Глава 25

Погладив взглядом фотографию, что спустя годы кажется мне еще ближе и роднее, я прячу ее между листами в одной из папок. Не могу объяснить, почему до сих пор не выбросил. Храню как память, но никогда не покажу детям.

До появления Лили в нашем доме мальчишки часто пытались завести разговор о маме, с намеками и неприкрытым удивлением рассказывали о других детях, которые растут в полных семьях, и все яростнее отвергали каждую новую няню, словно она претендовала на место их родительницы. Я понимал, что однажды придется объяснить им, почему у них ее нет и не будет, солгать что-нибудь, придумать альтернативную историю их появления на свет.

Но в нашу жизнь вошла Лиля, и ребята приняли ее незамедлительно, безоговорочно и искренне. Вопросы о биологической матери резко исчезли, а эту незавидную роль взвалила на свои хрупкие плечи простая бездетная девушка с неоднозначным, тяжелым прошлым. Она подарила нам всем надежду, поэтому я и стал питать к ней теплые чувства. Элементарная благодарность не чужда даже такому прожженному цинику, как я.

По этой же причине я не могу наплевать на переживания Лили сейчас. Вместо того чтобы подняться к себе и запереться в спальне, я бреду через гостиную на свет лампы, в мягких лучах которого укрыта миниатюрная фигурка, почти незаметная за высокой, пухлой спинкой дивана. Забилась в угол, поджав колени к груди, и смотрит в пустоту перед собой.

Тянусь к Лиле, как потерпевший крушение лайнер к спасительному маяку. Останавливаюсь сбоку, не рискуя потревожить ее и боясь спугнуть. Пользуясь моментом, любуюсь подсвеченным профилем, ласкаю окутанный контрастным полумраком силуэт.

Вспышка в солнечном сплетении мешает мыслить здраво.

Благодарность... Ничего серьезного...

Чуть не взвыв от раздирающих ребра чувств, я благоразумно напоминаю себе, что ненормально подглядывать за человеком исподтишка, и выхожу на свет. Заслонив лампу, нависаю над Лилей, обнимая ее своей тенью.

— Ты все еще здесь, — не спрашиваю, а, скорее, кидаю с укором. Слова звучат грубее, чем я планировал. Тон жестче. Я не хотел обижать Лилю, но почему-то общение с ней всегда получается топорным и неуклюжим.

От грома моего голоса она вздрагивает, спускает ноги на пол и запрокидывает голову, устремляя на меня расстроенный, уставший взгляд. Целится метко в душу, пронзает меня насквозь и заставляет почувствовать себя виноватым.

— Извини, не подумала о том, что мешаю тебе, — Лиля вскакивает, поравнявшись со мной.

Оказывается рядом, почти в моих руках, но я сдерживаюсь, чтобы не обнять ее. Не коснуться пальцами ее лица, которое буквально в нескольких сантиметрах от моей груди. Не наклониться к аккуратному лбу, что почти упирается мне в подбородок. Не совершить непоправимое, за что потом придется долго извиняться. И не факт, что Лиля поймет и простит мой порыв.

Что за черт! Нервно сунув ладони в карманы, делаю шаг назад, предоставляя ей больше свободного пространства.

— И ты ляжешь спать? – уточняю испытующе.

Лилю беспокоит что-то, терзает беспощадно, не отпускает. Знаю, что она всю ночь промучается без сна, будет вариться в своих переживаниях и мыслях. Поэтому не хочу оставлять ее одну в таком шатком состоянии, тем более, если оно отчасти связано с моим поведением в кафе. Лиля изменилась именно после нашего вечера.

— Вряд ли, — шепчет честно и отводит глаза. – После звонка Богданова места себе найти не могу.

— Ты из-за матери? – уточняю очевидное и чувствую себя последним эгоистом. Ведь продолжаю давить Лилю юристами, браком, контрактом, при этом игнорируя ее личные проблемы и заботы. – Испугалась операции? – коротко кивает. — Поэтому бродишь по дому, как приведение? – усмехаюсь и все-таки касаюсь ее лица. Слабак.

Поддеваю пальцем точеный подбородок, приподнимаю, вынуждая Лилю вступить со мной в прямой зрительный контакт, от которого нам обоим некомфортно и в то же время жарко.

— Извини еще раз, я пойду, — рвано вздыхает, краснеет и отшатывается от меня.

Собирается сбежать, но я ловлю ее за запястье – и возвращаю на диван. Ведомый необъяснимой, алогичной силой, сам устраиваюсь рядом, упершись локтями в бедра.

— Расскажи, что именно тебя волнует? – устремив взгляд вперед, стараюсь не смущать ее и не душить своей близостью. Сохраняю дистанцию, пока мышонок не расслабится. — Ты не доверяешь клинике?

— Нет, маму будет оперировать лучший хирург, — она садится полубоком, вжимаясь плечом в спинку дивана и утыкаясь виском в изголовье. Мы будто меняемся местами, и теперь она изучает мой профиль. Подмечаю это боковым зрением, но не мешаю ей. — Сам Богданов за него поручился, а я ему верю.

Ревниво морщусь, когда речь заходит о докторишке. Слишком она трепетно о нем отзывается. Хотя в главном права: он все сделает правильно, не навредит. Как бы Богданов не раздражал меня повышенным вниманием к Лиле, но врач он ответственный. И хирурга нам отыскал лучшего.

— Получается, все идет по плану? – поворачиваю к ней только голову. Как робот.

— Получается, да, — соглашается, нахмурив брови.

— Но?.. — подталкиваю ее открыть сердце и поделиться тревогами.

– Я так долго ждала этого, так мечтала поднять маму на ноги, что… — шумно вбирает носом воздух. – Вдруг ничего не выйдет? Тогда последняя надежда исчезнет. А без нее никакой, даже самый сильный человек не сможет двигаться дальше. Опустит руки, — многозначительно смотрит на меня, словно с намеком. И встряхивает головой. – Мама у меня слабая. Очень.

Умолкает, и повисшая тишина давит на виски.

— Ну, в ее ситуации это закономерно, — нарушаю паузу. – Тем более, она женщина. Вам можно быть слабыми. Иногда даже нужно, — чуть приподнимаю уголки губ, неотрывно глядя на Лилю. Она, в отличие от остальных, сильная и стойкая. Порой чересчур.

— Нет, ты не понимаешь, насколько все плохо, — сиплый голосок срывается. Конец фразы превращается в сдавленный всхлип. — Ты не видел, как она лежала пластом в первые дни после травмы, была полностью парализована. С какой горечью смотрела на меня, когда я помогала санитарке ее переворачивать и переодевать. Ты не слышал, как она ругала бога за то, что он не забрал ее, а оставил мучиться. Как сокрушалась, что не в состоянии даже наложить на себя руки...

Напряженный, отчаянный вздох разносится по гостиной – и Лиля ломается. Впервые показывается из треснувшей скорлупы, обнажает израненную душу, которая по сей день кровоточит. Выплескивает боль и эмоции вместе со слезами.

— Все в прошлом, оставь плохое там, — подаюсь к ней и заключаю мокрые щеки в ладони. — Сейчас ведь мать в порядке. Сосредоточься на хорошем.

Выдерживаю ровный, убедительный тон, а внутри орудует мясорубка, перекручивая сердце и легкие в фарш. Не даю Лиле продолжить рассказ, потому что сам догадываюсь, что было дальше. Та сама операция, ради которой семнадцатилетняя девчонка пожертвовала собой. А отчим, что должен был заменить ей отца, беспокоился лишь о собственной выгоде и прикидывал, как не остаться без жилья в случае, если мать все-таки претворит в реальность свои угрозы.

— М-м-у-гу, — смущенно кивает Лиля, застыдившись своего срыва. – Но если что-то пойдет не так, — свежие ручейки слез стекают к моим пальцам, и я осторожно смахиваю их, поглаживая горячую, нежную кожу. – Я… я не могу потерять маму! Она мой единственный близкий человек. У меня, кроме нее, больше никого нет.

— Не потеряешь. Операция пройдет нормально, о реабилитации я тоже договорился. Лучшие медики будут рядом с твоей мамой круглосуточно, — успокаиваю ее и импульсивно обнимаю за плечи, притягивая к себе.

— Спасибо, — лепечет чуть слышно мне в грудь.

– Прекрати тащить все на себе, ты не одна больше, — выдыхаю ей в темечко, невесомо касаюсь губами волос, втягиваю их запах, который дурманит сознание. – В конце концов, у тебя теперь есть я. Сделаю все, что от меня зависит, позабочусь о тебе. Я буду рядом. Пусть ненадолго, но…

От моих последних слов Лиля всхлипывает надрывнее, утыкается носом мне в рубашку, бубнит что-то неразборчивое, словно проклинает меня. Сраженный ее близостью разум не воспринимает ни единого слова, а сосредоточен на подрагивающих плечах, на маленьких ладонях, упирающихся в мой торс, на трясущемся, как в лихорадке, теле и заходящейся в истерике груди.

Сжимаю Лилю крепче, машинально целую макушку, веду рукой по сгорбленной от плача спинке. Воспламеняюсь, будто меня облили керосином и подожгли, – и торможу себя, остудив.

— Лиля, черт! – цокаю, разозлившись на свои неправильные и неуместные реакции, а она выпрямляется, испугавшись грозного окрика. – Соберись, девочка, — приказываю ей мягче. – Ты же веришь в своего бога, — подцепляю тонкую золотую цепочку на ее шее и вытягиваю крошечный крестик. – Вот и верь.

— Больше мне ничего не остается, — Лиля снимает цепочку с моих пальцев, невольно погладив их подушечками, забирает крест. Быстро поцеловав его, прячет под кофту. Прижимает ладонь к груди и вдруг заявляет, смотря мне прямо в глаза: — Бог мне тебя послал.

Поперхнувшись воздухом, кашляю от неожиданности, мычу что-то невразумительное и стираю испарину со лба. Все-таки эта невыносимая училка меня раньше срока в могилу загонит. Меня ни с кем на таких эмоциональных качелях не трясло. Пора завязывать с нашим разговором по душам, но внезапно встать и уйти, не обронив ни слова, будет невежливо. Да и… я не могу бросить Лилю.

Какая же она все-таки наивная.

Бог послал… Скорее, сам дьявол.

— Я бы, конечно, поспорил, что я от него. Но если тебе от этого легче, пусть будет так, — с трудом проговариваю и беру Лилю за руку. — Давай отвезу тебя завтра к матери в центр?

— Нам же к Константину, — напоминает вкрадчиво. По глазам вижу, что на самом деле она хочет поехать к Софии, поэтому и в кабинете замялась, когда я про брата сказал. А я, идиот, только о себе и своих планах думал.

— Успеем, — обещаю, а мысленно перекраиваю весь завтрашний график. Ради нее.

— А мальчишки? У нас же занятия, да и оставить их не с кем, — Лиля, как обычно, беспокоится о других, задвигая свои желания на задний план. Как ее доброты только хватает на всех? Как она умудрилась сберечь в себе свет, пройдя через тьму?

— Хм, мне в офисе появиться надо, — задумчиво потираю подбородок. – С собой их не хочешь взять?

— А можно? – широко улыбается, и измученное страданиями лицо мгновенно проясняется. – Я их с мамой познакомлю! Она очень любит детей, — выпаливает и тут же осекается, погружаясь в себя и закрываясь. Опускает заслон, отсекая эмоции. Улыбка сползает с бледно-розовых губ.

Лиля опускает голову, хмурится, и я догадываюсь, о чем она думает. Неужели спустя столько лет корит себя за то, что вынуждена была сделать ради матери?

— Расскажи что-нибудь о ней, — отвлекаю ее.

— О маме? Зачем? – недоуменно прищуривается. – Что ты хочешь услышать?

— Неважно, — пожимаю плечами. – Я о твоей семье ничего не знаю. А нам предстоит любящих супругов изображать, — нахожу наиболее логичное объяснение своему порыву.

— М-м, ладно…

Лиля подтягивает к себе ноги, принимая удобную позу. Устраивается боком, откинувшись на спинку и полулежа на диване. Медленно взмахивает ресницами.

Начинает говорить. Сначала осторожно, смущенно, но с каждой историей все больше раскрывается. В основном, вспоминает свое детство, когда мать была здорова и жив отец. Видимо, для Лили это самый счастливый период. Она даже тихонько смеется время от времени, со светлой щемящей тоской.

Приятный голос звучит все тише, слова путаются. Лиля зевает – и в какой-то момент замолкает. Слышится лишь ее размеренное дыхание.

Подложив локоть под голову, поворачиваюсь набок, отзеркалив ее позу. Наблюдаю за ней спящей. Наши лица напротив. Рассматриваю каждую черточку, ловлю легкие движения век, малейшие изменения мимики.

— Спокойной ночи, — произношу одними губами.

Воспользовавшись ее беззащитностью, подношу руку к умиротворенному лицу, убираю выбившиеся из растрепанного хвоста пряди, заправляю их за ухо. Лиля шевелится во сне, мурлычет что-то, придвигается ко мне вплотную — и замирает рядом удовлетворенно, будто наконец нашла самое уютное место.

Обнаглев и ощутив полную безнаказанность, перехватываю Лилю и обнимаю. Она послушно роняет голову мне на плечо, а руки складывает на груди. Аккуратно поддеваю правую, разворачиваю тыльной стороной к свету, представляю кольцо на безымянном пальце.

В ближайшее время оно там появится. Лиля станет моей женой. Пусть фиктивной. Пусть на время. Но эта мысль согревает. Будто впервые на своем пути я что-то сделал правильно.

— Это тебя мне бог прислал, — шепчу, хотя не верю ни в какие высшие силы. – Напоследок…