Глава 16

Предательство прощать нельзя. Никаких вторых шансов. Достаточно одного единственного. Тот, что подарила судьба при знакомстве. Другого не дано. Люди не меняются, и их поступки всегда будут одинаковыми. Убивший однажды, убьет ещё раз, если совершил свое преступление безнаказанно. Но я бы многое отдал, чтобы отмотать жизнь назад и предотвратить это предательство…

Ничья его девочка. У. Соболева

Татьяна

Я ее боялась так же, как люди боятся змей. С самого первого раза, когда увидела, поняла, что это не ребенок. Это исчадие ада. Красивое, кукольное, невинное исчадие, которое уничтожит все к чему прикоснется. Но я не могла убедить в этом Шопена.

Он вцепился в эту девчонку, он буквально впился в нее, и я не могла понять зачем она ему.

Мы с Виктором познакомились на аукционе в Праге. Я отдыхала там в подругой Вероникой, а он… я никогда не знала чем, как и когда он конкретно занимался. Но могла предположить, что то, что мне было позволено видеть это лишь частица айсберга.

Знаете есть мужчины красавцы, мужчины от которых у женщин захватывает дух, едва они только на него посмотрят. Так вон таким не был. НО! Все женщины сходили от него с ума. Он излучал эту ауру сексуальности, эту магическую силу, властность, интеллект, превосходство над другими. Он сочился тестостероном. Его шрамы, его хромота, его непослушные русые волосы и светлые ледянисто голубые глаза. Я попала под его чары мгновенно. Я, Вероника… и, наверное, все женщины с кем он общался. Он давал каждой почувствовать себя значимой, сексуальной, сногсшибательной на каждую мог посмотреть так, что щеки начинали пылать и становилось влажно между ног. Нет, он не был красивым. Он был всегда умопомрачительным, галантным и в тоже время грубым, дерзким. Он перебил мою цену на картину, а потом просто подарил ее мне.

И я влюбилась. Адски, дико влюбилась в него. Правильная, воспитанная девочка, выращенная в интеллигентной семье, которой пророчили принца на белом коне. Я влюбилась в хромого Шопена, которого боялись в нашем городе, у которого была репутация бабника, бандита и головореза.

Он красиво за мной ухаживал. Водил в рестораны, вкусно кормил, покупал подарки. Потом захотел познакомиться с моими родителями. У нас еще не было секса как такового, но я уже знала, что такое оргазм от его дерзких пальцев и могла кончить, когда он просто лизал мои соски и покусывал самые кончики хрипло приговаривая как вылизывал бы сейчас мой клитор.

Никто не был со мной настолько пошло откровенным, настолько властным и умелым, настолько изощренным, что только одно слово могло заставить меня раскраснеться от возбуждения. Я не была девственницей, но с ним… с ним я чувствовала себя невинной до такой степени, что мне казалось даже мои мозги еще девственны. Это был дьявол секса.

К моим родителям мы приехали в одно из чудесных осенних воскресений. Мама испекла свой коронный тыквенный пирог с орехами, приготовила мясо по-португальски. Салаты с устрицами, красной рыбой. Я хотела удивить Шопена, поразить его, я хотела, чтоб ему понравились мои родители. Но никак не наоборот. Я боялась, что это ему не понравится моя семья…Хотя девушки часто бояться обратного.

Мой отец Лобачевский Анатолий Владимирович. Известный человек. Депутат, популярный политик и скорей всего будущий мер города. Моя мама занималась домом и благотворительностью, аукционами в пользу детских домов, волонтерством. Отцу Шопен понравился. Я это сразу увидела. Они поздоровались, Виктор пожал ему руку и отец прищурился, рассматривая моего …Боже я никогда не знала, как его назвать. Я называла его своим мужчиной.

- Что вам понравилось в моей дочери, Виктор, - спросил его отец, пригубив бокал вина и заставляя меня поджаться от ожидания ответа.

- Скорее спросите, что мне в ней не понравилось?

Отец немного нахмурился, но спросил.

- И что же не понравилось.

- Абсолютно ничего. Ни одного изъяна. Все идеально.

Папа ухмыльнулся и приподняв бокал осушил его до дна, потом посмотрел на маму. Та, как и все женщины уже попала под обаяние Шопена и глаз с него не сводила.

- Какие у вас намерения?

- Хочу жениться.

Ответил он и у меня сердце в горле забилось. Я об этом даже и не мечтала. Все что угодно ожидала только не вот этого «хочу жениться». Все тело затряслось в предвкушении. Что же ответит отец. Согласится ли он.

- Недурно…а что вы можете предложить моей дочери?

- Стабильность, уверенность в завтрашнем дне.

- Хм… я думал вы скажете любовь, счастье.

- Разве счастье не в стабильности? А любовь…слово любовь красиво смотрится в книгах и в кино. Я хочу намного большего чем любовь – совместного будущего, общего завтра.

- Звучит многообещающе.

- Звучит правдоподобно. Золотых гор не стану обещать.

- А чего сами ждете от этого брака?

- Думаю все чего я от него жду, Татьяна мне даст.

- Но вы же любите Танечку? – спросила мама, подкладывая ему в тарелку мясо и поливая соусом.

- Несомненно! – ответил Шопен.

Наверное, стоило уже тогда обратить внимание что он никогда не говорил мне, что любит. Никогда не обещал любить, никогда даже не произносил этого слова. Потому что такие, как он не умеют любить. Не умеют отдавать всего себя. Тогда я, наивная дура, повелась на эту стабильность, на эту уверенность в завтрашнем дне. На уверенность в том что завтра тебя не будут любить так же как и сегодня.

После знакомства с родителями у нас был первый секс. В машине. Запредельный, страстный секс после которого я потеряла голову окончательно и была готова на что угодно ради этого мужчины.

Я училась у мамы готовить, я взяла курсы по дизайну интерьера, я читала умные книжки по философии, политические и исторические мемуары. Я должна была соответствовать. Мне хотелось, чтоб он оценил, похвалил. Несмотря на то, что он побывал у меня дома я у него еще не была. А мне хотелось. Ужасно хотелось увидеть, где и как он живет.

Мы тогда уже были вместе несколько месяцев. И я, наверное, настояла, чтобы мы приехали к нему. Вот тогда я ЕЕ и увидела. Дикое существо с огромными глазами, худющим телом, острыми коленками и роскошными пшеничными локонами. Похожа на херувима и в то же время на очень опасного маленького хищника.

- Кто это?

- Это Лиза и она живет у меня.

- Твоя родственница?

- Можно и так сказать. Она просто моя.

- Где ты ее взял?

- Не люблю, когда задают слишком много вопросов. Я уже сказал она моя и она живет здесь и будет жить здесь пока я этого хочу.

Тогда я решила не задавать много вопросов и не злить его. Тогда мне подумалось что это и правда какая-то родственница и это ненадолго. Зачем ему взрослый ребенок если это не его семья.

Я ошиблась… мне стоило прислушаться к этим ноткам, когда он говорил «моя». Он никогда не уточнял кто его. Кто она в этом доме. Он просто говорил «моя». Даже меня он не называл своей… а она всегда была его.

Шопен жестко ее воспитывал. Держал в строгих рамках, ментально связывал, загонял в клетку и она подчинялась. Меня же сразу возненавидела. Хотя я и пыталась найти общий язык, но это было невозможно. Одним взглядом показывала мне, что я для нее мерзкое насекомое. Шопена она боялась и любила. Да, это существо умело любить. На свой манер конечно. Эгоистично, дико, по звериному. Она тоже смотрела на него как будто хотела, чтоб он был ЕЕ.

- Эта твоя Лиза…она так смотрит на тебя.

- Как?

- Не знаю…не как ребенок. Не как девочка. Она…она смотрит на тебя как на мужчину.

- Глупости. Лиза ребенок. Строптивый, вредный, трудный, но все же ребенок. А ты можешь быть к ней немного добрее.

- Я стараюсь. Но…но к ней не подступишься. Она даже разговаривать со мной не хочет.

- А о чем ты с ней говоришь?

- Не знаю… о фильмах, о платьях. Да о чем вообще говорят с девочками.

- Поговори с ней об истории Древней Греции или о пакте о ненападении Гитлера, а еще можешь поговорить с ней о мемуарах Черчилля.

- Я думала она читать не умеет…

- Лиза знает пять языков. Читает со скоростью звука. Играет на фортепиано самые сложные мелодии. Лиза гениальна.

Он говорил о ней с гордостью. Он говорил о ней и у него подрагивала верхняя губа и блестели глаза. Никогда еще точно так же он не говорил обо мне…Хотя я тоже могла поговорить с ним на любую тему. Но…на меня времени не было.

Потом она разодрала и испортила мои вещи. Превратила их в хлам и сбежала.

Он нервничал. Не просто нервничал, а был в ярости. Его трясло от волнения. Звонил куда-то, метался по комнате, хлестал виски из горла бутылки и выкурил несколько пачек сигарет.

- Она найдется…обязательно.

Пыталась я его успокоить, но меня для него даже не существовало, я как будто испарилась. Потому что исчезла его проклятая Лиза. Ненавидящая меня Лиза, презирающая меня сучка, которая отравляла мою жизнь в этом доме постоянно.

Она вернулась…хоть я и молила Бога чтобы она исчезла навсегда. Хоть я и просила его не возвращать эту дрянь обратно.

В тот день я узнала, что жду от него ребенка. Я была счастлива. Это известие затмило даже адское разочарование от возвращения этого исчадия ада. Я приехала в офис к Шопену, привезла ему тест с двумя полосками и подарила в конверте.

Его брови лишь слегка приподнялись, потом он швырнул тест в мусорное ведро и повернулся ко мне.

- Лариса Петровна Арматова один из самых лучших врачей гинекологов в нашем городе. Она сделает аборт в лучшем виде. Даже не почувствуешь.

- Что?

- А я разве говорил, что планирую детей, Таня?

У меня внутри все похолодело и я внутренне сжалась.

- Мы… же должны пожениться…почему не оставить и…

- Я не хочу детей, Таня. Наверное, именно сейчас ты можешь решить для себя надо ли тебе вообще связывать со мной свою жизнь. Потому что дети не входят в мои планы. Никогда.

- Почему? – жалобно и жалко спросила я.

- Потому что они мне не нужны! И такое тоже бывает. А еще я просил тебя предохраняться и, кажется, мы с тобой этот вопрос обсудили задолго до первого секса.

- Тогда…тогда мы не планировали жениться…

- А кто сказал, что жениться – это означает дети. У меня детей не будет. У тебя они могут быть. Не мои и не со мной.

Я сделала аборт. Все быстро забылось, исцелилось, я поставила спираль и больше о детях не думала. Не хочет и не хочет. Я тогда тоже особо не хотела. Но внутри осталась какая-то женская обида, горечь. Некая пустота.

Когда женщину любят от нее хотят детей. Шопен любил только себя. И все то что приносило ему удовольствие. А еще…еще мне казалось, что он любит ее. Свою Лизу. Свою непонятно кого.

Когда она попала под машину он орал как резаный, он хрипел и рвал на себе волосы, а потом ночевал в ее палате.

Тогда я тоже начала ее ненавидеть.

А потом случилось чудо, и Шопен отправил ее от нас куда подальше. И в моей жизни наступила светлая полоса.

В детстве он носил кепку. Он так и не помнил, где ее взял, но она появилась, и он ее носил. Натягивал на глаза. Колония стала для него домом, как и тюрьмой одновременно, стала для него школой по выживанию и местом, в котором он полностью осознал самого себя. Когда опыт, как толстая вонючая крыса выгрызал себе дорогу внутри его мозгов как внутри требухи дохлятины с мусорки. Потому что этот опыт вонял. Кровью. Смертью. Болью и слезами. Исправительная колония ни хрена не исправляла, она корежила, ломала, выдавливала и выдирала из одного человека совершенного другого. Зверя, способного на самое жуткое убийство.

Однажды он забрался на стену одного из корпусов и наблюдал за обычной жизнью в близстоящих домах. В одном из них жила семья. Женщина, ребенок и мужчина. Мальчик часто их видел…пацана примерно своего возраста и красивую, изысканную даму всегда элегантно одетую. Они куда-то ходили каждый день…разговаривали, и мальчик смеялся. Виктор слушал его смех с замиранием сердца, с какой-то искренней и ужасно черной завистью. Потому что никогда так не смеялся вместе со своей матерью. Он вообще не помнил, чтоб когда-то вот так ходил с ней куда-то и она, обнимая его за плечи что-то говорила. В руках мальчика был футляр от скрипки. Мальчишка был хорошо и тепло одет…он наверняка не испытывал чувства голода, ему не было холодно. Его никто не запирал в колонии, никто не ставил на нем ярлыки пропащего и его наверняка любили.

Так как положено любить своего ребенка. Виктор уже не верил на самом деле, что любовь существует. Ему казалось, что ее кто-то придумал. Или она существует в жизни только тех, кто ее достоин, не таких как мальчик, который уже в свои тринадцать убил и нисколько об этом не жалел…Они жили совершенно близко от забора колонии и из открытого окна на первом этаже часто доносились звуки музыки, скрипки. Мальчик играл Шопена. А второй мальчик из колонии, взбираясь на стену увлеченно слушал и мечтал, представляя себе что это он сам… и что это он сам живет в той семье, что он любим своей матерью, а отец по вечера привозит букет цветов и торт в коробке замотанной сургучом.

- Что ты здесь делаешь?

Вздрогнул и увидел внизу начальника колонии – Валерия Вениаминовича Костопалова. Испугался и посмотрел на мужчину - невысокого роста, очень полного, с лысеющей головой и маленькими свиными глазками он походил на кабана. И кличка среди ребят у него была соответствующая – Хряк. Его боялись. Почему-то самым страшным было оказаться у Хряка в кабинете.

- Спускайся!

Виктор весь внутренне подобрался. За это может быть наказание, за это могут лишить еды, закрыть в карцере, отобрать сигареты.

- Я… я первый раз залез. Я больше не буду. Просто смотрел.

- Спускайся я сказал!

Глаза Хряка нехорошо сверкнули, и он улыбнулся тонкими губами.

- Слезай, пойдем ко мне тебе ничего за это не будет. Побеседуем.

***

- Как ты сладко скулишь, малыш. – волосатая толстая лапа схватилась за светлорусые волосы и потянула их в сторону, потом повернула лицо мальчика так, что на него упал свет ночника. Застывшая маска без слез. Огромные голубые глаза просто широко раскрыты и застыли в немом вопле.

Хряку невероятно нравились эти глаза. ОН их запреметил уже давно. Искренние, чистые, такие светлые и нежные. Низкорослый мальчишка с худым тельцем и кучерявыми волосами. Херувимчик. По телу пошли волны экстаза под хриплый всхлип ребенка.

Позже он лежал на тапчане в своем кабинете с приспущенными штанами и задранной рубашкой. Мальчишка одевался. И все так же не плакал. Это немного напрягало, он привык что они плачут, всегда ноют. Пока он не даст им денег, сигарет или что-то вкусное. Потом шли поблажки, послабления, поощрения. Он всегда им хорошо платил за собственное удовольствие. Он налаживал их жизнь, облегчал ее и заботился о них. Некоторые благодаря ему вышли раньше на свободу.

- Я тебя не обижу, малыш. Ты еще сам будешь сюда проситься. – пьяным голосом пробормотал, поражаясь холодному спокойствию мальчишки. Хрупкая спина мальчика напряглась и острые позвонки казались проткнут набухший запахом пота и секса воздух. – иногда это бывает больно…но всегда так не будет. Вот увидишь. Проси все что хочешь…давай, чем тебя вознаградить? Дядя Валера добрый, он очень добрый со своими мальчиками.

Мальчишка одевался рядом со стулом на котором лежали вещи Хряка. Его китель, его кобура с пистолетом, пирочинный нож. Хряк слишком расслабился, развалился на тапчане, мечтательно глядя в потолок. Он представлял себе как осыпет мальчика подарками, как накупит ему шоколада и будет приводить к себе в комнату снова и снова.

Услышал приближающиеся шаги и обрадовался. Подошел что-то попросить. Они всегда испытывают шок, а потом что-то просят.

И в ту же секунду ощутил адскую боль в животе. Рука мальчика взметнулась вверх, в сторону разлетелись брызги крови, они шлепнулись на стену в витиеватом акварельном рисунке. Красное на голубом. Рука мальчика взлетала снова и снова. Быстро и резко он кромсал перочинным ножом брюхо Хряка, шею, лицо пока они не превратились в решето, а пол не залило кровью почти по щиколотку. Весь перепачканный, мальчик смеялся. Хохотал как сумасшелший, потом вонзил нож в глаз Хряка и вышел из кабинета.

И его оправдали…именно тогда всплыло то, что начальник детской колонии методично насиловал мальчиков. Заманивал к себе в кабинет и издевался над ними, а потом расплачивался всякими поблажками. Виктора тогда определили в психиатрическую лечебницу, скосили срок.

На одном из сеансов из психотерапии один из лучших врачей детской клиники, который занимался лечением посттравматического синдрома, сказал своему юному пациенту.

- Просто представь, что у тебя тоже есть мальчик, есть сын. И ты взрослый, любящий отец пытаешься защитить его от бед, от несчастий и уберечь от всего что произошло с тобой. Можешь представить?

- Нет.

- Попытайся.

- Я не стану представлять то, чего никогда не будет.

- Чего именно?

- Я не стану отцом. Я не хочу, чтоб у меня были дети.

- Почему?

- Потому что я не умею любить… а детей надо любить, доктор.