23. Большой. Решить вопрос

— В Москву когда?

Я смотрю на своего некровного родственника, как там его называют? Сват? Кум? Хер поймешь. Факт в том, что никогда даже не думал, что буду в эту сторону размышлять, применимо к Бешеному придурку Лису.

Ох, он по щени свое прозвище оправдывал… Так оправдывал, что вообще непонятно, какого хера живой до сих пор. Дурак ведь был редкий.

Сын его, по сравнению с папашей своим — милый толстолапый щеночек. Вроде, порода та же, и обещает в опасного серьезного зверя вырасти, а все же в глазах не хватает той дикой остервенелости, которая у Бешеного Лиса была двадцать пять лет назад. Да и сейчас нет-нет, да и проглянет… Не-е-е… Не хотел бы я себе такую родню, нахер надо.

Но человек предполагает, а судьба располагает в этой жизни абсолютно всем, как поет в одной очень прикольной песне один очень прикольный мужик, бывший пилот-афганец.

Так что теперь у меня не только вечный сладкий головняк, связанный с моими любимыми девочками, дочерью и внучкой, но и довесок в виде двух не сильно умных, но сильно борзых щенят, и серьезный зверюга, в которого превратился мой друг юности, в придачу.

Ишь, сидит, развалился, скалится. Не особо весело, кстати.

Тревожит что-то Бешеного, не дает спокойно расслабиться.

Хотя, он всегда такой был. Вроде, холодный, а в реале — резкий, как внезапный удар ножа.

Я и сам не в состоянии покоя, чего уж, так что понимаю товарища по несчастью. Или по счастью. Определенно, второе, потому что Алиса — это счастье наше. Солнышко. Красотка такая, что невозможно взгляда отвести.

Сегодня должны прибыть вертолетами врачи, все, которые нужны. Лучшие. Осмотрят моих девочек, чтоб ничего нигде не было сюрпризом потом.

Хоть Воробушек и говорила, что все в норме, но сама настаивала на специалистах.

При мысли о Воробушке, в голове становится пусто и неприятно.

Мне ее выверт с внезапным отъездом дико не зашел.

Была даже мысль, да что там мысль! Намерение было твердое, оставить ее в доме силой. Куда бы она делась тут? Ну, поскандалила бы, покричала… А потом пригрелась бы в постели, я бы постарался… И осталась у меня под боком. Душу мне ласкать.

Хорошо мне с ней было, так, как ни с кем и никогда.

Впервые за долгие, очень долгие годы.

И потому решение насчет нее было вполне понятным.

Я не ребенок, чтоб играть в хочу-не хочу.

И не мальчик, чтоб выдуриваться с сомнениями.

Нет уж.

Я сразу четко вижу все и понимаю: мое или нет.

Воробушек — сто процентов мое.

А если так, нахрена тянуть? Забирать ее и все. И всех делов! Я как раз хотел ей это все объяснить, но кончилась метель и приперся Бешеный.

При нем как-то не получалось все, требовалось гостя чуток развлечь. Да и дело у нас нарисовывалось общее. А почему бы и нет? Если уж родственниками на старости лет стали.

Потому чуть-чуть отвлекся от Воробушка… Каюсь. Моя вина. Но всего на полдня! Ну вот что за полдня могло случиться?

А случилось.

Женщина пришла в себя от многочисленных оргазмов, осмотрелась, потом в ее голову красивую залетела мысль… И она начала ее думать.

Итог ее думаний — спешный отъезд с тупой отмазой насчет работы.

Я мог не пустить. И хотел даже. Все внутри протестовало против того, чтоб она уехала. Но я почему-то вспомнил Лару.

Как силой ее привез в первый раз в квартиру, не хотела она, уговаривала домой отвезти. А я… Дурной был, куда там тому же Бешеному… Краев не видел. Ее хотел, и все берега попутал.

Она уговаривала отпустить. Не сопротивлялась, но и не проявляла инициативы… А я был пьяный и дурной. На следующий день она захотела уйти, а я не пустил. В моей башке даже мысли не возникло — отпустить. Куда? Зачем? Нет уж, пусть под боком, в хате моей живет, постель мне греет… Она же моя!

Сейчас, вспоминая всю ту ситуацию, я поражаюсь, каким непроходимым тупицей был, дикарем и дебилом.

Поделом мне все то, что потом Лара устроила. Ох, она отлично отомстила! По полной программе. До сих пор сердцу больно, когда думаю, что все могло бы быть по-другому… Что моя дочь могла расти, с детства зная, кто ее отец. И что он защитит даже из зоны. И что он любит ее.

Да, Лара не смогла бы придумать более изощренную месть…

И вот сегодня, глядя на маленькую, взъерошенную Тину, сверкающую на меня глазами с вызовом и отчаянием, я словил нехилое такое дежавю.

И затормозил коней.

В конце концов, куда она денется отсюда?

Где ее найти, я знаю.

День-другой и ей, и мне не помешают.

Ей — прийти в себя, повспоминать наши горячие минуты и часы, поскучать, наконец.

А мне — спокойно разобраться с текущими делами.

А потом уже, с чувством, с толком, с расстановкой…

Приняв такое решение, я сосредоточился на насущных вопросах, расставив их по приоритетам: Василиса и Алиса и их здоровье, дальнейшие действия, направленные на то, чтоб оставить дочь и внучку здесь, под серьезными присмотром, а не отпускать с этими двумя щенками. И потом — первичные вопросы сотрудничества с Бешеным.

В Москве в этот раз.

Потому что, как ни любил я Питер, и как ни разгреб там для себя офигенную поляну, Москва — это другие бабки. И другой уровень безопасности.

А моим девочкам надо более серьезную подушку.

Мало ли, не станет меня завтра, кому они будут нужны?

На двух Васиных полудурков надежды нет никакой… Щенки еще, хоть и кусают уже прилично. Но ветер в головах, достаточно вспомнить, сколько раз они феерично лажали с Васей. Начиная с того момента, когда тупо попали в полицию, совершенно по-дебильному подставившись и подставив Бешеного, и проебали мою дочь.

И потом их подвигов не счесть.

Так что, расти им еще самим и расти. Несмотря на то, что у них теперь Вася есть. И Алиса, солнышко мое.

Ответственность должны испытывать. А они… Ладно, тут все понятно и печально.

Хорошо, что мы с Бешеным пока не собираемся на покой. Подхватим, поддержим, вытащим на своих горбах еще лет тридцать, не меньше…

А там, глядишь, щенки поумнеют…

Бешеный со мной полностью согласен, потому и сидим мы сейчас в лаунже рядом с бассейном, вдоволь попарившись, выдохнув и основательно приняв на грудь.

Потом, по трезвяку, будем оговаривать нюансы, а сейчас важно основные принципы обозначить.

— Завтра, наверно, — кривится Бешеный, который Москву любит еще меньше, чем я. Но тоже отдает себе отчет, что развитие — там.

— Надо пересечься с Суреном, пока он не свалил еще, — выдвигаю я тему, — он ищет, кому скинуть свои доли.

Бешеный поднимает бровь:

— А чего это он? Там шоколадно.

— Устал, говорит, — пожимаю я плечами, — но вообще, у него проблемы в последнее время… Я так думаю, поиметь его хотят. А он не знает, кто. Вот и тихарится. Это же Сурен.

— А выяснить крысу?

— Вот и выясняет…

— Не с той стороны.

— Его проблемы. Я ему Жнецов скидывал, но он их папашу помнит…

Бешеный понимающе кивает:

— Не верит, что от осинки апельсинки?

— Нет. Слухи, тем более, ходят… Про старшего, да и про младшего… Сыновья своего папаши, типа.

— Ну, в работе это не мешает.

— Но Сурен с предрассудками.

— Ну и дурак.

— Точно. Но долю отдает. Надо пользоваться.

— Надо, — кивает Бешеный, — поеду решать. Может, и ты со мной? Растрясемся?

— Нет, — отказываюсь я, — у меня и тут тряски хватит…

— Та птичка? — усмехается Бешеный, и мне не особо нравится выражение его морды. Пакостное. — Ты смотри, бес в ребро на старости лет — это редкостная хуета…

— О себе думай, — раздражаюсь я, — как бы тебя не долбануло.

— Меня? — Бешеный белозубо ржет, затем отпивает еще коньяк, который мы с ним вполне уважаем после бани, — нет, я свое отдолбал…

— Не зарекайся…

— Это ты у нас романтик всегда был. А я — чисто прагматик. И баб только по делу. И все. Я даже представить себе не могу ту, что заставит меня хотя бы второй раз посмотреть…

— Я тоже не мог представить.

— А теперь?

— А теперь думаю, что зря отпустил.

— Ну… Не к кровати же ее привязывать?

— Была такая мысль…

— Не меняешься ты, Большой.

— В том-то и дело, что меняюсь…

Мы еще что-то говорим, перешучиваемся, выдыхая чуть-чуть перед моментом, когда будем обсуждать доли каждого в предстоящем деле. Это — та еще нервотрепка, но никак не обойтись, лучше на берегу все решить. А то столько народа полегло просто потому, что не смогли вовремя рот раскрыть и словами прояснить все непонятки…

Хлопает дверь бассейна, появляется хмурый Камешек.

И меня выражение его рожи заставляет мгновенно замолчать и напрячься. Чего еще случилось?

— Виталий Борисович, вы срочно нужны Васе.

Я подрываюсь, еще даже не слыша конец фразы.

И Камень лишь успевает с дороги слететь, да дверь предусмотрительно открыть. Это он правильно, вовремя убрался с пути. Соображает. Я бы не тормознул, снес его, к херам.

Потому что в голове — звон чистый, хрустальный. И мыслей никаких, кроме одной: “Что с Васей? Что с Алисой? Что, мать вашу, произошло?”