Глава 8
Я научилась его соблазнять и провоцировать, научилась манипулировать им, как мужчиной. Во мне жил жадный маленький демон. Которого он же и разбудил, и этот демон использовал малейший шанс раздраконить самого Дьявола и пробудить в нем жажду разорвать меня на части самым примитивным способом.
Я научилась играть так, как он хотел, научилась быть его жертвой и добычей, покорной лишь для видимости, а на самом деле постоянно провоцирующей его на погоню.
Я обожала его дразнить. Особенно наслаждаться его чувством собственничества и бешеной ревностью.
Ничья его девочка. У. Соболева
Мне стало страшно и даже сердце замерло внутри. Такого кошмара я никогда в своей жизни не видела.
- Шопен! – вскрикнула я, но он, казалось, меня не слышал. Я опустилась на пол к нему, не зная что мне делать, хватая его за плечи.
- Что мне сделать? Что мне сделать? – причитала я, чувствуя как меня саму трясет и накатывают волны паники.
- Лекарство…
- Где оно?
Он застонал, выгнулся, лицо мучительно скривилось. И я поняла, что его скручивает от адской боли. Все его мышцы сводит от нее, и он буквально воет от страданий. Мокрый от пота, с мокрыми курчавыми волосами, покрытый крупными каплями. И мне, девчонке, едва удалось облокотить его о стену, не давая биться. Бледный до синевы, с закатившимися глазами и приоткрытым ртом, похож на мертвеца. Его ноги дергаются, а лицо сводит судорогами. Он сжимает и разжимает пальцы.
- Где лекарство?
- Крас…красная короббббка.
От боли он заикается, у него стучат зубы. Ничего подобного я никогда раньше не видела. Бросилась искать эту красную коробку, в тумбочках, шкафчиках. Нигде нет. Черт. Куда он ее дел. Стоны становятся все более мучительными и хриплыми, и я ищу дрожащими руками, ползаю на четвереньках вокруг его кровати, пока не нашла коробок под ней. Достала, бросилась к нему, вытаскивая капсулу, запрокидывая его голову и пропихивая ее в рот. Набрала воды из-под крана в ванной в стаканчик, влила между стучащих зубов. Проглотил, закашлялся, дергаясь всем телом.
- Холодная вода…, - шепчет, едва шевеля губами и я не понимаю он хочет пить.
- Надо в воду…
- Сейчас… сейчас.
Пытаюсь помочь ему встать, но у меня не выходит, он слишком тяжелый, подхватываю под руки, подтягивая вверх и он старается мне помочь, но не может и тогда начинает ползти. Это невыносимое зрелище я мечусь рядом с ним.
- Сейчас, я позову на помощь. Тебе помогут.
- НЕТ! – рявкнул и я вздрогнула.
- Нет! Никто не должен видеть…никто…
Ползет в сторону ванной и я за ним тоже на четвереньках вместе со стаканом.
- Вылей на меня воду!
Подчиняюсь и лью на голову воду из стакана, убирая слипшиеся волосы с лица. Он стонет, тяжело дыша, прикрывая глаза. Весь серый, дрожащий.
- Да…вот так.
Мы оба доползли до ванной, и я открыла дверь. Потом его скручивало от спазмов и рвало в унитаз, а я стояла рядом. С пустым стаканом и не знала, что мне делать. Он дополз до ванной, с трудом в нее влез, перекатившись за борт и упал на дне, распластавшись и закрывая глаза.
- Лей воду. Холодную.
Я кивнула, открутила кран, взяла в руки душ и принялась поливать его холодной водой.
- Сейчас отпустит…, - бормочет он, скорее сам себе. – Сейчас. Терпи. Терпи, мать твою!
- Когда она подействует?
- Скоро…
Закрыл глаза, пока я поливаю водой его дрожащее тело.
- Давай позовем кого-то. Так нельзя. Может быть скорую помощь? Это ужасно. Мне страшно.
- Никого! И никому не скажешь!
Стонет и снова выкручивается от боли, выгибается.
- Молчи…молчи. Я никому не скажу. Сейчас начнут помогать таблетки. Может снять с тебя рубашку? Она уже вся мокрая…
- Да…сними.
Я расстегнула пуговицы мокрыми пальцами, потом помогла ему сесть и стащила мокрую рубашку. У него очень сильное тело, накачанные руки, рельефная грудь. Все мышцы выделяются под смуглой кожей. Отвела глаза. Некрасиво на него пялиться, а потом увидела спину и вздрогнула всем телом. Она была похожа на месиво. Вся в шрамах-рытвинах, зигзагах, ямах.
- Боже! – прошептала я и он тоже дернулся.
- Рассмаьриваешь?- спросил хрипло – Смотри, что бывает, когда много знаешь и лезешь не в свое дело…
Страшно было подумать, что это мог сделать человек. Что кто-то вот так изуродовал ему спину.
- Тебя били?
- Резали, жгли, били…кололи.
- Кто?
- Кто-то…, - ответил и откинулся на спину, тяжело дыша и закрывая глаза – он уже мертв… и он молил о смерти. Молил, чтобы я спустил курок и вышиб ему мозги.
Казалось, он говорит сам с собой, казалось, что забыл о том, что я рядом, а я молчу, чтобы не выдать свое присутствие, чтобы он говорил, чтобы хоть что-то о нем узнать.
***
У девочки золотистые волосы, они вьются кольцами и обрамляют ее нежное личико. У нее невероятные зеленые глаза, огромные, прозрачные как озера с длинными бархатными ресницами. Она похожа на куколку. Таких только в витрине магазина увидеть можно, очень дорогого с антиквариатом. За площадью в старом квартале. Ее зовут Ника. Ей одиннадцать, как и ему. Они учатся в одном классе, и она самая красивая девочка из всех, что он когда-либо видел. В тот день она подошла к нему и спросила:
- Ты поедешь на экскурсию?
- Еще не знаю.
Даст ли мама денег на билет. Потому что с деньгами были большие проблемы. Как и с мамой. Как и вообще дома.
- Ты едешь. Я в автобусе займу два места. Одно для тебя одно для меня.
Сказала Ника и кокетливо поправила волосы. Сердце мальчика гулко забилось, застучало о ребра.
- Хорошо.
Мальчик улыбается, его светлые глаза смотрят на девочку с восхищением. Он доволен, он просто с ума сходит от радости. Сама Ника его позвала. Значит и деньги найдутся. Попросит у матери, а не даст займет у соседей.
Бегом домой, по светлым улицам, мимо киоска с мороженым. Сегодня тепло и у него прекрасное настроение. ОН бежит по ступенькам на пятый этаж, открывает дверь ключом, висящим на шее, и слышит смех матери.
Насторожился. Вся радость куда-то улетучилась. Она не одна. Снова не одна. Его слегка затошнило, и он посмотрел на выцветшие обои в цветочек, потом на большие ботинки с грязной подошвой.
У них дядя Гена. Это его ботинки и его куртка с пятнами масла. Дядя Гена работает грузчиком в большом гастрономе. Он маме приносил конфеты и шампанское. У него большое, грузное тело, квадратная физиономия и от него всегда воняет спиртным и сигаретами.
- Витя! Это ты? – кричит мать из комнаты и снова смеется.
- Да, мам!
- Это твой пацан? – слышен голос Гены
- Да, сын со школы вернулся. Сейчас поест и …. И пойдет гулять. Да, Вить. Ты ж пойдешь?
- Пойду.
- Потом поест. Пусть сейчас гуляет. Слышь ты, Витя, давай пшел на улицу. В мяч поиграй.
Витя ощутил как его пронизало яростью и презрением, как руки сжались в кулаки.
- Поем и пойду! – дерзко ответил он и пошел на кухню.
- Гена, не надо подожди. Я сама ему скажу. Ген…
Из коридора показалась квадратная физиономия Гены. Он раздет по пояс, на плече у него татуировка в виде орла, армейская пряжка сверкает на ремне штанов. У него округлое пивное брюхо, волосатая грудь и здоровые волосатые лапы.
- Слышь, ты, пацан. Вали давай. Это не столовая. Потом пожрешь!
- Я к себе домой пришел…поем и пойду гулять. Подождите.
Мальчик стоит у стола, напротив дядя Гена и где-то сзади маячит мать.
- Я тебе сейчас шею намылю, пацан. Пшел гулять!
- Поем и пойду!
Ответил мальчик, глядя на любовника матери исподлобья. Удар кулаком был оглушительно сильным, прямо в живот, в солнечное сплетение, без предупреждения, потом по голове так что в глазах потемнело.
- Гена, нет! Генааа! Не надо, ты что?
- Пошла на хуй отсюда, сука!
Схватил мать за волосы и затолкал в дальнюю комнату, закрыл на ключ и снова двинулся на мальчишку.
- Сюда иди, щенок сопливый.
Сгреб мальчика за шиворот и поднял в воздух, плашмя кинул на пол, расстегивая ремень.
- Щас жизни тебя учить буду, а потом трахну. Как девочку. Понял. Ее трахать уже не интересно. Я тебя буду! Че я зря ей конфеты таскаю. Курве старой.
И ударил. Пряжкой ремня по спине. Бил с такой силой, что у мальчика закатывались глаза, он кричал и сопротивлялся, но ублюдок бил и бил, наотмашь, сидя сверху. По спине бил, по голове, по рукам. До мяса бил, до костей. Где-то орала и выла мать Вити, где-то по радио пела Шульженко. За окном были слышны голоса мальчишек, они играли в футбол.
Он почему-то остановился…
- Щас отолью… и вернусь. Штаны снимай, сученыш…слышь?
Обезумевший от боли, весь в крови, мальчик лежал и смотрел куда-то перед собой. Потом пополз к ящику, достал огромный тесак и спрятал под себя. На большее сил не было. Из разбитых губ текла кровь, глаза заплыли от ударов.
Дядя Гена вернулся, насвистывая какую-то мелодию, он наклонился к ребенку.
- Ну что, еще не снял штаны? Щас помогу.
Начал дергать за пояс, но ничего не получалось и тогда он перевернул мальчишку на спину и в ту же секунду тесак врезался ему в грудь по самую рукоять. Глаза дяди Гены удивленно распахнулись, рот приоткрылся и оттуда хлынула кровь. Что-то забулькало, запузырилось. Он грузно завалился назад, дергаясь всем телом. А мальчик смотрел и улыбался окровавленными, разбитыми губами. По радио играл Шопен….
Его посадили в колонию для несовершеннолетних. Мальчика, который зарезал насильника и убийцу. Неблагополучная семья, мать выпивает, безработная. Хладнокровно убил мужчину. Плохая характеристика из школы, соседи с жалобами на агрессивность особенно яро в суде выступала баба Люба с шестой квартиры. Она возненавидела Витю после того, как он съел зеленые яблоки с якобы ее дерева за домом.
- Нехристь! Вор! Матерился мне в след, курил, замахивался. Собаку мою ударил ногой. Асоциальный тип, опасный для общества. Я всегда говорила – он кого-то убьет!
Собак Витя любил. Всех. Кроме старой болонки Тяпы с всклокоченной шерстью, торчащими из пасти острыми зубами, которыми она впивалась в лодыжки всех, кто проходил мимо. Тяпа гуляла без поводка. Что вы? Зачем поводок такой маленькой собачке? Она же и муху не обидит. Но на самом деле собака терпеть не могла детей и постоянно кусала их за ноги. За что Витя и оттолкнул псину от себя и услыхал вслед проклятия.
Адвоката у него не было, мать в суд не пришла, напилась с горя. В пользу Вити выступил только сосед дядя Володя. Бывший военный, хромой, с протезом. Сказал, что мальчишка хороший, добрый. За хлебом для него ходил, молоко приносил, дома помог убрать несколько раз. Но что там слова дяди Володи против воплей Любови Константиновны и ее кумушек.
- Мать шалава, вечно таскала мужиков, воровать учила, не смотрела. Такого только в колонию. Он опасен для общества.
- Врет он все! Генка хорошим мужиком был. Бабы ему нравились. Не замечал никогда чтоб …фу мерзость какая! Ну мог уму разуму поучить. Ремня дать…Но мальчишка спровоцировал! А потом хладнокровно зарезал!
Это уже выступал брат дяди Гены Василий. С ненавистью смотрел на мальчика, слезы утирал.
- Я инвалид. Генка один семью содержал мать старую и меня. А теперь как мы будем? Нехристь этот убил кормильца! Он и мать его шалава! Тоже вечно деньги тянула с Генки. Он ей и цветы и платье новое.
Витя молчал. Он трогал пальцем с оборванным ногтем край стола, скреб краску. Отколупывал понемногу и смотрел как крошка сыплется на пол. Он слышал, что они говорят. Но молчал. А что он скажет? Что они врут? Что дядя Гена стаскивал с него штаны и хотел гадости с ним сделать? Рассказать…те мерзкие слова, что он ему говорил? Так никто не поверит.
***
Просыпаться не хотелось. Когда-то баба Шура мамина мать научила его молиться. Нельзя было, а она научила и свечку ставить и слова нужные произносить. И Вите тоже хотелось верить, что хороший Бог существует и непременно его спасет, поможет. Шевеля губами, лежа в своей кровати и видя, как по стенке бегают тараканы он молился. Складывал руки у груди ладошка к ладошке и произносил нужные и волшебные слова. Он просил, чтобы все закончилось, пусть уже отправляют его куда хотят, пусть выносят свои приговоры. Только бы больше не жить в этой квартире, не видеть пьяную мать и ее…хахалей, которые стонут за стенкой и мерзко хрипят, не слышать, как скрипит кровать и охает мать. Никогда больше не слышать.
- Ты уебок! Я жалею, что не сделала аборт! Не надо было тебя рожать! И отец твой уебок! Такой же как и ты! Чтоб ты сдох! Корми тебя! Так бы мне на все хватало!
И пьет с горла, уходит шатаясь в свою комнату. А он скрипит зубами, не плачет, смотрит в одну точку и думает, что жалко и правда, что не сдох. Трусливая, опустившаяся баба, которая до смерти испугалась своего любовника и не заступилась за своего сына. Она боялась дядю Гену до трясучки, как бешеную собаку. Спряталась и тихо скулила в той комнате, не пытаясь ни вызвать милицию. Ни позвать соседей. Может быть, она надеялась, что дядя Гена все же убьет ненавистного уебка. Ненавидел ли он ее? Скорее нет, чем да. Ненависть проходила, оставалось сожаление…потому что у нее не сложилась судьба и может в этом его вина.
- Я бы давно вышла замуж без довеска! – орала с пеной у рта. Заступалась только баба Шура. Пока была жива. Прятался у нее под кроватью. Она палку выставит вперед.
- А ну пшла вон отсюда, шалава безмозглая! Зашибешь мальца! Давай! Катись!
- Старая сука! Когда ты сдохнешь? Только место занимаешь в квартире! Так бы у меня две комнаты было!
- Так ты их пропьешь!
- Не твое собачье дело!
Бабушки не стало весной. Вроде бы еще вчера картошку жарила, а потом вдруг рвота началась, бессвязная речь. Ночью увезла скорая, а через день умерла в больнице. Витя даже не попрощался. Плакал на бабушкиной кровати, спрятав лицо в подушку. Защищать больше было некому. И любить тоже.
Теперь к ним в дом приходили разные…Мать то пьяная, то в синяках, то в коридоре в луже валяется. Он бывало ее на кровать перетаскивал, воды приносил. Она лежит что-то бормочет, а он волосы ей расчесывает, по голове гладит, представляет, что все могло бы быть по-другому.
- Хороший ты, Витька. Хороший. Только не вырастишь ты хорошим. Отобрала я у тебя детство как ты у меня молодость.
Пожалуй, это были ее самые ласковые слова. Постепенно Виктор перестал воспринимать ее как свою мать. Скорее как чужую женщину, с которой нужно жить рядом и которая как-то, но кормит. Омертвение любви к матери произошло не сразу. Заняло время. Сколько шансов было дано, какая абсолютная любовь жила в нем долго и корчилась в агонии и окончательно умерла, когда она позволила дяде Гене…когда ничего не сделала. В этот момент она стала для него чужой.
Мир Виктора разрушился, разлетелся на осколки. Теперь было не важно куда его заберут, кто и когда. Он хотел исчезнуть и больше никогда не видеть свою мать, не произносить ее имя вслух, забыть, как выглядит ее лицо, волосы, чем пахнет ее халат. Тот щелчок в ее комнате…когда она закрылась там изнутри и кричала что-то вроде «остановись», но так ничего и не сделала.
Его забрали в колонию рано утром. Увезли на черной машине с несколькими сопровождающими. С матерью он не попрощался. Он так ее больше и не увидел. Она не пришла…Он и не надеялся, а можно сказать и не хотел. Зачем? Что она может ему сказать? Извиниться? Раскаяться? Это уже не имеет никакого значения.
Потом будут долгие годы колонии, скитания по улице, голод…Но он практически о ней не вспомнит. Лишь однажды…встретит ее на вокзале. Полуслепую, лохматую. В рваной одежде, с какой-то дощечкой в руке и с протянутой рукой. Он положит в эту руку несколько купюр. Прикажет своим наблюдать. Потом похоронит ее по-человечески и забудет. Он навсегда забудет, как она выглядела, но никогда не забудет как она его не любила.