Глава 11

Прошло почти два года… Я знала это не по календарю. Я считала про себя каждый этот проклятый день в чужой стране среди людей, с которыми я ни разу не была сама собой. Каждый день вдали от НЕГО. Человека, который вызывал во мне самые противоречивые чувства. От чистейшей ненависти, до самого светлого и прекрасного ощущения полета лишь только об одном воспоминании о том, как прижал к себе и гладил мои волосы. А тонкий шрам на плече напоминал о том ударе и едкой боли, которая стала одной из самых ярких эмоций во всей моей жизни и, пожалуй, самым ярким моим эротическим переживанием на тот момент.

Это стало отправной точкой, и я перестала быть ребенком… И это ощущение, что я меняюсь, продолжалось больше года, а потом я впервые изучила все самые потайные уголки своего тела. Конечно же, и здесь я «была с ним». Здесь он стал у меня первым.

Ничья его девочка. У. Соболева

Шопен меня обманул. Я уехала в интернат. В закрытый интернат-лицей. Какой-то там крутой с уклоном в английский язык и испанский. Он красиво называл эту тюрьму лицеем.

Хрена с два. Он просто от меня избавился. Но я не дура и прекрасно понимала сколько денег ему стоит это удовольствие обучать меня в этом заведении. Да, не детский дом. Да, он поступил якобы благородно. Все учителя, директриса все были от него в восторге. Они красиво называли его опекун. Именно там я узнала его настоящее имя Виктор Георгиевич Лазарев. И почему-то оно прозвучало для меня красиво. Виктор Георгиевич. Виктор. Ему невероятно шло это имя. Как будто я представляла его именно с этим именем и совершенно не удивилась узнав его. Виктор…Не Витя. Ни в коем случае. Только Виктор.

Когда я думала о нем у меня непременно перед глазами появлялось его лицо. И оно почему-то уже не казалось мне старым или уродливым. Оно…оно казалось мне красивым. И его светлые ледяные глаза, его курчавые темно-русые волосы, его морщинки у глаз и легкая щетина, жилистое, сильное тело. Рубленные, такие мужские, резкие черты лица. Никакой мягкости, плавности. Все тяжелое, гротескное. И я вдруг начала понимать, что это лицо мне нравится.

Здесь в интернате я повзрослела. Я стала девушкой в полном смысле этого слова. Хотя я всегда чувствовала себя девчонкой, смотрелась в зеркало. От меня не скрывали, что я смазливая еще в доме отчима и мачехи. Унизительно давали понять, что ненавидят меня и за это тоже.

«Чертовая кукла, смотрит своими глазищами, смазливая мерзкая рожа. Глаза б мои тебя не видели. Пошла вон, тварь!»

А еще я знала, что красивой быть полезно. Красивые много всего получают от жизни если правильно пользуются красотой. Я себе нравилась с каждым годом все больше и больше открывая свою женственность, свою внешность, оттачивая кокетство на одноклассниках и мальчиках постарше. Я всегда и всем нравилась. Видела блеск в их глазах, осознавала, что это похоть и радовалась, что могу эту похоть вызвать. Ы четырнадцать-пятнадцать уже много всего знаешь, особенно если учесть, что мы бегали ночью в корпус с библиотекой и смотрели там коммерческие каналы, где показывали небезызвестные фильмы с переводчиком с гнусавым голосом. Так что в свои пятнадцать я умудрилась посмотреть все эротические фильмы девяностых. Многие во всю использовали теорию на практике. Особенно моя подруга Валя. По ночам к ней приходили парни и я слышала их возню в кровати. Мне же никто не нравился. А если и нравился, то не настолько чтоб я подпустила к себе. Максимум поцелуи. Мне нравилось соблазнять, но не нравилось более ничего другого. Но однажды после фильма «дикая орхидея» мне приснился сон…в котором я была этой молодой девушкой, приехавшей на вечеринку в красивом платье…а мужчиной, который меня соблазнял... Я вначале не видела его лица, только чувствовала, как он жадно трогает меня своими умелыми руками, потому что стоит позади меня. Его руки скользят по моей груди, по моему животу и я задыхаюсь от этих прикосновений. Я смотрю в окно…где разбушевалась гроза и когда молния рассекает черное небо напополам я вижу в отражении лицо Шопена.

Тогда я проснулась вся влажная от пота и долго смотрела в потолок, тяжело дыша. После сна осталось послевкусие… и я смаковала его до утра, потому что так и не смогла уснуть.

У нас были свои стилисты, они прививали нам чувств вкуса, стиль, давали уроки визажа и уроки правильного ухода за кожей и за телом. Я хватала все на лету. Мне это было интересно. Еще один способ манипуляции, сила, которая кроется в женском теле, в женском кокетстве, умении строить глазки и получать желаемое используя свою сексуальную привлекательность.

В жизни пригодится. Я была в этом уверена. Еще как пригодится. Как и девственность, которую терять с кем попало мне не хотелось. Уроки музыки, хореографии, современных танцев, сервировки стола, дизайна одежды и интерьера, правильного питания, аэробика, фитнес. Первый год я училась жадно и хорошо. Получала грамоты и похвалы, получала медали.

Первый год я думала, что он будет ко мне приезжать так как приезжали к другим детям. По выходным. Но этого не случилось. Потом я ждала его по праздникам…но и здесь ошиблась. Он не приезжал. Потом я ждала его на свой день рождения. Он тоже не приехал. Позвонил и меня позвали к телефону.

- С Днем рождения, маленькая!

И отключился. Все. Даже не пожелал ничего, не поговорил со мной. Вначале я боялась себе признаться, насколько сильно по нему скучаю. Как болезненно воспринимаю разлуку, как мне его не хватает. Как мучительно хочется услышать его голос, хочется увидеть прихрамывающую походку. Потом тоска начала перерастать в злость. Не хочет меня видеть пусть не видит. Нарочно не звонит и не приезжает. Еще раз убеждаюсь, что я для него просто вещь, просто девочка-щенок, которого он дрессирует. Наверное, сейчас я просто занимаюсь с кинологом, чтоб быть правильной и не причинять ему хлопот. Выдрессированная сука, которая приедет и порадует своего хозяина своими умелками.

Тогда я решила, что заставлю его приехать. И заставила. Не сразу. А постепенно. Я срывала уроки, я начала курить, я сбежала из интерната и сделала себе татуировку у мастера-ученика к которому меня отвел Стас. Один из наглухо отбитых мажоров, который часто сбегал из школы, перетрахал всех, кого можно было перетрахать и умудрялся притащить травку в интернат неизвестно откуда. Стас был меня влюблен. Точнее Стас меня хотел, но ему обломилось, и он бегал за мной как кобель за течной сучкой, а получить не мог. Зато Стас организовывал вечеринки с алкоголем, вылазки на дискотеки, тату, побеги на речку. Я скатилась в учебе, я грубила и хамила учителям. Я стала неуправляемой.

Но последней каплей стала газета. Злополучная, проклятая газета, которая попалась мне на глаза в учительской. После очередной взбучки я сидела на подоконнике и ждала когда меня вызовут к директрисе, чтобы объявить о новом наказании на которые мне было откровенно наплевать. Потому что, чтоб я не вытворила – он не приезжал. Меня жестко наказывали, лишали еды, прогулок, развлечений. У меня отобрали карманные деньги.

Я вспоминала наши первые встречи, наши с ним разговоры, наше знакомство...

***

Его пальцы все еще сжимали ворот моего платья. Грязного и забрызганного кровью. Вблизи его лицо пугало еще сильнее. Этот хищный горбатый нос и щетина на скулах, а также его жуткий узловатый шрам. Если и существуют чудовища из ночных кошмаров. То они выглядят так как он.

- Вы меня не отпустите?

- Нет.

- Никогда?

- Я не заглядываю так далеко.

- Зачем я вам?

- Пока еще не решил, но обязательно решу. Ты мне пригодишься. Я умею находить людям нужное применение.

Курит и не отводит от меня взгляд, густые клубы дыма рваными кольцами поднимаются к высокому потолку. И я исподтишка пытаюсь осмотреться – я в комнате. Небольшой, но уютной. Рассмотреть все не получается особенно под волчьим взглядом мужика и когда его пальцы сжимают воротник моего дурацкого платья. Я не спросила как его зовут и честно мне было все равно. Я думала только о том, что от него надо удирать. Нет, не к ментам. Туда я не пойду, а то меня быстро оформят в питомник для безхозных. Мой отчим так и говорил, что меня ждет детдом если с ним что-то случится или он решит меня вышвырнуть на улицу. Почему так долго не вышвыривал никому не известно.

- А куда б пошла если бы отпустил?

Вздернула голову. Он что мысли мои читает?

- Нашла бы куда.

- В своем розовом платье и в одной туфле?

Отвернулась, поджав губы. Да уж куда я пойду. У меня никого нет. Он мне так и говорил всегда, отчим мой: «выблядок ты дрянной, думаешь ты кому-то нужна? Вышвырну тебя и сдохнешь на улице или на панель пойдешь»…

- Иди помойся и переоденься. Ужинать будешь. Потом решу, что с тобой делать.

- Что со мной делать?

- Насиловать буду! – и усмехнулся, а я судорожно глотнула и в горле пересохло.

- Не ссы, на хер ты мне нужна. Ты себя в зеркале видела? На девку не похожа. Если постричь и переодеть за пацана сойдешь. Да и я не педофил. Считай тебе повезло. Пока. Потому что у меня есть Фридерик…а ему может быть глубоко насрать пацан ты или девка!

Стало обидно. Очень. А он себя в зеркале видел? Ночью встретишь и обделаешься. А еще он не сказал как его зовут. Про себя я его назвала Безумное Чудовище.

***

Какое-то время я успокаивалась, а потом…потом снова видела, как к кому-то приехали родные и меня накрывало, меня срывало до такой степени, что казалось я сойду с ума.

Но та газета стала последней каплей. Я увидела его и телку на второй странице. Они поженились. Его сука и он. Красивые. Разодетые. Он в костюме она в шикарном свадебном платье. Я даже не читала заголовки. Мне хватило только этой картинки. Я сожгла ту газету вместе с учительской, в которой ее нашла. Вместе со шторами, столами, журналами. Все спалила.

Меня поймали на месте преступления. Охранники. Скрутили, заперли в каком-то подвале. Наутро посадили в лазарете в отдельную комнату. Мне обожгло руки, одну я порезала до локтя, когда разбила окно, чтобы сбежать.

И конечно же он приехал…

Он вальяжно зашел в кабинет. И у меня дернулось сердце. Сильно. Как будто бы сорвалось. Сколько я его не видела? Около трех лет? Ни хрена не изменился. Такой же хромой и страшный! Ненависть вспыхнула еще ярче и буквально запульсировала в голове красной лампочкой. Три года. Три проклятых, нескончаемых года я ждала его, и он не приходил, забил на меня. Как будто я пустое место, отделался. Сволочь. Как же адски я его ненавижу. Кажется, мою ненависть, как и шторм можно измерить по девятибальной шкале. И это будут все десять баллов. Гад проклятый.

У него там кипела жизнь, а я год за годом просто подыхала здесь от тоски и время не двигалось я жила только мечтой о нашей встрече. Зачем? У меня еще не было ответов на этот вопрос. Потом они начнут появляться и пугать меня все сильнее. Потому что они мне не понравятся, но я уже ничего не смогу с этим сделать.

Вру я. Хорошо он выглядит. Стильный, холенный, мускулистый. И хромота идет ему и щетина его и волосы вьющиеся. Сволочь. Женитьба пошла Шопену на пользу и отдых от меня тоже. Несколько седых волос у виска и злорадное удовольствие – так ему и надо. Нервничал? Очень надеюсь, что из-за меня. Старый урод. Губы мужчины растянуты в привычной саркастичной ухмылочке, на щеке мерзкая ямочка…такая мерзкая, что мне хочется, чтоб он еще несколько раз улыбнулся и я увидела ее снова. Ямочку я тоже ненавижу. И морщинки его у глаз. Их стало немного больше. И родинку его ненавижу на шее возле кадыка. Маленькую точку, которая дергается, когда он судорожно глотает слюну. Если я прикоснулась бы к ней пальцами он бы сглотнул…и отшвырнул мою руку? Боже! Что за идиотские мысли? Это же Шопен! Хромой дьявол и я его презираю. На хрена мне к нему прикасаться. А Телка прикасается? Она гладит его шею, трогает эту родинку? На какие-то доли секунд глаза застелила красная пелена, захотелось убить Телку.

Директриса сразу забегала вокруг него, запричитала. Кофе, водички. Но он на нее не смотрит, только на меня. Глаза светлые пресветлые и в них столько ледяной ярости, что кажется я сейчас от нее заморожусь. Никогда не думала о том, что у него невероятно красивые глаза…нет страшные. Все в них страшное и радужка светлая прозрачная как весеннее небо и зрачки всегда расширенные черные бездны и ресницы…и прищур его этот хитрый, оскалоподобная усмешка. Зверь вышел на охоту. Осматривает жертву. С ног до головы. И я больше не почти семнадцатилетняя девушка, какой-то комок грязи на который мерзко даже наступить.

- Оставьте нас, Лариса Петровна, мы поговорим. А потом можно и кофе.

- Хорошо, Виктор Георгиевич. Поговорите. Мой кабинет в вашем распоряжении.

Очень захотелось рявкнуть, заорать, чтоб она не смела уходить и оставлять меня с ним наедине. Он же сейчас бешеный, он же мне башку открутит. Ненене я передумала, пусть валит на хер. Зря я все это затеяла…Не нужно было. Я же ужасно об этом пожалею.

Но уже было поздно. Она вышла из кабинета и вежливо закрыла за собой дверь. Шопен повернул в ней ключ и медленно пересек комнату, сел в кресло, откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. В зеркально очищенных туфлях отразилась люстра кабинета. Сколько же в нем царственности, властности. Король жизни и каждый, кто рядом с ним это просто его слуги, его рабы, радые ему прислужить, облизать подошву туфель. Неужели и я стану такой когда-то?

- Си бемоль…минор.

- Что?

- Играй. Шопена.

И кивнул на пианино, стоящее у окна.

Судорожно глотнув в миг ставшую горькой слюну сухим горлом, я повиновалась. Подошла к пианино, открыла крышку, села на стул. Приготовилась, приподняла руки и мягко опустила на клавиши. Удар по спине, и я выпрямилась как струна. Даже не услышала, как встал с кресла и появился сзади. Его всегда раздражало если я не сидела прямо. Тяжело дыша, перебирала клавиши пальцами. Услыхала как щелкнуло что-то и напряглась. Липкий пот пополз вдоль позвоночника. Если это то, что я думаю – я пропала.

- Играть! – зарычал очень тихо, и я повиновалась. Глядя на свое отражение в крышке пианино. Первый удар пряжки ремня попал по левому запястью и я закусила губу.

- Не останавливаться! Играть!

Не остановилась, ударила сильнее по клавишам, затем музыка плавная медленная и на глаза от боли, разочарования и тоски наворачиваются слезы. Еще один удар по пальцам и на коже вспыхивает красный рубец. Я продолжаю играть. Музыка убыстряется, идет проигрыш. Сжатая как камень, всхлипывающая, но не смеющая плакать, потому что знаю, что заслужила. Он бил методично через интервалы каждый раз с аккордами. Так что все руки и пальцы были исполосованы следами от кожаного ремня.

И я не знаю, как перестала смотреть на себя и стала смотреть на него, возвышающегося позади меня в черной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Он успел снять пиджак и повесить его где-то там на кресле. Почему раньше этот жуткий мужчина не казался мне настолько красивым. Он же…он же урод со шрамом, он хромой, он старый! Я не могу на него вот так смотреть! Где эта красота? Ее ведь нет! Тогда почему у меня все трепещет внутри и становится тяжело дышать при взгляде на него? Раньше так не было…

Удар…из глаз брызгают слезы, но еще не катятся. Силуэт в отражении пианино смазанный и Шопен кажется моложе. Не видно морщинок и отпечатков лет. Смотрит за моими пальцами, за моим затылком, на мою спину. И я этот взгляд чувствую кожей, ничего подобного никогда раньше не испытывала.

Удар…аккорд, неожиданно и очень больно. Пальцы мечутся и не останавливаются. Потому что если остановлюсь будет хуже. Нужно принять наказание. И вдруг меня начала по-идиотски переполнять радость… а ведь он приехал. Оставил свою суку и приехал ко мне. Наконец-то. Стоит позади меня со сложенным вдвое Фредериком, прямой и стройный. Не сводит с меня глаз. Пальцы его левой руки поправляют волоски на моем затылке, он даже проводит по ямочке ниже к косточке хребта. Прикосновения ласкающие, нежные. Я расслабляюсь…мне почему-то невыносимо, адски нравится, что он меня касается. Такого раньше никогда не было. Пальцы и руки адски болят, но я не могу остановиться. И не хочу. Как будто от моей игры зависит сколько он пробудет здесь в этой комнате.

Удар…аккорд…слезы катятся по щекам. Пальцы дрожат и фальшивят, и он поправляет мою руку, приподнимая вое резко очерченное лицо, явно наслаждаясь музыкой. Проводит костяшками пальцев по моей щеке, вытирая слезы.

Я заканчиваю играть. Слышу, как он надевает ремень, застегивает его, набрасывает пиджак.

- Я больше не приеду. Или ты вернешься с аттестатом домой. Ко мне домой. Или тебя вышвырнут на улицу. Сделай свой выбор, маленькая.

И ушел…Я даже толком с ним не поговорила и не видела. И я разрыдалась. Руки задрожали, и я поднесла их к губам. В некоторых местах кожа лопнула и выступили капли крови.

Я вспомнила первый день нашего знакомства...как увидела его впервые.

***

Мужчина внимательно осматривает комнату.

Музыка снова смолкает и в комнате слышно напряженное тиканье часов. Шопен все еще смотрит на портрет, потом резко оборачивается, делает несколько шагов к кровати, задирает тростью покрывало.

- Вылазь! – командует он, - Или эту постель сейчас расстреляют!

Его люди тут же направляют оружие на кровать, но Шопен поднимает левую руку, останавливая их. Из-под покрывала появляется светлая головка с длинными волосами. Девочка выползает на четвереньках и садится на пол. Она вся дрожит. По ее щекам катятся слезы, все тело содрогается от рыданий. Мужчина подносит трость к ее остренькому подбородку и заставляет поднять голову.

Огромные кристально-чистые зеленые глаза распахиваются широко и с ужасом смотрят на мужчину. С ужасом и ненавистью. Девочке на вид лет двенадцать-тринадцать. Нет никаких сомнений, что это девочка с портрета над трюмо. На ней красивое розовое платье с пышными рукавами и юбкой колоколом. На одной ноге белая туфелька-балетка, колготки порваны.

- Я ее сейчас кончу! – помощник направляет дуло в голову девчонке, та жмурится и кривит в ужасе мордашку.

Трость силой опускается на запястье мужчины и пистолет вылетает на пол.

- Не трогать! С собой возьмем!

- Но, Шопен!

- Я сказал возьмем с собой!

- На хера тебе свидетель? Прикончу ее и все!

- Ты глухой? Я сказал взять с собой!

Царапающуюся и кричащую девчонку потащили к лестнице. Шопен ткнул тростью в одну из фотографий над трюмо, потом подцепил их все и разбил с какой-то дикой яростью, покромсал в крошево под аккорды музыки.

Когда он шел к черному джипу с тонированными стеклами позади него полыхал белый дом с коричневой крышей. Языки пламени лизали чернильное небо и целовались с зигзагами молний.

Музыка теперь доносилась из машины….

Я пришла в себя. Но показывать этого точно не собиралась. Подо мной постель, мне мягко, тепло и довольно уютно, если не учитывать то, что со мной недавно произошло. Если я покажу, что не сплю произойти может что угодно. Думать и гадать где я бесполезно. Главное не на том свете. Прислушалась сама к себе. На мне есть одежда, я укрыта кажется одеялом и вокруг меня пахнет. Нет ничего сладкого, терпкий, мужской запах парфюма и сигарет. Страх уже проснулся и царапает мне затылок тонкими крысиными коготками. Что такое крысы я знаю. Меня закрывали в погребе…иногда и на целые сутки.

- Проснулась?

Я узнала этот голос, и вся внутренне сжалась. Это ОН приказал забрать меня, это он уничтожил всю мою семью и оставил гору трупов в доме. Я приоткрыла один глаз, а потом второй, судорожно глотнула воздух, потому что мужик сидел прямо напротив меня, его силуэт тонул в полумраке. У него страшное лицо. Нет, не уродливое. А именно страшное. Очень тяжелый взгляд, казалось он прожигает в тебе дыру. Глаза светлые-светлые и потому какие-то неестественные, мертвые. Он протянул руку и щелкнул выключателем. Стало слишком светло, и я быстро заморгала. Почему-то при свете ужас обуял меня намного сильнее чем в темноте. Мужик сидит, откинувшись на стул. На одной из его рук намотан кожаный ремень и он почему-то очень привлекает мое внимание.

- Имя!

- Зачем?

Огрызнулась и прищурилась. Он мне не нравился, пугал, но больше биться в истерике я не собиралась, хотя было страшно и даже очень. Но жертву убивают и мучают быстрее. Лучше не показывать, что мне страшно.

- Имя! Я спрашиваю – ты отвечаешь. Таковы правила!

- Правила?

- Правила этого дома!

- Я не хочу быть в этом доме!

- Тебя никто не спрашивает! Имя я сказал! Мы с Фридериком не любим ждать!

- Фридерик?

- Мой ремень! Кожаный, тугой с большой железной пряжкой. Дерет задницы до самого мяса.

- Маша.

Ухмыльнулся нехорошо и посмотрел на меня исподлобья так, что мурашки побежали вдоль позвоночника.

- За брехню отхлестаю ремнем по заднице. Это больно. Тебе не понравится.

Погладил ремень с любовью и я вздрогнула чувствуя как страх стал более мерзким и липким. Я ведь понятия не имею куда я попала. И к кому.

- Ладно. Лиза.

- Уже лучше, Лиза.

Что он собирается со мной делать? Зачем я здесь? Почему меня не убили вместе со всеми остальными? Он что извращенец? Что у него на уме?

- Где я?

- В моем доме! – ответил, достал из пачки сигарету, сунул в рот и закурил, жадно затягиваясь дымом.

- И что я здесь делаю?

- Пока что спала, потом будешь есть. А дальше я решу, что ты здесь будешь делать.

- А если я не хочу здесь быть?

Рассмеялся, показывая мне ровные белоснежные зубы. Менее жутко не стало. Наоборот его веселье пугало и создавало такое напряжение, что казалось все мои нервные окончания вот-вот лопнут.

- Я повторяю – тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь.