Глава 6

Я вбежала в спальню. Джекки не плачет, смотрит в потолок, гукает тихонечко, я наклонилась и схватила ее на ручки, прижала к себе. Сердце гулко-гулко бьется, а в ушах слова эти снова и снова прокручиваю. О немоте его…о том, что один совсем остался, о том, как все сбегают и я в том числе. Да и куда мне идти? Как папа говорил – я сильная, и я смогу со всем справиться.

Так, если действовать по плану, у меня все получится. Что он там сказал сделать? Приготовить ужин? Ютуб мне в помощь. Пароль от вай фая оказался написан на холодильнике, и это было имя Джекки. Не густо у вас с фантазией, мистер Керук. Вообще скажите спасибо, что я вернулась, могла и свалить в туман, как говорила моя подруга. Так, нужно найти что-то полегче. Вот. Быстрый борщ, который заставит вашего мужчину облизывать пальчики.

Что мне для этого надо? Ага, картошка. Я ее видела в ящике под столом, свекла, морковка. Не, ну а что. У меня все получится. Я даже пирог испеку…ну или сделаю в микроволновке.

Плевое дело эта ваша готовка. Странная она…блогерша эта, зачем все кидать по очереди? Это же долго. Я сейчас все в кастрюлю нашвыряю, и оно вместе сварится…Ну капусту у меня так мелко не получится нарезать…и средне не получится. Чеееерт. Я же без пальцев останусь, или борщ с человечиной будет помимо говядины.

Что это там пузырится и пеной исходится? Неее, мы так не договаривались. Ааааааааа, оно вытекает из кастрюли, потушило газ. Все, мы сейчас взорвемся.

Я вылетела за Джекки, схватила ее на руки и вместе с ней мы выскочили на улицу. Там я около часа ждала пока взорвется дом Керука. Но он не взорвался…Пока. Я положила Джекки на сено и пошла глянуть одним глазком, что происходит на кухне. Кроме заляпанной печки ничего криминального не обнаружила, потыкала вилкой в картошку, в мясо и решила, что борщ сварился. Это у той блогерши он варится больше часа. А у меня вот давно готов. А папа говорил, что готовить трудно, и я должна благодарить нашу повариху. Ленивые дуры. Пять минут готовят, а потом хотят, чтоб их восхваляли. Я вон борщ сама сварила. За полчаса. Жаль, за это Оскара не дают. Я б давала. За каждый борщ по Оскару.

Покормила Джекки, но положить себя обратно в кроватку она не дала. Я таскала ее на руках, а второй рукой елозила тряпкой, придерживая ее двумя пальцами за краешек и вытирая печку. Точнее, шлепая по ней с размаху, чтоб не дай Бог тряпка не коснулась моих ладоней. Размазала жир, бросила тряпку в раковину. Вымыла руки. Потом я подмела пол веником, найденным на улице, и мы вместе с Джекки пошли кормить курей. Хлебом. Ничего другого я для них не нашла.

Теперь надо было как-то придумать куда деть Ки…Кики, чтоб она не орала. Да, я придумала ей имя. Уже можно. Если я решила остаться, и она теперь моя якобы дочь, у нее будет другое имя. Джекки как-то слишком официально и ей не подходит, а вот Кики очень даже…я бы назвала ее Кака после того, что она навалила мне кучу в памперсы, и я чуть не задохнулась от ядерной атаки ее детского организма (вроде бы ест одно молоко, а такое впечатление, что она питается дохлыми жабами), но решила, что мистеру Керуку это не понравится.

Безуспешно пытаясь уложить Ки спать или в детское креслице, в кровать, на пол, на диван, я все же соорудила некое подобие повязки из длинного клетчатого шарфа и привязала ее к себе, как было показано в ютубе. Это заняло время. Я вспотела, она орала и тоже вспотела, но, когда я закончила, Ки уснула в подобии гнездышка у меня на груди, а я вышла во двор. В одной руке держала миску с хлебом, а в другой швабру, которой собиралась сразиться с петухом.

Мелкой перебежкой, выглядывая из-за угла, сжимая швабру потными пальцами, я выслеживала пернатую тварь. Он точно где-то здесь. Только и ждет, чтоб я вышла.

Крадучись я пошла к курятнику.

– Цыпа-цыпа-цыпа…

Оглядываясь по сторонам. Где же он? Может, его утром зарезали и бросили в морозилку? Или я зря мечтаю? Но петуха нигде не было видно. Спрятался сволочь. Испугался. Правильно. Со мной лучше не связываться.

В эту секунду что-то больно кольнуло мою ногу, я подпрыгнула от ужаса, увидела, как расправив крылья, зверопетух бросился в мою сторону, уронила миску с хлебом и помчалась в сторону дома вместе со шваброй. И уже из-за двери увидела, как этот гад жрет хлебушек, а вместе с ним и толстые квочки.

– Козлина! – зашипела я и посмотрела на припухшее место, куда петух клюнул. Стало себя ужасно жалко, и я похромала на кухню.

Отвязала от себя Ки и вместе с перевязью уложила в кресло, обставила подушками, чтоб не укатилась, и решила все же исследовать дом. И манила меня к себе его комната…Как будто там все тайны мира спрятаны. А они и спрятаны в этом доме и, если я хочу задержаться, я должна все их узнать. Иначе рано или поздно меня расколют и вышвырнут на улицу.

Я рассматривала вырезанные из дерева фигурки, стоящие на высоком комоде, нанизанные на леску разные по размерам звериные клыки, нож с костяной ручкой и выбитыми на ней рисунками, изображающими человечков, похожих на наскальную живопись.

В рамках стоят фотографии, на одной из них Керук в полицейской форме держит какой-то кубок, на второй сидит верхом на лошади. На нем ковбойская шляпа, из кобуры торчит пистолет, к луке седла привязано лассо. На третьей он вместе с молодым парнем. Очень худым с длинными волосами. Наверное, это его сын…отец Джекки и мой муж по совместительству. Взгляд потерянный, на губах ухмылка. У нас про таких говорят «торчок», и это сразу видно. На многих фото Керук вместе с сыном. Где-то он совсем маленький, где-то подросток. Видно, что отец очень заботится о нем.

На многих фото у Керука длинные волосы, завязанные в жгуты и уложенные в хвост на затылке. Так он больше похож на индейца. Представила его себе полуобнаженного, скачущего по прерии на коне, с перьями в волосах, и внутри стало горячо…потому что скакал он ко мне, а солнечные лучи бросали блики на его смуглое сильное тело, лоснящееся от пота. Я тряхнула головой и вдруг услыхала, как хлопнула калитка, выронила фото, снова поставила, оно опять упало, но я все же приткнула его как-то сбоку и, выбежав из спальни, бросилась к окну.

Керук вернулся домой верхом на жеребце шоколадной масти с красивым белым хвостом и белой гривой. Полковник ловко спешился, так, что пыль клубком вылетела из-под массивной подошвы сапог с узкими носками. Он отвел коня в стойло и пошел в сторону дома. Походка у него быстрая, отрывистая, ноги длинные и мускулистые, обтянутые мягкими светлыми джинсами, на узкой талии широкий кожаный пояс и свободная рубашка с пятнами пота под руками облепила массивный торс и огромные сильные руки. Мне даже показалось, что от каждого его шага содрогается земля.

Когда он вошел на кухню, я затаилась за углом, поглядывая, как он сделал два шага к холодильнику, достал бутылку с холодной водой и поднес к губам. Он пил жадными глотками, а я…с каким-то благоговением и диким восхищением смотрела, как дергается кадык, как стекают мокрые дорожки по сильному подбородку и прячутся за воротник рубашки, как красиво напряжены бицепсы правой руки и как сильно выделяются на ней жгуты переплетённых между собой вен. Такими руками можно глыбы ворочать… Я вдруг представила, как эти руки могут сильно обнять до ломоты в костях, и с губ сорвался короткий вздох.

В этот момент Керук резко убрал бутыль и повернулся ко мне, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Я вошла на кухню довольная собой. В доме чисто, обед готов, ребенок спит, а куры накормлены. Наверное, вся эта радость была написана на моей физиономии, я буквально расплылась в улыбке, поправляя обтягивающую кофту вниз. Полковник смотрел на меня все так же – как на диковинное насекомое. Никакого мужского интереса, никакой привычной похоти во взгляде. Скорее, полное недоумение. Потом уселся за стол, снял шляпу и повесил ее на край стула.

Но счастье длилось недолго…Какое-то время ОН словно чего-то ждал. Постукивал пальцами по столу, потом снова посмотрел на меня, потом на кастрюлю. А я не понимала, чего он хочет. Разве он не собирается есть? Взгляд Керука становился все темнее и мрачнее, а я совершенно не понимала, чем это могла его разозлить. Что я опять сделала не так. Он резко встал из-за стола подошел к плите, взял сверху из ящика тарелку и налил себе в нее борщ. Пока наполнял тарелку, как-то странно помешивал его и всматривался в содержимое кастрюли. Потом все же сел за стол, оторвал кусок хлеба, зачерпнул ложкой борщ и…дальше все вылетело из его рта фонтаном на стол и на пол. Он плевался. Вскочил и промыл рот. Я в недоумении смотрела, как он понесся к раковине, набрал воду и жадно выпил из стакана. Потом подошел ко мне и ткнул мне в лицо тарелку. Я отрицательно качнула головой, понимая, что борщ, наверное, несъедобный, но тогда рука Керука поднялась вверх, и тонкая струйка борща полилась прямо возле моей физиономии на пол. Еще секунда и борщ будет у меня на голове.

Снова ткнул мне в лицо. Я зажмурилась и отпила с тарелки. Ничего более ужасного я в своей жизни не пробовала. Мерзкое варево имело вкус помоев, пекло язык от избытка специй и воняло сырым мясом. Затем содержимое тарелки все же было вылито мне на голову. Струйки борща стекали по моему лицу, картошка падала за шиворот в ложбинку между грудей, капуста свисала с волос. От обиды я чуть не разревелась, оттолкнула его и побежала в ванную, слезы полились по щекам градом. Ублюдок. Противный мерзавец. Урод и сволочь! Как он смел вылить все это мне на голову? Деспотичный недоносок! Гад! Скотина! Ни секунды не останусь в этом доме! Зря я вернулась. Пусть сам возится, сам воспитывает свою внучку, все делает сам. Козел! Такого унижения я никогда ему не прощу!

Я мылась в ванной, смывая с головы овощи, и плакала, как ребенок. Наверное, вся моя обида, разочарование, боль вылились в эти рыдания. А этот…этот бесчувственный болван он даже не услышит, что я плачу. Потому что он глухой старый дед.

Борщ наполнил ванную, как капли крови, и я стояла в этой розовой воде, ревела, размазывая слезы по лицу, и думала о том, что я нахожусь на краю мира, в ужасном месте, в нищебродском доме, стою в старой ванной, моюсь мужским шампунем, и никто, ни одна живая душа не пожалеет меня. Потому что я теперь совсем одна…А еще думала о том, что больше здесь не останусь. Ни секунды с этим…Мокрая, кое-как вытертая полотенцем. Между прочим, ЕГО полотенцем, так как мне никто не выдал моего полотенца, и я сильно сомневаюсь, что у Керука есть такое понятие «чье-то полотенце», я поплелась в комнату, наскоро оделась, схватила еще нераспакованный рюкзак и выскочила из дома.

Даже дверью хлопать бесполезно, потому что он и этого не услышит. Но я все же ею шваркнула от души. Просто для себя. На небе сверкнула молния, но меня это не остановило. Я не боюсь грозы, по крайней мере раньше не боялась. Сейчас выйду на дорогу, поймаю машину, и только и видели меня здесь. Надо было не возвращаться. Сейчас я бы уже была в Сан-Антонио и спала в гостинице после вкусного ужина, а утром искала бы работу. И никто, ни один сраный полковник не смел бы меня унижать. Чтоб ему пусто было! Псих!

Слишком расстроенная, заплаканная, в полном смятении я пошла совсем не в ту сторону. Потому что спустя полчаса я так и не вышла к дороге. Вокруг меня голая прерия, небо, затянутое тучами, кустарники и огромные кактусы, дикая акация с колючими ветками.

Нет, я должна скоро выйти к дороге. Это не может длиться бесконечно. Я где-то рядом. Должны же здесь ездить машины. Но с моим топографическим кретинизмом я точно забрела не туда и теперь совершенно не знаю, куда идти. Постепенно тишина стала настораживать, а потрескивание цикад и трещание сверчков вселять тревогу. Я даже не знаю, куда иду. Вот-вот начнется дождь, и что мне делать? Где прятаться?

Внезапно я услышала звук, от которого все внутри похолодело, и я остановилась, с ужасом вслушиваясь в тишину, разорванную воем койотов. Вначале одного, затем ему завторили другие. О боже! Их много…и они явно окружают меня со всех сторон. В темноте я видела, как поблескивают фосфорящиеся зеленые глаза степных волков.

Я неуверенно закричала:

– На помощь! – как-то глухо, тихо и совершенно неуверенно в себе.

Но поблизости только ранчо Керука, а Керук…он меня никогда не услышит, а даже если бы и услышал, то точно не пришел бы на помощь. Испуганно озираясь по сторонам, вцепившись в рюкзак, я попятилась назад, когда увидала несколько пар горящих глаз. В ту секунду сорвались первые капли дождя.

Я побежала куда глаза глядят, куда-то вперед через высокую траву, кустарники и колючки, которые цепляли меня за юбку, за ноги, впивались мне в лодыжки. Несколько раз я упала и счесала коленки. Теперь от меня пахнет кровью, и злобные голодные твари бегут за мной по пятам. Я мчалась что есть мочи, выбросила рюкзак и скинула босоножки на высокой платформе. В мои пятки впивались ветки, но это было ничто по сравнению с нарастающим воем, тявканьем и голодным рычанием койотов, окружавших меня со всех сторон.

В темноте я оступилась и полетела в какую-то яму, «по дороге» вниз зацепилась боком за корягу и упала на узкое плато. От боли и ужаса я тихо плакала. Койоты собрались сверху и толпились надо мной, они клацали пастями и норовили приспуститься вниз, чтобы схватить меня. От них ужасно воняло падалью и псинами. А плато настолько узкое, что я не могу пошевелиться, иначе сорвусь вниз. Только и слышно, как туда падают камни и комья земли.

Всхлипывая от ужаса, я смотрю на морды хищников и понимаю, что все это может продолжаться вечно. Ливень обрушился на землю, и теперь меня щедро поливало водой, норовя смыть с моего места вниз, земля размякла, и мое тело скользило по грязи, я держалась руками за коряги, ободрав ладони и пальцы, и молилась. Мне больше ничего не оставалось, как молиться.

Мокрая насквозь, дрожащая от холода и от ужаса, я вишу над пропастью. Цепляясь за ветки, мое тело скользит по грязи, и я либо сорвусь вниз, а если попробую лезть наверх, меня сожрут койоты, которым дождь совершенно не мешал сторожить свою добычу у края обрыва.

Закрыв глаза, зажмурившись что есть силы, я тихо шептала:

– Прости меня, Господи, я больше никогда не буду грешить, я научусь готовить борщи, я буду убирать, я избавлюсь от греха гордыни. Я начну любить детей, я…я вернусь обратно к Керуку и буду заботиться о его внучке, я больше никогда не сбегу… я начну жизнь с чистого листа и стану паинькой, буду ходить в церковь по воскресеньям. Пожалуйста, Господи! Пусть случится чудо!

В эту секунду послышались выстрелы и рычание какого-то зверя, я зажмурилась еще сильнее, потом посмотрела наверх и вначале увидела злобную звериную пасть, как будто койот стал больше в несколько раз с огромной черной мордой и торчащими ушами. Раздался щелчок, и морда исчезла, а на ее месте я увидела мокрого насквозь Керука. Он склонился вниз и посветил на меня фонариком.

– Дамиан! – закричала я и заплакала еще сильнее. – Пожалуйстаааа!

Я не знала, каким образом он собирается достать меня из этой ямы, потому что от меня до верха было метра два, два с половиной. Глядя сквозь стену дождя, я видела, как Керук обвязывает вокруг себя лассо, как привязывает его куда-то, а потом склоняется ко мне и сползает до половины вниз, протягивая мне руку, второй рукой он держится за корягу наверху, и мне страшно, что теперь мы свалимся с ним вместе. Я отрицательно качаю головой, а он манит меня рукой, делая характерный жест ладонью…Подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они все такие же черные, раскосые, наполнены тревогой и решимостью, а еще полной уверенностью в себе, и я протянула руку. Горячие пальцы полковника впились в мою ладонь, и за считанные доли секунд меня как перышко выдернули из ямы и зашвырнули наверх.

Я упала на четвереньки перед мордой огромного черного пса и увидела, что край веревки обвязан вокруг его тела, и собака изо всех сил тянет ее назад, вытаскивая Керука из пропасти. Оказавшись в безопасности, я расплакалась навзрыд. Почувствовала, как сильная рука подхватила меня подмышки, забрасывая в седло перед собой и сильно сжимая под ребрами.

Я слабо и совершенно жалко пропищала:

– Спасибо!

Впиваясь обеими руками в мощную руку полковника и чувствуя, как конь сорвался с места.