Глава 9

Он всегда оставлял вот этот болезненный осадок недопонимания и недосказанности, решал, когда прекратить разговор, оборвать, не дав договорить. Ему не важно, что вы думаете, что вы еще не все выразили. Он закончил. Ему дальше неинтересно.

И это очень сильно злило… но сейчас я предвкушала нашу встречу и с остервенением собирала сумку. Уже сидя в машине, я смотрела на окна, отъезжая от дома. Светлана, и правда, не спросила, куда мы едем. Она лишь смотрела вслед отъезжающей машине, и в этот момент мне стало ужасно ее жаль, но лишь на мгновения. Потому что, если все так плохо, она могла бы уйти от Барского. Освободить его от себя. Ведь надо быть совершенно слепой, чтобы не понимать – он уже давно не любит ее. Все кончено. Где гордость и где самоуважение?

Как легко говорить об этом, будучи восемнадцатилетней девочкой, у которой вся жизнь впереди и которая ни черта в ней еще не понимает.

Ничья его девочка. У. Соболева

Она вернулась. Его проклятая Таня. Вернулась тогда, когда я совершенно ее не ждала. Вернулась со своими чемоданами и явно навсегда. Я слышала, как они говорили за закрытой дверью на кухне. Слышала, как она нервно спросила.

- Она все еще здесь?

Она это конечно же я. Кто еще мог так напрягать его Танечку.

- Она все еще здесь.

Голос у Шопена жесткий. Обычно когда он так говорит я больше вопросов не задаю.

- Но…мы же говорили.

- Это ты говорила, а я слушал.

- Мне казалось, что ты меня услышал.

- Я тебя услышал, а ты меня нет. Лиза останется здесь и точка. Нравится не нравится тебе придется с этим смириться.

А ей не нравилась, и я прекрасно это знала. Потому что взаимно. Она мне тоже не нравилась. Даже больше – я терпеть ее не могла. Зато мне нравилось то, что говорил Шопен и то КАК он это говорил. Обо мне. Никогда раньше не думала, что мне может это нравится.

- Скажи, зачем ты вообще ее взял?

- Лиза не собака и я ее не брал. Я решил, что она будет здесь жить. Я вообще не считаю, что должен перед тобой отчитываться и мы об этом говорили. Ты можешь вернуться к родителям.

- Но, когда мы решили, что я еду к тебе…разве ты не говорил, что все будет по-другому.

- Это не означало, что я выкину Лизу на улицу.

Значит меня не собирались вышвырнуть. И это уже хорошо. Вообще Шопен редко называл меня по имени. И сейчас, когда я слышала, как оно все чаще и чаще звучит из его уст у меня почему-то по коже бегали мурашки.

- Зачем же на улицу? Есть детские дома, и мы с тобой думали об этом…думали о том, что она пойдет в детский дом.

Думали они. Обсуждали, как выгонят меня, представляли, как им будет здесь комфортно? От одной мысли об этом руки сжимались в кулаки.

- Это не для нее.

- А что для нее? Она тебе никто. Не сестра, не дочь. Или ты решил ее удочерить?

- НЕТ!

Ооо, какое прекрасное «НЕТ», потому что я воспринимала Шопена как угодно, но только не как своего отца. Ничего дочернего я к нему не испытывала. От слова совсем. Папочка? Ну уж нет. Кто угодно, но только не папочка.

- Нет! И я не хочу обсуждать кем мне приходится Лиза! Это не касается тебя! И я больше не хочу чтобы ты говорила со мной на эту тему!

Шопен поднял голос и теперь говорил с нажимом.

- Ладно…не кричи, не кричи, пожалуйста. Я все поняла. Лиза остается здесь…

- Да, Лиза остается здесь. Я рад, что ты поняла.

- Она опасная твоя Лиза. Она однажды меня убьет или даже тебя.

Послышался тихий смех Шопена.

- Так ты ее боишься?

- Да. Я ее боюсь. Она дикая, она ненормальная. У нее глаза блестят как у психопатки, и она странно на тебя смотрит.

- Как странно?

- Не знаю. Странно. Мне не нравится.

- Найди с ней общий язык.

- Но как?

- Не знаю. Я даю достаточно денег. Купи ей подарки, разговори ее. Вы же девочки. Она ребенок.

- Она не ребенок! Она дьявол твоя Лиза!

- Не демонизируй ее. Обычный подросток. Не нужно ее бояться. Она это почувствует и начнет на этом играть.

- Ну вот… я боюсь ее теперь еще больше.

- Иди ко мне. Я соскучился. Сюда иди, я сказал…Повернись…Вот так!

Послышались шорохи, какой-то скрип и затем протяжный женский стон. Что блядь? Серьезно? Они реально там…трахаются? На кухне?

Я сразу поняла. Не знаю как. Ощутила кожей что там между ними происходит. Эти чмокающие звуки, этот шорох-шелест. Соскучился он по ней. По этой шлёндре. Мне показалось что в мое горло что-то вцепилось клещами, что там адски пересохло и я теперь не могу издать ни звука.

Стояла там за углом, слушала как под ними скрипит стол и сжимала руки в кулаки. А уйти не могла. Мне хотелось сломать ногти о стены, хотелось заорать, чтоб они увидели меня, услышали и прекратили там трахаться. Я слышу голос Шопена, он что-то шепчет задыхаясь, а его Телка стонет. Мерзко, противно стонет и охает. Бога зовет. Маму. Сука!

Вот жеж блядство. И если я сейчас попытаюсь уйти может пол заскрипеть, и они меня услышат. Я стою на месте, зажмурившись и закрыв уши руками. Не хочу их слышать. Не хочу понимать, что они там делают. Это мерзко.

Ничего, это ведь скоро прекратится. Они не могут там долго так ведь? Это же не длится долго. Отчим с мачехой обычно раз-раз и готово. Я тоже несколько раз их слышала. Но они не были мне так омерзительны, они меня не волновали и мне не хотелось сдохнуть как сейчас. Они переместились куда-то со стола и теперь я слышала хлопки и вскрики. Твою ж мать. Я попробую. Я сделаю пару шагов и убегу. Они слишком заняты. Не услышат.

Шагнула и пол заскрипел. Я тут же сорвалась с места, побежала на носочках, запрыгнула в свою комнату и залезла под одеяло.

Надо было это сделать раньше, а не стоять там и слушать как они трахаются.

Я знала, что такое секс. Всегда была любопытной. И книги всякие встречала в библиотеке у отчима. Он любил читать всяких там Эммануэлей и так далее. И я читала. Воровала книжки и читала. На меня всем насрать было. Никто не следил за моей нравственностью. Я и видео смотрела и карты находила. О сексе я знала. И чем они там занимались тоже знала. Но это же Шопен. Некто возвышенный, некто сильный, гордый, умный. Сверхмужчина. И она… вот эта Телка. Он ее. Даже думать мерзко, представляя, что целовал, обнимал, ласкал, трогал. Не хочу об этом думать. Не хочу.

И по щекам слезы текут. Злые, яростные. Зарылась лицом в подушку. По коридору чьи-то шаги, напряглась, затихла, чтоб не слышно было как реву. В комнату заглянули. Я даже не сомневалась, что это он. Вообще не сомневалась. Пусть уходит. Валит к своей мерзкой сучке. Нет…пусть выгонит ее, пусть вытолкает за дверь.

- Спят обычно без тапок, маленькая. Сними и укройся нормально. Из окна дует.

Заботливый, блядь! Знал, что я все слышала и голос насмешливый, издевательский. Сволочь. Ненавижу его. И ее ненавижу.

Тряхнула ногой, сбрасывая тапок и залезая под одеяло, укрываясь с головой. Твари! Ненавижуууу!

- А когда вы поженитесь?

Спросила я, усаживаясь на кухонный стул и намазывая хлеб маслом, а потом наваливая сверху красную икру. У Шопена всегда были деликатесы в холодильнике и за мной никто не следил в плане еды. Ела я все что хотела, можно сказать от пуза. И креветки, и морепродукты, и колбасу разную, и сыры. Телка меня обучала сервировке стола, что и какой вилкой есть, а я часто играла им за ужином всякие вальсы. Не потому, что мне хотелось. Хрен там. Меня Шопен заставлял. Ну как заставлял. Шантажировал. Поиграешь шикарно вечером – получишь денег. И я играла. Честно зарабатывала. Потом с удовольствием тратила. На жвачки, которые только появились, на леденцы. Мне вообще нравилось за себя платить, покупать ситро, колу, булочки. Потому что раньше у меня такой жизни не было. Шопен мне многое позволял. Ни в чем не ограничивал. Новые вещи – пожалуйста, модную обувь – получи. У меня было все. И как истинная девочка я любила платья, любила красивые новые шмотки и мне во всем этом потакали. Иногда … я ловила на себе взгляд Шопена ему откровенно нравилось меня наряжать, смотреть как я верчусь перед зеркалом.

- Нравится? – довольно спрашивал он.

- Нравится!

- Спасибо не учили говорить?

- Может мне тебя еще в щечку поцеловать?

- Ну могла бы!

- Спасибо. Целовать не буду – ты колючий. Пусть Телка тебя целует.

- ТАНЯ! – рычит.

- Таня-Таня!

За почти целый год жизни в его доме я научилась, что лучше все же делать как он хочет и иметь всякие плюшки, чем показывать характер. Но характер из меня лез со всех щелей и скрыть его я точно не могла. И притворяться тоже. И почему-то именно сегодня меня дернул черт прицепиться к нему с очередным разговором о его…невесте.

- Поженимся.

- Да, я вот жду. Платье, машина. Там там татам там там там там…там тадам тадам там!

Пропела я вальс Мендельсона.

- Ждешь?

Насмешливо спросил и нагло сожрал намазанный мною бутерброд. Я намазала еще один кусок батона. Вот эти его выходки меня не бесили. Не знаю почему. Так мы становились ближе что ли. Я вообще любила с ним быть ближе. Не знаю почему. Себе я в этом редко признавалась.

- Ну да, погулять, потанцевать, пожрать вкусно.

- А то ты не вкусно жрешь!

- Ну может будет еще вкуснее. Оливье, селедочка под шубой, салат с крабовыми палочками. Ммммм.

Он ничего не ответил, отпил из чашки горячий чай с тремя пакетами заварки и мятой, а потом сунул в рот сигарету и закурил.

- Зачем она тебе? Вот смотрю на тебя и не понимаю.

- Может я ее люблю. Слыхала? Есть такое чувство. Не у тебя. У других.

Вот это его «я ее люблю» меня кольнуло, очень неприятно цепануло. Даже слюну глотнуть сразу не получилось.

- Слыхала. Только это чувство не про тебя и про Телку твою.

Кулаком по столу.

- Таню!

- Таньку!

- Таню! Я сказал!

- Хорошо! Таню! Ты ее не любишь!

Промолчал и возражать не стал. И я даже с облегчением выдохнула. Мне не хотелось, чтоб он ее любил. Не знаю почему, но очень не хотелось. От мысли об этом у меня начинало жечь под ребрами слева и щипать глаза. А я очень не любила плакать.

- Скажи…а кто ее родители?

- Тебе какая разница? Тебя с ними не познакомят.

- Конечно. Я и не сомневалась. Ну так кто они?

- Отец военный, генерал. Мать уважаемый врач. Таня из хорошей интеллигентной семьи. Она окончила институт, выучилась на юриста.

- Ты мне ее сейчас рекламируешь? Или себе? Мне неинтересно, а себе зачем если ты ее типа любишь?

- Мелкая, вот скажи мне почему ты такая сука, а?

И прищурившись посмотрел мне в глаза, у него явно пропал аппетит, и он отложил в сторону бутерброд.

- Вечно всем недовольна, вечно ищешь за что зацепиться, раскритиковать, обосрать. Почему ты такая маленькая мразь?

- Наверное это комплимент. Лучше быть сучкой и мразью, чем интеллигентной, тупой телкой, которую только и делают, что еб***т!

Резко встал из-за стола, схватил за затылок и куда-то потащил. Я вырывалась и сопротивлялась, но пальцы держали как клещи, впиваясь в кожу. Притащил в туалет, наклонил над раковиной открутил воду, намылил пальцы и засунул их мне в рот.

- Еще раз …услышу маты! – и елозит там пальцами, - На хер язык выдеру!

А я нагло укусила его за пальцы, но он продолжал мыть мне рот, потом ткнул головой под кран.

- Полощи!

И снова пальцы мне в глотку, но уже без мыла. А я взяла и засосала их. Он руку резко вырвал, меня за горло поднял и в глаза мне посмотрел. У него взгляд дикий, бешеный. Тяжело дышит. И… я немного не пойму почему глаза у него такие, почему он на рот мой так посмотрел, а потом отшвырнул как тряпку. Так что на коврик упала, больно о ванну ударилась головой. Рассекла бровь, и кровища по морде полилась. Неожиданно для себя разревелась.

- Твою мать! Маленькая!

Бросился ко мне, но я руки вперед выставила, отталкивая. Пусть не трогает. Пусть валит к своей. Оставит меня в покое.

- Дай гляну!

- Отвали!

- Не смей мне так говорить! Рот зашью!

- Не трогай! – хриплю и толкаю, мне обидно, мне горло печет от мыла… а еще больше от того, что толкнул как шваль какую-то.

- Посмотрю дай!

На колени встал, голову мою приподнял, руку под воду и кровь смывает, вытирает с лица.

- Сейчас перекисью протру, заживет. Царапина! – погладил бровь большим пальцем, - Не матерись больше! Бесит меня!

- Так куда ты там хотел меня определить? В детдом? Может пора уже? Не наигрался еще в папика!

- В кого?

- В папика. Или в кого ты там играешь. Я же зверушка, собачка домашняя. Дрессируешь, сахарок иногда даешь.

- Маленькая! – сказал угрожающе, и я судорожно глотнула воздух. – Все правильно – ты моя собачка, моя игрушка, моя собственность. И я хочу, чтоб ты хорошо это понимала особенно когда пытаешься качать свои права. В этом доме по-твоему никогда не будет. Потому что ты – никто.

А насчет детдома уже давно решено. Сегодня вещи соберем и завтра поедем!