15. Горгона и Вешалка

Аполлоновна — наша местная прима и звезда, к маленьким капризам которой уже привык практически весь дом.

Шелковое кимоно, пышная укладка медных волос, огромные кольца на скрюченных пальцах с ярко алым лаком на миндалевидных ногтях, вагон сарказма и неизменная сигарета с ментолом под эспрессо на лестничной площадке.

— Мужская? — элегантно выпуская дым, первое, что спрашивает Аполлоновна, оглядев меня с головы до ног.

— Она самая, — тяну многозначительно с кокетливой улыбочкой и получаю ожидаемо выгнутую любопытством бровь и приглашение.

— Вечером ко мне на ликер.

Отказы у Аполлоновны предаются пожизненной анафеме, поэтому просто спрашиваю, подходя к своей новенькой, недавно установленной двери:

— Что принести?

— Ничего, я на диете. Хотя… те фисташковый эклеры, которые ты приносила в прошлый раз, были, страсть, как хороши, — она делает очередную затяжку и театрально вздыхает, вызывая у меня улыбку.

— Ни слова больше, — подхватываю ее тон и уже собираюсь отчалить, как на площадку выбегает черный, пушистый красавец, оглашая пространство требовательным «мяу». — Мавр, ты нашелся?

Опустившись на корточки, протягиваю руки к питомцу Аполлоновны, потерявшемся в прошлом месяце, и он тут же начинает ластиться, потираясь боками об мои колени.

— Ага, нашелся блядун проклятый и уже опять недавно чуть не сдрыснул из-за твоего Вадика, кстати.

О, Господи, только этого мне не хватало! Теперь понятно, кто мне названивает с разных номеров последнюю неделю. А я-то думала, попустило его. Год как-никак прошел с расставания, а он все никак не уймется. Что за человек?!

— Опять что ли пьяная эпопея была? — спрашиваю обреченно.

— А то. Сидел тут, сопли на кулак наматывал в обнимку с Хеннесси, в любви клялся, прощение просил, маменьку хаял, каялся, что женился тебе назло по ее совету, но теперь готов жену вместе с маменькой послать по первому твоему щелчку. Такое жалкое зрелище было, прости господи. И где ты только эту блажную сыночку-корзиночку откопала.

Я развожу руками. Сама в шоке, адекватным вроде казался, пока не съехались, и его маманя не начала совать нос в нашу жизнь.

— И чем закончилось? — зная, что, если Вадик устроил шоу, то оно было полномасштабным.

— Да чем-чем, не выдержала я его завываний, вышла и сказала, что ты с новым любовником укатила на Мальдивы, так он сразу протрезвел…

— Боги, ну зачем?! Он же теперь мне проходу не даст, — едва не взвываю не хуже Вадика, но Аполлоновна лишь небрежно отмахивается.

— Он тебе его так и так не даст, раз нарисовался опять, а у меня Великолепный век шел вообще-то. Из-за этого идиота такую сцену пропустила между Хюррем и Сулейманом, ах… Вот это любовь, я понимаю! Всему миру и традициям наперекор, а тут мамке сказать «нет» не могут, тьфу! Хорошо хоть Горгона вернулась со своих грядок и быстро угомонила дурня.

— Какая я тебе Горгона, вешалка ты старая! — врывается в наш диалог скрежет старого замка и не менее старого голоса. — Восьмой десяток разменяла, а все никак курить не бросишь! Позорище! Ты посмотри, срамота какая, дым коромыслом стоит!

Римма Яковлевна — главная гроза всей Плющихи и по совместительству заслуженный учитель России по русскому языку и литературе, демонстративно пыхтит и отмахивается, выводя свою беспородную малышку — Жулю погулять, при виде которой Мавр сразу же поднимает хвост трубой и принимает боевую стойку.

— Да если я брошу, куда ты яд свой сцеживать по утрам будешь, злыдня?! — не отставая от питомца, шипит Аполлоновна. — Сдохнешь же!

— Не волнуйся, тебя уж как-нибудь переживу, — обещает Римма Яковлевна и переключает свое въедливое внимание на меня, моментально смягчаясь и растягивая губы в доброжелательной улыбке. — Аринушка, ну, как ты, дорогая, съездила?

Аполлоновна фыркает, но ничего не говорит. Не смотря на вечные склоки, симпатия ко мне их странным образом объединяла, что не могло не радовать.

Пару минут мы болтаем о прошедших двух неделях, но поскольку времени у меня в обрез, обещаю Яковлевне зайти после работы за кабачками и поболтать основательно.

— Ой, Аринушка, забыла же, — спохватившись, заставляет она нас уже готовящихся разойтись по своим квартирам, замереть. — Братец твой заезжал.

Я с шумом втягиваю воздух, ибо от визита Валерки добра ждать не приходится. И точно…

— Просил передать, чтоб ждала повестки в суд.

— Вот суки-то, ну никак не уймутся! — цокнув, озвучивает мои мысли Аполлоновна.

— А что ты хочешь?! Квартира в Хамовниках — это тебе не хухры-мухры, тридцать миллионов на дороге не валяются, — резонно замечает Яковлевна. — А я сразу, как увидела эту Галочку, Лидке сказала — гони к черту, иначе житья не даст. Хорошо, что она им ничего не отписала, а то бы щас вешались здесь. Ой, мне вот до сих пор не верится, как Николаша мог красавицу Катюшу на это недоразумение променять, ведь не глупый же парень был.

— А потому что не по Сеньке шапка. Чтоб такую шикарную женщину, как Катюша, потянуть, надо мужиком быть, а не тютей — матютей.

Я согласно хмыкаю, ибо из песни слов не выкинешь: папенька мой человек хоть и неплохой, но мямля, променявшая мою невероятную маму на убогое в своей злобе и зависти, неказистое нечто в лице Галочки, не дающей мне жизни, сколько себя помню. Теперь еще и дуболобый братец подключился. Как говорится, час от часу не легче.

— Детка, ты давай, нос не вешай, все хорошо будет, — заметив, что я погрузилась в свои невеселые мысли, подбадривает Римма Яковлевна.

— Конечно, будет. Раз уже отвоевала свое, и второй отвоюешь, — присоединяется к поддержке Аполлоновна, я же киваю с вымученной улыбкой и спешу попрощаться, ибо объяснять не желания, что в тот раз у меня был Вадик со своим адвокатским бюро и связями, а теперь ни денег, ни Вадика.