31. Отработка

До субботы время тянется так медленно, будто кто-то решил проверить на прочность мои нервы. Мы с Тимуром, не сговариваясь, затаились. Ни сообщений, ни сторис, ни провокаций, ни намеков. Словно два хищника в кустах, которые прекрасно знают о существовании друг друга и просто копят силы перед прыжком.

С одной стороны — передышка, с другой — нервирует до чертиков, потому что мой мозг моментально начинает работать в режиме тревожности.

А вдруг переключился, перегорел? Вдруг решил, что игра окончена, вдруг снова сделает вид, что ничего не было и нет, как тогда после ночи в поезде? Как после каждого чертового раза, когда мне казалось, что между нами происходит что-то и выходит на новый уровень.

Да, как бы стыдно не было признавать, я боюсь. Боюсь снова оказаться более заинтересованной, чем он, да просто боюсь…

Ночь с пятницы на субботу превращается в натуральную пытку. Я ворочаюсь так и сяк. Пытаюсь представить завтрашнюю отработку, и тут же начинаю жалеть об этом, потому что фантазия радостно подбрасывает варианты один хуже другого.

Что он скажет? Как посмотрит? Начнет снова доводить? Будет молчать? Будет злиться? Провоцировать? Снова полезет под кожу или наоборот станет таким вежливым, что я сама полезу на стену?

От бессонницы спасает только новое интервью у Стрелец на канале и ее постный бубнеж.

Утром выгляжу вполне прилично несмотря на то, что от силы проспала 4 часа. На работу еду с четким намерением утереть Тимурке нос — красиво, изящно, с удовольствием.

Правда, когда приходит время переодеваться перед отработкой, мой боевой настрой внезапно дает трещину. Я стою в пустой ординаторской, смотрю на вешалку, на очередной, купленный вчера, откровенный халатик и тяжело вздыхаю. Сегодня в отделении, к счастью, минимум медсестер и один дежурный врач, что дает шанс не стать главной новостью недели.

Быстро переодеваюсь, поправляю волосы и иду к аудитории. Чем ближе подхожу, тем сильнее шарашит пульс.

— Боже мой, прекрати! — мысленно одергиваю себя. — Ты похожа на влюбленную малолетку, которая бежит на первое свидание.

Помогает примерно так же, как зонтик во время цунами.

В аудитории шумно, настоящий аншлаг прогульщиков: лечебники, педиатры, стоматологи. Но стоит мне войти, как гул мгновенно стихает, и десятки взглядов направляются в мою сторону.

Господи, как же я это ненавижу! Снова хочется залезть под стол, исчезнуть, но цель оправдывает средства. Среди всего этого разнолесья взглядов чувствую один — конкретный, нужный, от которого по спине бегут мурашки. Краем глаза замечаю Мингарова. Галерка, разумеется, любимое логово демона.

Тимурка сидит, развалившись на последнем ряду и смотрит, поджав губы, хотя нет, не смотрит. Жрет глазами, причем со злым весельем. Так, словно увидел подарок, который одновременно нравится и бесит. И у меня внутри начинает подниматься совершенно неприличное удовлетворение.

Мальчик, снова попался, но, будто этого мало, активизируется Кудряшов — местный любитель подкатить.

— Арина Николаевна, вот скажите, разве так можно?! — заявляет он с видом человека, готового писать коллективную жалобу в прокуратуру.

Я аж сбиваюсь на полуслове.

— Что именно?

— Вы каждый раз выглядите шикарней предыдущего. Это незаконно!

По аудитории прокатываются смешки, я облегченно выдыхаю и невольно смеюсь тоже.

— Кудряшов, если ваши ответы будут хотя бы на четверть столь же искрометными, как ваши комплименты, то вам светит автомат.

— Буду стараться, Арина Николаевна, но мои комплименты и на четверть не передали вашей...

— Ой, да завали уже, задрал стелиться! — пренебрежительный голос Мингарова вспарывает благожелательную атмосферу, как нож. Я вздрагиваю. Все моментально оборачиваются.

Тимур сидит, откинувшись на спинку стула, челюсть напряжена, губы сжаты, ручка в пальцах клацает с такой частотой, будто проходит тест на прочность, а взгляд...

Господи! Так смотрят люди, которые очень хотят кого-нибудь прибить, но пока еще помнят про уголовный кодекс.

Я едва сдерживаю улыбку.

Ах, Тимур Алексеевич, как легко вас вывести из себя, как просто вы ведетесь! И ведь каждый раз работает. Каждый, чертов раз! Это могло бы стать скучным, если бы не нравилось мне так сильно, но надо помнить, что я все еще преподаватель.

— Мингаров, будьте добры, вести себя подобающе. Вы находитесь в университете, а не в подворотне.

— Да? — он лениво оглядывает меня сверху вниз, демонстративно до желания врезать по нахальной роже и усмехается. — А с виду так и не скажешь.

Ах, ты мудак!

Меня прошивает возмущением и злостью, в груди будто петарда взрывается.

— Вы на что сейчас намекаете, Мингаров?

Складываю руки на груди, поднимаю бровь, упираюсь бедром в стол и смотрю прямо в наглые черные глаза. Ну, давай, дай мне повод выставить тебя за дверь.

— Я не намекаю, Арина Николаевна. Я прямо говорю, — нагло заявляет и смотрит так, будто отвечает: «Рискни, зай, и увидишь, что будет!»

Честно, я бы рискнула и поддалась негодованию, все-таки заслужил сволочь, если бы и без того не прошла семь кругов ада с этим гребанным халатиком. Теперь же, учитывая все усилия, переживания и риски, понимаю, что отступать и гнать Мингарова взашей нет никакого смысла.

Пока раздумываю, что ответить, встревает Кудряшов:

— Мингаров, это тебе уже пора завалить! Как разговариваешь вообще с преподавателем?

Перемену в Тимуре вижу сразу. Проступает что-то на лице такое, как тогда в поезде: пугающее, неконтролируемое и опасное настолько, что я понимаю, лучше замять этот конфликт, как можно скорее.

— Так! Закрыли рты все! И достали листочки, — повышаю голос, обращая внимание на себя и, когда студенты начинают копошиться в сумках, добавляю назидательно. — А вам, Мингаров, советую говорить да не заговариваться. Вы уже договорились с заведующим кафедрой до того, что теперь вам на экзамене разве что автомат поможет.

Тимур хмыкает и, к счастью, взяв эмоции под контроль, насмешливо бросает:

— Ну, семестр же только начался. Кто знает, может, и на автомат наскребу.

У меня вырывается невольный смешок, похоже, я никогда не привыкну к таланту этого парня выводить меня из себя нахальностью.

— Скребите, Тимур Алексеевич. Будет занятно понаблюдать.

Наши взгляды сталкиваются снова. Кровь начинает бурлить от раздражения, от этого бесконечного противостояния, и от того, что, несмотря на все мои попытки сопротивляться, меня все равно тянет магнитом к этому поганцу.

Эффект Эдварда Каллена в деле — будь скрытным, кривящим нос, непонятным придурком, и девочки к тебе потянутся. Хочу его понять, залезть под кожу, в голову, во все те темные углы, которые он так старательно прячет.

Рычагов у меня немного, да и те, что есть — сомнительные. Правда, я только сейчас осознаю, что настолько утонула в азарте и ярости, что забыла про других студентов, а их медом не корми — дай пустить слухи о преподавателях. Стать же второй Степанидой мне совсем не улыбалось, но и послушно выполнить пещерное требование Тимурки — не надевать впредь откровенную одежду… Нет и еще раз нет! Я тридцать лет прекрасно обходилась без указаний какого-то мужика с собственническими замашками, и еще столько же обойдусь, даже, если для того, чтобы донести свою позицию придется назло маме отморозить уши.

Раздавая задания, прохожу между рядами. И когда останавливаюсь возле Мингарова, меня бросает в дрожь от того, каким раздраконенным он выглядит: эта кривая усмешка на губах и монотонно-отстукивающая по столу какой-то понятный только Мингарову ритм, ручка, зажатая между средним и указательным пальцами, заставляют мои нервы натянуться до предела. Сглатываю тяжело и, чувствуя аромат его парфюма, побыстрее сбегаю, пока не размотало в сопли.

Следующие пятнадцать минут студенты пишут заготовки к устному ответу, в аудитории наконец становится тихо, у меня появляется возможность перевести дух и сесть за стол, спрятавшись ото всех. Вот только под периодически цепляющим меня хищным взглядом с галерки расслабиться не получается. Мингаров смотрит так, что я вдруг отчетливо понимаю каждой ползущей по коже мурашкой, каждой мыслью, которая теперь постоянно только о нем, что ни хрена это уже не по приколу.

Оглушенная этим открытием, на автомате принимаю у студентов отработки, пока очередь не доходит до Мингарова. В опустевшей аудитории его присутствие кажется всеобъемлющим. Пока он идет по проходу между рядами к моему столу, сердце начинает отбивать какой-то совершенно сумасшедший ритм.

Ну вот что за напасть?!

Конечно, я пытаюсь делать вид, что мне всё равно. Получается так хорошо, что аж самой смешно, а взгляд тем временем прилипает к атлетически-мощной фигуре.

Белый, медицинский халат расстегнут, под ним бежевая футболка и широкие карго цвета хаки — самый обычный кэжуал, который на большинстве мужчин выглядел бы, как комплект одежды из разряда «что первым выпало из шкафа, то и надел», на Тимуре же почему-то смотрится так, словно над образом работала команда стилистов. И это так несправедливо, катастрофически несправедливо, учитывая, что этот говнюк наверняка даже не старался.

Тимур подходит к моему столу, садится напротив, точнее — разваливается на стуле с таким видом, будто это у меня сейчас будет отработка по самые гланды. Ну, что же мальчик в своем репертуаре — фирменная нахальщина в чистом виде.

Облизываю губы, быстро, почти незаметно, но, конечно, «почти» — только для меня. Эта сволочь все фиксирует своим цепким, давящим взглядом, и уголок его рта самодовольно ползет вверх, придавая ему еще большей сексуальности и развязности. Сглатываю тяжело, чувствуя какое-то девчоночье волнение от того, что он так близко, и тут же мысленно отвешиваю себе лещей.

Соберись, Арина, соберись и покажи ему «подворотню»!