никто не упадет в обморок, когда увидит меня утром, решив, что в доме поселился призрак.

Мне огромных трудов стоило заставить генерала дать разрешение на мое «воскрешение» и возвращение в мир живых. Сыграло на руку то, что три часа назад состоялся арест последнего фигуранта политического заговора, возглавляемого Дамиром Видадом. Он сам, его сероглазая преданная любовница и «бизнес- партнеры» уже дали признательные показания, подтвердив причастность к планам свержения Махмуда аль-Мактума, взаимовыгодное сотрудничество с организаторами крупномасштабной работорговли на Ближнем Востоке и других тяжких преступлениях. Самая длительная секретная спецоперация в истории существования АРС, длящаяся не менее тридцати лет, закончилась в течение всего двадцати дней. Риск, на который мне пришлось пойти, принес свои результаты. Победа далась нелегко и не без жертв, но главная цель достигнута. Шатры Махруса уничтожены, главари и все, кто имел отношение к покровительству преступной деятельности, находятся в тюрьме. Внезапность происходящего и преданные огласке информационные файлы, перехваченные мной во время операции по уничтожению младшего брата экс-главы правительства, сыграли ключевую роль в свершении правосудия.

Премьер-министр рассчитывал совершенно на иной итог закрытого совещания; я жалею, что не видел выражения лица этого хладнокровного самоуверенного ублюдка, когда король представил настоящего наследника кабинету министров, а тот в свою очередь загрузил на экран в центре круглого стола данные, подтверждающие связь большинства из присутствующих с преступной группировкой «Шатры Махруса». Ликвидация собственного брата не спасла Дамира аль-Видада от возмездия короля, а документы, которые он хранил в своем сейфе, не имеют ни малейшей юридической силы — их подписывал архитектор Джамаль Каттан, а не старший сын короля. Но наличие данных документов подтверждает участие главы правительства в политическом заговоре. Полная картина преступления дополнится свидетельскими показаниями. Моими. Впереди бесконечная вереница судебных заседаний. И каждый, кто окажется на скамье подсудимых, вовсе не обрадуется моему чудесному воскрешению. Казнь Дамира состоится через несколько недель. И она будет первой в череде многих. Его вина уже полностью доказана. Подобная участь ждет и остальных. Махмуд аль-Мактум всегда славился своей жестокостью по отношению к врагам и предателям. Теперь, когда необходимость играть роль умирающего безумца отпала, король обрушит свой гнев на виновных в стократном объёме. Да, король никогда не был болен, а его экспрессивное поведение — не более чем неисправимая черта характера.

После того, как в Нью-Йорке вскрылась цепочка «Ильдар Видад — Таир Кадер — Дамир Видад», генерал организовал наши совместные действия таким образом, чтобы спровоцировать преступников, заставить их ускорить реализацию вынашиваемых планов. Надо признать, что до операции «Ядовитый любовник» я сомневался, что полковник Кадер причастен к многочисленным преступлениям. Все доказательства его вины я получил позже.

Во время взрыва на мосту мы с полковником находились в одном автомобиле. В СМИ сообщили, что взрывы раздались одновременно. Это неправда. После первого у нас было несколько секунд. Кадер понял… Каким-то шестым чувством, без которого он бы не достиг карьерных высот, полковник догадался, что я сдал их, и потянулся к кобуре. Я оказался быстрее и выстрелил первым. И когда собирался выпрыгнуть из автомобиля, раздался второй взрыв. Спасло то, что я успел нажать на ручку двери. Ударной волной меня вышвырнуло из вылетевшей с моста машины. Водитель погиб на месте, а ещё один агент Кадера захлебнулся, когда автомобиль упал в реку. Если бы я остался внутри, у меня не было бы ни одного шанса выжить…

Но я обещал вернуться. Я обещал. Наверное, эта мысль и данная клятва помогли мне не потерять сознание и продолжать бороться за собственную жизнь. В состоянии шока не чувствовал боли от ожогов и изрешетивших правую руку осколков стекла. Погрузившись под воду, я каким-то немыслимым способом сумел выплыть на поверхность, где меня выловили военные генерала. Я отключился в реанемобиле по пути в госпиталь, и после хирург, который оперировал меня, сказал, что чудом вытащил меня с того света. Мое сердце останавливалось дважды… Я не помню. Никаких темных тоннелей и яркого света. Ничего не было. Ни одного гребаного видения. Я не планировал уходить.

Я обещал, что вернусь. Никаких «если суждено, я выживу и найду тебя». Мы и так слишком долго ждали. Самодельные четки Эйнин на моем запястье обуглились и почернели, но я не потерял их. Словно неведомая сила, вложенная в оберег, сделанный руками маленькой Медины, продолжала хранить меня даже когда все вокруг пылало в огне.

Я не мог себе позволить умереть и обречь Эйнин на бесконечное чувство вины. Заставив ее позвонить в штаб и озвучить ложные сведения, я, в отличие от Эйнин, понимал, что ЦРУ попытается ликвидировать кортеж до того, как лже-наследника доставят на закрытое совещание. Это была вынужденная мера. Другого варианта отвлечь находящуюся в Асаде агентуру ЦРУ от происходящего в здании правительства не было. Оправданный риск во имя благой цели, но Эйнин восприняла бы мою гибель иначе.

И три недели в госпитале стали для меня настоящим адом. Я готов был покинуть стены больницы сразу после перевода из реанимации в обычную палату, но генерал Башар выставил охрану у дверей, безапелляционно уведомив, что пока все соучастники Кадера и Видада не окажутся в тюрьме, мне, как основному свидетелю, безопаснее находиться под круглосуточным надзором военных. Физически мне становилось лучше, молодой организм быстро восстанавливался под наблюдением лучших медиков страны, чего нельзя сказать о внутреннем состоянии. Я снова чувствовал себя загнанным в клетку, и никакие обещанные генералом государственные награды не стирали этого ощущения. Любая связь с внешним миром — под запретом. Никаких сообщений и личных звонков. В качестве компенсации за моральные мучения меня ежедневно информировали о том, что происходит с моей семьей. И поступающие данные только усугубляли ситуацию.

О том, что вытворила Аида, мне сообщили только через неделю, видимо, предварительно взвесив все риски. Во время последнего нашего разговора она вела себя странно, но все равно у меня в голове не укладывалось, что тихая Аида пыталась отравить Лейлу, напала с ножом на Эйнин. Как она посмела? Я спас её однажды, защитил от позора, привел в свой дом, дал свое имя и жизнь, о которой она и мечтать не могла. Я содержал ее брата и его семью… Моя наблюдательность и внимательность к деталям в ситуации с Аидой дали сбой в силу самонадеянности и уверенности в ее абсолютной покорности. Я чувствовал себя хозяином положения, никогда не наблюдал за второй женой со свойственным мне пристрастием, хотя стоило. Особенно после того, как Аида опоила меня травяным отваром с неизвестным составом.

Моя неосторожность чуть не стоила Эрике и Лейле жизни. С тяжелым сердцем я вспоминал, как высмеял опасения Эйнин о том, что мои жены возненавидят ее. Так и вышло. Угроза затаилась не только за стенами дома, но и внутри, и меня не оказалось рядом, чтобы предотвратить трагедию. В тот же день, когда я узнал о выходке Аиды, мне по требованию предоставили доступ к записям с камер видеонаблюдения, и я воочию увидел, как разворачивались события. Моя Медина оказалась не из робкого числа, она не растерялась и в одиночку смогла не только постоять за себя, но и помочь Лейле. Но это я должен был сделать. Я. Бесшумно поднявшись по запасной лестнице, я уверенно ныряю в коридор на третьем этаже, направляясь стремительной походкой к комнате, где, обнимая подушку, спит моя измученная безызвестностью Эйнин. Я точно знаю, куда идти, потому что доступ от камер этого дома мне тоже предоставили. Дали попробовали поспорить со мной. Находясь в военном госпитале, под круглосуточной охраной, за чертой города, я был с Эйнин каждую минуту. Ее слезы и отчаяние разрывали мое сердце, хотелось выломать двери, разбить окна и вернуться к ней, но генерал Амин Башар был непреклонен, как скала, пока последний фигурант закрытого расследования не оказался в тюрьме.

Все мои ранения и ожоги ничто по сравнению с тем, что я испытывал, наблюдая за Эйнин несколько недель. Я видел всё. Как она улыбалась через силу, занимаясь Резой, Эмили и своим братом, на время отвлекаясь от мыслей, которые мучали ее бессонными ночами, как искреннее переживала за Лейлу, уговаривая ее остаться, хотя наверняка меньше всего хотела, чтобы она передумала. Я видел даже то, что она скрывала от своего отца, оставаясь в тишине своей спальни; как металась по кровати, сверля отсутствующим взглядом потолок, как, начиная задыхаться от недостатка кислорода, вскакивала и выбегала на балкон, а потом опускалась и сидела на полу, обхватив колени руками. Я видел, как Эйнин пробиралась в мою мастерскую, когда дом засыпал, и перебирала новые купленные ею кисти, тюбики с красками и наброски, на каждом из которых была она… Только она. Я видел, как, забравшись на тахту, Эйнин беззвучно плакала, свернувшись в позу эмбриона, а потом часами смотрела на свои портреты, прижимаясь губами к обручальному кольцу и шептала слова, которые не могла уловить ни одна камера. Я знаю. все они обо мне, для меня. Я умирал сам, глядя на ее страдания, но ничего не мог поделать. А у нее не было даже этого — возможности видеть меня или хотя бы знать, что я жив. Только вера, надежда и молитва, которая снова сохранила мне жизнь.

С первыми лучами рассвета Эйнин натягивала на лицо мягкую улыбку и возвращалась к повседневным делам, она даже строительство по моим чертежам развернула. Каким-то чудом убедила Аделу задержаться, и я уверен, что в конечном итоге она уговорит ее остаться в Асаде навсегда. Превозмогая страх и боль, моя сильная дерзкая девочка держалась с достоинством и уверенностью, которые всегда в ней были и никуда не исчезли, просто трансформировались в совершенно иное качество.

Я заставил тебя повзрослеть, Эйнин, но я надеюсь, что ты оставила для меня толику своего безумного темперамента и стервозного нрава. Мне нужна моя тигрица, моя своенравная бестия, моя нежная потерянная девочка и страстная бунтарка. Наши безумные споры, яростные столкновения и обжигающие примирения.

Мы будем гореть. Я знал это с самого начала. Наша любовь, зародившаяся в огне, под пулями, не могла быть другой. Она жжет и ранит, она заставляет чувствовать, окрашивая мир в цвета и оттенки, о существовании которых бедный аззамский художник даже не подозревал.

— Я вернулся, Эйнин, — шепчу едва слышно, вытягиваясь на кровати рядом со спящей женой и неотрывно глядя на нее. — Я так безумно скучал. — Не решаюсь прикоснуться, просто смотрю, как она мерно дышит, как дрожат длинные ресницы. Не могу поверить, что вижу ее вживую, что она не моя больная фантазия в лихорадочном бреду. Подняв правую ладонь, подушечками пальцев провожу по разметавшимся по подушке темным волосам, придвигаюсь ближе, жадно вдыхаю знакомый аромат ее кожи, по которому дико изголодался. Не хочу будить ее. Только я знаю, как редко ей удавалось забыться крепким сном за последние недели. Я тоже почти не спал, мое сердце ежесекундно рвалось сюда, к моей укрощенной Медине. Нам предстоит так много сказать друг другу, но сейчас я просто смотрю. В полумраке ее лицо кажется особенно уязвимым, уставшим и в то же время светящимся изнутри. Задерживаю взгляд на полных чувственных губах, подыхая от дикой потребности накрыть их своими, целовать до полной потери дыхания. Я боюсь напугать ее. Моя бесстрашная тигрица… Не удивлюсь, если она выпустит свои коготки, прежде чем поймет, кто осмелился забраться в ее постель. Сердце молотится в груди, стянутая бинтами правая рука и плечо ощутимо пульсируют от боли. Нет, я не готов к схватке. Я впервые согласен проиграть ей без боя. Хотя. я всегда проигрывал, даже когда считал, что победил. Вздохнув, я снова немного смещаюсь, принимая более комфортное положение.

— Ты создана для меня, Эйнин, — произношу одними губами слова одного из наших тайных заклинаний и застываю в напряжении, замечая, как пушистые ресницы Эрики распахиваются. Кислород разом покидает легкие. Голубоглазое наваждение. Целый мир в глазах одной девочки. Моря и океаны, которые и не снились тринадцатилетнему Джамалю Камалю, он увидел впервые в бездонных лазурных глазах Эйнин. Девятый вал на гребне неудержимой страсти, обрушившейся на нас, но не сокрушившей. Мы выжили, Эйнин, и обрели нечто большее. Сонный отсутствующий взгляд останавливается на моем лице. Горькая нежная улыбка вздрагивает в уголках ее губ.

— А ты для меня, Джамаль, — шепчет она в ответ, утыкаясь носом в мое плечо, все еще пребывая в объятиях сновидения. — Ты — мой, — выдыхает Эйнин. Ее ресницы опускаются, щекоча мою кожу. Я обнимаю ее забинтованной рукой, запуская пальцы в шелковистые волосы и лаская затылок массирующими движениями.

— Твой, — отвечаю тихо. — Только твой. Ты добилась своего, Эйнин.

— Я так скучаю по тебе, Джамаль, — с болью произносит Эрика, крепче прижимаясь ко мне. — Ты нужен мне сейчас. Очень нужен.

— Я знаю, альби. Я здесь, с тобой. Никогда больше не оставлю. Все закончилось, девочка, — мои пальцы перемещаются на нежные скулы, мягко поддевают подбородок, запрокидывая ее лицо. Дрогнув, ресницы Эрики снова открываются. На мгновение мы оба перестаем дышать, бесконечно долго глядя в глаза друг друга. Я вижу, как осознанное выражение в расширившихся зрачках Эйнин стирает остатки сна, вспыхивают серебристыми искрами набежавшие слезы, молчаливо стекающие по впалым щекам. Я с трепетной нежностью стираю их пальцами, ожидая взрыва, истерики, обвинений, которые непременно последуют после того, как первая волна потрясения схлынет.

— Я знала, что ты жив. Ни на минуту не усомнилась, — глухим шепотом нарушает она напряженное молчание, и мы оба шумно вздыхаем. — Боже, живой. Я так сильно боялась, Джамаль, — она порывисто обхватывает мое лицо тёплыми ладонями, сверля настойчивым горячечным взглядом.

— Я обещал, что вернусь, Эйнин, — мягко напоминаю я.

— И я поверила. Как всегда, поверила. Я ждала, каждый день ждала тебя, Джамаль, — снова вздохнув, она закрывает глаза, прижимаясь губами к моим. Соленый, полный горечи и нежности поцелуй. Почти невинный, робкий и отчаянный. Слишком короткий, чтобы я успел ответить. Оторвавшись, она упирается ладонями в мои плечи, скользнув взглядом в виднеющиеся в распахнутом вырезе рубашки бинты. Вздрогнув, она застывает на долю секунды, а потом резко толкает меня на спину и, склонившись, быстро расстегивает оставшиеся пуговицы, распахивает полы. Ее пальцы изучающе скользят по новым багровым шрамам и медицинской повязке, скрывающей те, которые зарубцуются ещё не скоро. Сердце рвется на части, когда я замечаю неприкрытую боль во взгляде Эйнин, снова остановившемся на моем лице.

— Все в порядке, альби. Это просто царапины и пара ожогов, — тихо говорю я. Она стаскивает меня рубашку полностью, в ужасе глядя на чернеющие гематомы по всему телу.

— Ты рисковал жизнью. И это не царапины. Ты не в порядке, черт побери, — всхлипнув, яростно восклицает Эрика.

— Цель оправдывает средства. Результат того стоил, Эйнин. Прости, что я не придумал другого способа, — хрипло говорю я, дотрагиваясь до ее плеча, нежно лаская кожу под тонким шёлком ночной рубашки.

— Если бы ты погиб, я бы не простила себя, — натянутым подавленным тоном отзывается Эрика, продолжая смотреть на меня сверкающим взглядом.

— Именно поэтому я выжил, детка. Все закончилось. Миссия выполнена. Шатры уничтожены, заговор Советника разоблачен, все виновные дожидаются суда в тюрьмах Анмара, — пытаюсь выдавить из себя ободряющую улыбку, но она выходит кривой и жалкой. Мы оба понимаем, что я осознанно пошел на риск, и обещание вернуться могло оказаться невыполненным.

— Это жестоко, Джамаль. Сделать меня своей, подарить надежду и уже утром оставить, вернувшись к своим планам по спасению мира. Почему ты не сообщил? Как ты мог заставить меня пройти через весь этот кошмар в одиночку? — дрогнув, ее голос срывается. Закусив губу, она стирает ладонями безмолвные слезы.

— Прости, Эйнин, — горько усмехнувшись, Эрика отстраняется. — Иногда обстоятельства не оставляют нам выбора, — я хватаю ее запястья, не позволяя отвернуться от меня. — Теперь все будет по-другому, альби.

— Как по-другому, Джамаль? — ее прямой требовательный взгляд выворачивает мою душу наизнанку.

— Это мы решим вместе. Ты и я. Начнем прямо сейчас, Эйнин.

— Ты и я? Ты забыл, что есть ещё Лейла и Аида?

— Я не забыл, Эйнин, — приподнявшись, я оперся спиной об изголовье кровати и притянул Эрику на свои колени.

Крепко обнял ее вздрагивающие плечи, согревая теплом моего тела. — Я все знаю, малышка, — шепчу я, зарываясь носом в ее растрёпанные волосы. — Видел все, что происходило с момента моего отсутствиям гордился тобой, Медина.

— Все-все? — после непродолжительной паузы напряжённо уточняет Эйнин. Я киваю, прижимая ее ближе. Ладони плавно перемещаются с хрупких плеч к тонкой талии, скользят вниз по бедрам и застывают, когда я слышу следующий вопрос. — И мою драку с Аидой?

— Всё, Эйнин, — глухо подтверждаю я. — Мне жаль. Это моя вина. Я сражался со внешним врагом и не заметил опасность, исходящую от Аиды. В доме было полно камер и охраны. Ничто не предвещало трагедии. Я не оправдываюсь, Эйнин, а говорю, как есть. Ты знаешь, с какими серьёзными противниками нам приходилось иметь дело. В сложившихся обстоятельствах я просто недооценил женскую ревность.

— Она умело пускала пыль в глаза, Джамаль. Но я ее сразу раскусила, — натянутым тоном отзывается Эйнин. — Именно она, а не Лейла была провокатором всех конфликтов.

— Возможно, мой последний разговор с Аидой послужил спусковым механизмом.

— Что ты ей сказал? — повернувшись на моих коленях, Эрика вскидывает на меня вопросительный взгляд. Я нежно провожу от ее локтя до плеча, ощущая, как покрывается мурашками бархатистая кожа под шероховатыми подушечками моих пальцев. Замираю на широких кружевных бретелях, наслаждаясь почти невинными прикосновениями.

— Правду, — отвечаю я, глядя в прекрасные глаза Эйнин, в которых отражается бесконечная гамма эмоций и чувств. — Что я полюбил тебя ещё мальчишкой и искал долгие годы; что если бы нашел раньше, то никогда бы не женился ни на ней, ни на Лейле.

— Ты самый безжалостный мужчина из всех, что я знаю, Джамаль, — зарывшись пальцами в мои волосы, вздыхает обреченно Эрика. — Как по отношению к тем, кого любишь, так и к тем, кому повезло меньше. Что с Аидой будет теперь?

— Законы Анмара жестоки в отношении подобных преступлений. Возможно, я смогу повлиять на судебный процесс и заменить приговор ссылкой из страны.

— Когда все случилось, я хотела Аиде смерти. Сейчас нет. Я понимаю ее ярость, Джамаль, — Эйнин одергивает руку, скользнув пальцами по напряжённым мышцам на моих плечах. — Я чувствовала то же самое, когда ты привез меня в свой дом.

— Но ты оказала первую помощь Лейле, несмотря на ревность, и поддерживала потом. Именно ты просила ее остаться, — напоминаю я.

— Она все ещё может передумать, если узнает, что ты вернулся, — Эйнин опускает взгляд, чтобы я не заметил мелькнувшей в нем боли.

— Я стрелял в Таира Кадера до того, как взорвался автомобиль, — властно удерживая ее подбородок, произношу я. — Мне предстоит свидетельствовать на многочисленных судах против его сыновей и братьев, которых со стопроцентной вероятностью казнят. Их похоронят как преступников и предателей, в то время как я буду приставлен к награде за содействие в самой масштабной секретной операции за историю АРС, после чего получу звание полковника и возглавлю отдел, которым руководил отец Лейлы. А еще через пять лет стану генералом и отправлю в заслуженную отставку Амина Башара. Не думаю, что Лейлу порадует мой карьерный рост, учитывая обстоятельства. Все, что я могу сделать для нее сейчас — отпустить и финансово позаботиться о тех ее родственниках, которые непричастны к деятельности Таира Кадера.

— Ты возглавишь АРС? — пропустив последнюю фразу, потрясенно переспрашивает Эрика.

— Да, — киваю я. — Это решенный вопрос. Официально я смогу занять пост директора АРС по достижении тридцати пяти лет. Есть время передумать, — скептически добавляю я, прекрасно зная, что никогда не откажусь от обещанной мне должности.

— А кем буду я, пока ты и дальше будешь спасать свою страну от внутренних и внешних угроз?

— Нашу страну, Эйнин. — мягко поправляю я. — И пока я ее спасаю, ты будешь моей женой, любящей и любимой.

— Единственной?

— Ты всегда была единственной, — я беру ее ладонь и прижимаю к груди напротив своего бешено бьющегося сердца. — И всегда будешь. Ты моя, Эйнин. Теперь ты наконец-то убедилась в этом?

— Вообще-то ты не оставил мне выбора, — осторожно дотрагиваясь до свежего рубца на бицепсе, вздыхает Эрика с напускной покорностью.

— Мактуб, — улыбаюсь я и, наклонившись, нежно целую кончик ее носа.

— Мактуб, — отвечает Эрика, запрокидывая голову и подставляя свои чувственные губы, в которые я впиваюсь с жадностью изголодавшегося хищника. С гортанным стоном углубляю поцелуй, проворно забираясь ладонями под шелковую ночную рубашку, сминая пальцами упругие ягодицы. Она неожиданно упирается ладонями в мою стальную грудную клетку, выталкивая разгулявшийся язык из своего рта.

— Подожди, — прерывисто шепчет она. Я с нетерпеливым рыком обхватываю протестующую жену за талию, усаживая на себя таким образом, чтобы ее стройные длинные ноги оказались по обе стороны от моих бедер.

— Не могу, Эйнин. Я и так слишком долго ждал. Подыхаю, как хочу тебя. Потом можешь спрашивать и просить, о чем угодно, но сейчас дай мне….

— Тебе будет больно, — обрывает она меня на полуслове смехотворным заявлением. Я удивленно всматриваюсь в ее встревоженное личико. Взгляд Эрики прикован к рубцам, шрамам и синякам, обильно раскрасившим мой торс. Она неуверенно дотрагивается до бинтов на правой руке, облизывает свои сексуальные губы, вызывая у меня дикий приступ животной похоти.

— Мне больно от того, что я все ещё не в тебе, детка, — хрипло бормочу я, сжимая ее задницу и толкаясь бедрами вверх, позволяя почувствовать свою железобетонную готовность через плотную ткань брюк и ее нижнее белье.

— Ты все-таки озабоченный, Джамаль Каттан, — шумно выдыхает Эйнин в мои губы и снова уклоняется от поцелуя, с тревогой наблюдая за мной. — Ты уверен, что нам стоит заниматься сексом прямо сейчас?

— Хочешь подождать пару недель, Эйнин? — в ее глазах плавится горячее желание, сомнение и беспокойство. Тем не менее она кротко кивает, чем поражает меня в самое сердце. Эрика Доусон, вернись сейчас же. Хочу свою стерву. — Честно говоря, я надеялся на более горячий прием, учитывая, что ты ни разу не изменяла мне со своим резиновым дружком, — усмехаюсь я, через голову стаскивая с Эрики ночнушку. Ее нежная кожа покрывается знакомым мне румянцем, когда я накрываю ладонями полные красивые груди, поглаживая пальцами затвердевшие соски и продолжая тереться эрекцией о ее промежность.

— В ванной тоже установлены камеры? — вздернув брови, она наконец-то включается в игру. Я отвечаю с невозмутимой улыбкой.

— Ты думаешь, я скажу правду?

— Я надеюсь, что с этого момента ты будешь всегда говорить мне только правду, Джамаль, — с внезапной серьезностью отвечает Эрика. — Даже если по твоему мнению эта правда будет представлять для меня опасность. Я не хочу больше пережить ни одного подобного дня, что провела в этом доме в полнейшем неведении. Ты расскажешь мне всё…

— Клянусь, что расскажу, но чуть позже, — накрываю пальцем ее губы, призывая к молчанию. — Вернемся к нашим планам.

— Твоим, хочешь сказать? — резко уточняет Рика и громко вздыхает, когда, сдвинув в сторону полоску кружевных трусиков, я даю волю своим пальцам, которые безошибочно находят все самые чувствительные укромные местечки моей осмелевшей жены.

— Нашим, — шепчу я, наклоняясь и впиваясь в полные губы стремительным порочным поцелуем. — Только нашим, — добавляю я, когда минуту спустя отрываюсь, чтобы сделать вздох. Эйнин протестующе стонет, ерзая на моих коленях и нетерпеливо дергая ремень на моих брюках. — Тебе придется сегодня потрудиться, детка, — срывающимся голосом сообщаю я, помогая ей избавить меня от брюк и разрывая к чертям ее трусики на жалкие лоскутки.

— Готова начать? — не дожидаясь ответа, приподнимаю ее бедра и насаживаю сверху на каменный член. Наконец-то. Наши губы и тела соединяются одновременно. Стоны, дыхание, биение сердец сливаются в унисон. Время останавливается, стирая свои границы, пока мы берем все, что оно задолжало нам на часы разлуки, и никакая сила не способна сейчас оторвать нас друг от друга.

Мы выдыхаемся только на рассвете, когда первые солнечные лучи окончательно выгоняют полумрак из пропахшей сексом спальни. Вместе принимаем душ и, не разрывая объятий, обессиленно падаем на смятую кровать. Удовлетворённая и уставшая Эйнин сворачивается у меня под боком, блуждая нежными пальчиками по моему телу. Моя отяжелевшая голова и натруженный организм нуждаются в полноценном отдыхе и сне, но у Эйнин, конечно же, другие планы. Пришло время вопросов, на которые я обещал ответить. И мне приходится сдержать слово. Как на допросе с пристрастием. Не опуская ни одной мелочи. Четко, коротко, по существу. Когда я отвечаю на последний вопрос, она вдруг замолкает на несколько минут. Я даже успеваю подумать, что ее сморил сон. Опустив голову, я натыкаюсь на внимательный, изучающий и совершенно неспящий взгляд Эйнин.

— Разочарована, что я не принц? — с мягкой иронией спрашиваю я, шутливо щёлкнув ее пальцами по вздернутому носику. Она хмурится, явно озадаченная моими словами.

— Даже не знаю, что хуже — быть женой будущего короля или директора спецслужб. Оба варианта не оставляют ни малейшей надежды на спокойную размеренную и уединенную семейную жизнь, — выдает она весьма странную концепцию видения нашего совместного будущего.

— А ты хочешь тихой семейной жизни? — с сомнением спрашиваю я.

— Я не хочу бояться, Джамаль, — быстро отвечает Эйнин.

— Если любишь кого-то, то всегда испытываешь страх потери. Это неизбежно. Все эти дни я боялся, что ты не дождешься меня и уедешь вместе с отцом и братом в Нью-Йорк, — я накрываю ладонью ее щеку, большим пальцем лаская распухшие от страстных поцелуев губы.

— Я бы вернул тебя, но мне было бы чертовски больно.

— Я бы осталась в любом случае, Джамаль, — произносит она. Ее взгляд прямой, искренний и уверенный.

— Почему? — хрипло спрашиваю я, ощущая, как грудную клетку сдавливает очередной спазм.

— Потому что это мой дом, который ты построил для меня, создав в мастерской целую галерею моих портретов, которые кричат о твоих чувствах. И я принадлежу тебе. Я создана для тебя. Никогда и никто не причинял мне столько боли и счастья. Я счастлива, что могу сказать тебе об этом, глядя в глаза. Я безумно тебя люблю, Джамаль.

— Не безумнее, чем я тебя, Эйнин, — хрипло отзываюсь я, завороженно наблюдая за светящимися в ее голубых глазах искрами. Мне определённо нравится ее внезапно проснувшееся красноречие. — И есть кое-что еще. То, что ты мне еще не сказала.

— О чем ты? — сдвинув брови, спрашивает Медина.

— Просто ответь. Да или нет.

— Я не понимаю… — качает головой, хлопая ресницами и озадаченно глядя на меня.

— До первого заседания суда, где я обязан буду присутствовать, осталось ровно две недели. Я собирался их провести с тобой на райском острове, который ты описывала в нашу брачную ночь. Мне нужно знать ответ, Эйнин, чтобы выбрать, насколько необитаемым он будет, чтобы избежать опасности твоему здоровью.

— Моему? — хмурится в недоумении Эйнин. — А как насчет твоего?

— Рика, — я загадочно улыбаюсь, скользнув ладонью на ее живот. Она вздрагивает, зрачки заметно расширяются, когда до нее наконец-то доходит, на что я намекаю. — Да или нет? — повторяя свой вопрос.

— Черт, ты и это видел! — неожиданно закипает Медина.

— Я должна была сказать тебе! Я! Сама! Джамаль, ты уберешь эти чертовы камеры!

— Ты действительно должна сказать мне, — поспешно соглашаюсь я. — Прямо сейчас.

— Ты уберешь камеры? — внезапно притихшим голосом спрашивает Эрика, опуская ресницы. — Лучше купим радио-няню, через восемь месяцев.

Это «да». Да. Сердце замирает на долю секунды, чтобы со следующим ударом взорваться от непередаваемого ощущения счастья. Я догадывался, и видит Аллах, это лучшая новость за долгие годы. Моя строптивая тигрица скоро подарит мне сына. Или дочь. Неважно. У нас будет много детей. Ее любви хватит на всех. Я знаю. В том, что Эйнин будет самой лучшей матерью, я никогда не сомневался. Я крепко сжимаю ее в своих руках, не рассчитав силу, и она сдавленно смеется, не забывая возмущённо фыркать.

— Поосторожнее, Асад. Теперь тебе придется носить меня на руках и терпеть мои бесконечные беременные капризы, — самоуверенно заявляет она. Моя идеально стервозная жена. Я обожаю ее.

— Поверь, детка, после всего, что я с тобой натерпелся, мне уже ничего не страшно, — зарываясь лицом в ее волосы, отвечаю я.

— То есть можно начинать капризничать? — мгновенно реагирует плутовка.

— Валяй.

— Как насчет двух недель на… Мальдивах?