88. Он испробовал все, кроме взять и сделать

Уверен, он бы со мной не стал разговаривать, не смени я вежливость на привычную ему, видимо, благодаря сыночку, быдловато — нахрапистую манеру общения.

И пусть мне самому все это неприятно. Я вообще-то не за тем сюда приехал, чтобы на больного мужика наезжать. Но еще неприятней наблюдать, как с приближением даты суда Аринка все меньше ест и практически перестала спать, так что, если это как-то поможет, я готов и не такое исполнить.

— Арина звонила? — уточняет ее батя, когда я возвращаюсь в палату. Ничего не ответив, сажусь напротив, а старикан вдруг выдает. — И не стыдно ей к родному отцу подсылать кого-то?

У меня аж дар речи пропадает. То есть стыдно здесь должно быть Аринке? Не ему, который два года не может найти возможность поговорить с собственной дочерью, не его семейке, устраивающей веселую жизнь, а ей.

Ничего себе заявочки!

— А вы на звонки родной дочери хотя бы раз ответьте, и вопросы отпадут.

— У меня сим-карта другая, и все контакты потерялись, — выдает этот кадр на полном серьезе.

— И вы, конечно, очень спешили их восстановить, — не могу не сыронизировать, на что дед как-то мигом сдувается и, тяжело вздохнув, устало парирует:

— Молодой человек, вам что вообще надо? Мы сами с дочерью разберемся.

— Да я вижу, как вы разбираетесь. Самому-то не стремно с ней судиться? — не могу сдержать своего отвращения, особенно, когда в ответ слышу:

— Я ни с кем не сужусь.

— Ага, доверенность сама себя подписала, да?

Дед чуть поджимает губы, я уже жду очередного объяснения, почему все происходящее совершенно его не касается, и не ошибаюсь.

— Эта доверенность все равно ничего не дает, раз нет оснований.

Ну точно, подумаешь, по судам побегаете, нервы помотаете — не велика проблема. Нормально дед так устроился: судитесь — грызитесь, только ко мне не лезьте. Отец года просто!

А я еще на своего гоню, хотя тут не знаешь, что хуже: когда сует везде нос и пытается контролировать или когда кладет болт настолько, что готов подписать любую бумагу, лишь бы его не трогали.

Он продолжает загонять что-то про свое заболевание, про то, что он — старый человек и ему нужен покой, а у меня вдруг щелкает: а что значит раз «нет оснований»?

— А когда вы инвалидность получили? — сразу же озвучиваю свои подозрения, почувствовав неладное. И дед тоже чувствует. Застывает памятником самому себе, открывает рот и тут же закрывает.

— А что? — спрашивает, насторожившись, во мне же вскипает натуральное бешенство.

Его семейка сыпет угрозами, глумится Аринке в лицо, козыряя его инвалидностью, а этот сидит тут, дурачка включает.

Не знаю даже, как сдерживаю себя, чтобы не прописать ему хорошего чапалаха для ускорения мыслительного процесса. Впрочем, все этот старый пень понимает, специально мнется, видимо, чтоб не ляпнуть лишнего.

— Слушайте сюда, — рычу, чтоб он побыстрее раздуплился, да и перспективы прикинул. — Если вы что-то намутили с инвалидностью, мы это выясним, и вам мало не покажется. Загуглить, какие сроки и штрафы за махинации с документами?

Папаня Заи бледнеет, видимо, что-то прикидывая, но потом упрямо поджимает губы.

— Все законно, — чеканит, будто пытается самого себя убедить, а я смотрю на него и понять не могу, он то ли не в курсе дел своей семейки, то ли, как черт конченный попустительствует, но тогда, чего сразу не стал судиться?

Вздохнув, беру свое раздражение под контроль и решаю попробовать зайти с другой стороны, чтобы хоть что-то выяснить.

— Хорошо да, когда можно законно отжать у дочери наследство бабушки? — тяну издевательски.

Он опускает взгляд. Видимо, совесть какая-никакая имеется.

— Я уже сказал, что это не моя инициатива, и я не одобряю происходящее, — стоит, тем не менее, на своем, мол, моя хата с краю. Поразительный чувак, если честно!

— Да вы что, — умилившись, качаю головой. — А попробовать что-то с этим сделать, в голову не приходило, случайно?

— А что я могу? — повышает он вдруг голос. — Я — больной человек! Мне и так тяжело, а тут еще каждый день подпиши да подпиши, — он замолкает, подбородок начинает дрожать, а потом его и вовсе прорывает. — Постоянно только и слышу «туда не ходи, здесь не дыши»! Телефон забрали, пенсию тоже, документы все, сюда упекли. Что я сделать могу? Вот что? Лишнее слово-то боюсь сказать! Живу, стараюсь никому не мешать и все равно… Все равно все не так!

У него срывается голос, и он закрывает лицо дрожащими руками, а у меня от шока все слова теряются.

Еще секунду назад я готовился к очередной отмазке, заранее зная, что услышу: болею, устал, оставьте в покое. Поэтому переключиться с образа папани-приспособленца, решившего отсидеться в стороне, на образ немощного старика, которому страшно, сразу не получается.

Смотрю на его руки, на то, как мелко подрагивают пальцы, и мне, и противно, и в то же время внутри начинает щемить. Злость не исчезает, нет, только теперь непонятно, куда ее деть.

От осознания в каком пиздеце и произволе может оказаться старый человек, благодаря родным, по коже пробегает мороз. Впрочем, какие это родные?! Упыри! Так закошмарить родного отца и мужа — охренеть можно.

Хочется поехать и от души въебать и сынку и мамаше — жабе. А как пела-то, помнится, как давила на жалость! Уродка!

Меня разрывает от негодования и в то же время мне не нравится, как он поступает с Заей, да и в целом, эта его позиция невмешательства… Но и притвориться, будто я ничего не слышал, не получается.

— Николай Максимович, — сменяю свое амплуа быдлана на привычный облик. — Вам нужна помощь?

Он не сразу убирает руки от лица, смотрит на меня, и настороженности в этом взгляде не меньше, чем раньше, только сейчас она уже не раздражает так сильно.

— А чем вы можете мне помочь? Заявление на собственного сына написать?

Честно, это был бы идеальный вариант, но я прекрасно понимаю: Аринкин отец не согласится.

— Можно без заявления, — осторожно прикидываю варианты, уже представляя, как прошу пацанов хорошенько вздрючить семейку. Главное — было бы чем, и не только в привычном смысле. Мне нужна зацепка, что-то конкретное, из-за чего они, наконец, перестанут считать, будто могут безнаказанно вытирать ноги обо всех вокруг.

— Если вы скажите, когда вам инвалидность дали, мы все решим быстро, и тихо.

— Вы-то решите, а мне потом как?

Вот ведь… Снова едва не взрываюсь, потому что предлагаю выход, готов впрягаться, а этот опять находит причину ничего не делать. С другой стороны — наверное, и его понять можно. Зая бы точно поняла. Только я не хочу, чтобы она понимала и взваливала на себя лишние проблемы. Мне хочется привезти ей решение, и в голове уже зреет план. Не готовый, конечно, но хотя бы направление, в котором можно двигаться.

— Мы вас не оставим, — заверяю его, только он, конечно, не воспринимает мои слова всерьез.

— Что, Аринка что ли к себе возьмет жить? — бросает со смешком.

Ну, это, конечно, старикан загнул, учитывая, что не особо-то впрягался в Заино воспитание, однако никто не заслуживает быть заложником у собственной жены и сына, даже человек, к которому хватает претензий.

— Николай Максимович, я понимаю, что у вас нет причин доверять мне и, вы правы. Прежде всего, я действую в интересах вашей дочери, но то, в каком положении вы находитесь — так не должно быть. Есть масса вариантов отстоять свою автономность. Мы можем не писать заявление, не кошмарить вашего сына, но для этого нужен рычаг давления, и он у вас есть. Предоставьте его нам, и мы окажем вам поддержку и защиту на всех этапах. Поверьте, вы не останетесь один после. В любом случае, мне кажется, ваша семья уже себя показала, и чем такое иго, лучше уж, простите, в престарелом доме, где вы, собственно, и находитесь, — я стараюсь говорить спокойно. Не обещать лишнего, но и не оставлять впечатление, будто я предлагаю ему просто прыгнуть в неизвестность, а дальше как-нибудь сам, но на мой спич Заин отец лишь вздыхает и отводит взгляд, и я отчетливо понимаю, что больше ничего тут не могу сделать.

Как говорил мой дед «Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить».

Даже, если попытаться насильно впрячься во всю эту Санта- Барбару, не факт, что из этого что-то выйдет, зато какие нервы! Сколько разговоров, сомнений, откатов назад, и в центре всего этого неизбежно окажется Зая.

Хочу ли я, чтобы у нее появилась лишняя головная боль?

Определенно нет, тем более, что сомнительных моментов для того, чтобы предоставить суду более, чем предостаточно без всяких признаний.

Это не значит, что мне внезапно становится похер, просто насильно помочь невозможно. Однако, я все равно оставляю старику свой номер телефона на случай, если передумает, и прошу пацанов продолжить приглядывать за этой богадельней, а сам еду к Зае на ужин. Она, как раз, присылает сообщение.

Зая

Я уже дома, готовлю ужин.

Приезжай скорее, а то могу накалдыриться вином))

Кстати, твой брат и правда милашка)

Я хмыкаю, ну хоть какие-то хорошие новости, а вином кто-то уже, похоже, накалдырился.