40. Отдать долги

Весенний ветер пронизывает до костей, мне становится зябко в своем платье и легком плаще. Запахиваюсь, выдыхаю.

Холодно, надо же…

Я отвыкла от Питера, от погоды его переменчивой, внезапного ветра и такого же внезапного солнца.

В Карелии все как-то… Надежней, что ли. Она, как взрослый серьезный мужчина, суровый, не особенно улыбчивый, но теплый и родной. Ты знаешь, чего от него ждать, знаешь, что он поможет, укроет от любой напасти. Спасет. Защитит.

А Питер — ветреный парень. Он может быть отличным любовником, от которого кружится голова и мысли все выдуваются прочь. Он ослепляет внезапной лаской, а в следующее мгновение холодно отворачивается, получив от тебя желаемое. Ты для него — проходной вариант. И любит он лишь себя.

Когда-то, когда я была молоденькой и глупенькой, я влюбилась в Питер — легкомысленного мальчишку, с легкостью причиняющего боль. Мне хотелось этой боли, я кайфовала от нее. Наверно. Простужалась бесконечно, болела, с августа по май вечно ходила с забитым носом и соплями, но даже мысли не возникало переехать.

А вот сейчас я смотрю на серый день, мажу по щекам, ловя капли внезапно начавшегося мелкого, чисто питерского ситничка, и думаю о том, что не хочу больше этих надуманных страданий.

И жить тут не хочу.

Только не после того, как попробовала теплые медвежьи объятия Карелии.

Туда хочу.

К своему Зевсу, богу грома и молний!

Он злой, наверно, до безумия. Но отходчивый, как истинный мужчина, который дорожит своей женщиной и прощает ей разные глупости. Практически все глупости прощает, на самом деле.

Кроме измены.

Но я и не собираюсь изменять!

Моя миссия закончена, долги отданы.

Вспоминаю взгляд Крысицкого, которого арестовали сейчас, прямо в зале суда. Каким образом его конкурентам удалось его туда заманить, понятия не имею. Каким образом они сумели сделать этот процесс открытым, нагнали бешеное количество народу, репортеров и прочего, тоже для меня загадкой останется. Той самой, которую я разгадывать не хочу.

Главное, что им все удалось.

И Крысицкого прямо на горячем поймать, и не дать ему уйти. И резонанс такой вызвать, что теперь речи о баллотировании в депутаты никакой не идет. Наверно, это был какой-то точный, ювелирный расчет, и надо было, чтоб все сошлось одно к одному. И оно сошлось.

Потому что есть в этом мире справедливость, что бы по этому поводу ни думали всякие твари, типа того же Крысицкого.

Это лишь кажется, что можно бесконечно позволять себе все, что только хочется, не оглядываясь на совесть, законы и других людей. Но всегда настигает расплата.

Иногда это случается сразу.

Иногда — приходится долго ждать.

Иногда судьба отыгрывается по полной на детях и внуках. Но ничего не остается безнаказанным. Ничего.

Папа искренне в это верил, он видел очень много в своей жизни, он знал, о чем говорил. Его вера основывалась на неоспоримых фактах и опыте.

И у меня просто не могло не получиться.

И у конкурентов Крысицкого, что бы ими ни двигало, тоже.

Потому что есть предел гадости в этом мире.

Конечно, дело не закончено, и есть еще апелляции и другие инстанции, и явно Крысицкий ими всеми воспользуется, но…

Депутатом ему не стать.

Неприкосновенность не получить.

И этого ничего не изменит.

А, если я доживу до следующих судов, то его еще и посадят надолго. Пока лишь под стражу взяли, могут и выпустить под подписку или что-то еще придумать… Конечно, прокурор и сторона обвинения будут пытаться препятствовать… И я надеюсь, что у конкурентов Крысицкого хватит денег и упорства довести дело до конца.

А я… Я свои долги отдала. Глаза его увидела. И сама смотрела на него, не прячась, выпрямив спину. Не боясь ничего.

Наверно, папа мной доволен там, на небе.

Неожиданно теплое прикосновение к лицу заставляет вскинуть голову и попытаться поймать этот нежный, едва уловимый солнечный лучик.

Папа, я знаю, ты видишь.

Спасибо тебе.

За все спасибо.

И за мой характер. И за мою жизнь. И за Зевса моего. И за возможность отомстить твоему убийце.

Мне больше не надо ничего.

У меня теперь все есть.

Даже если мы с Зевсом не увидимся больше никогда, если он все же окажется более обидчивым, чем я предполагала, и не простит мне того, что случилось… Что ж…

Я скажу спасибо за то, что он был в моей жизни.

Это ведь тоже очень-очень много.

И сейчас страшно подумать, что этого могло бы у меня не быть.

До мурашек страшно.

Ежусь, улыбаясь этому ласковому одинокому лучику, словно папины пальцы по щеке гладят.

И слезы — это лишь от яркости.

Плотнее запахиваю пальто, прикидывая, куда сейчас идти.

У меня есть ключи от квартиры, есть деньги на карте, есть моя прежняя жизнь. Надо в первую очередь купить себе мобильный.

И позвонить.

А после…

После все будет зависеть от того, что я услышу по телефону.

Спускаюсь вниз со ступеней, оглядываюсь, вспоминая, в какую сторону отсюда выдвигаться к метро.

И неожиданно взгляд наталкивается на высоченную мрачную фигуру, неподвижно стоящую на другой стороне улицы.

Сначала я не верю увиденному, недоверчиво щурясь.

Мужчина очень похож на моего Зевса, но и в то же время отличается.

Рост, комплекция, борода… Все его.

Но одет во все темное, строгое. Полупальто, черное, стильное, джинсы, темная рубашка. Такой, невероятно солидный, невероятно дорого выглядящий питерский бизнесмен.

Его окружение, несколько высоченных мужчин, тоже в черном, толпящихся у двух черных же джипов очень хищного вида, соответствуют, но не затмевают.

Чувствуется, кто в этой волчьей стае лидер.

Зевс смотрит на меня, так и не опустив от уха руку с зажатым в ней телефоном. Во второй руке у него — дымящаяся сигарета.

И да.

Это он.

Мой Зевс.

Он здесь.

За мной приехал?

Правда?

Узнал, что я тут…

У меня нет никаких сомнений, что это — не случайность.

Никаких случайностей быть не может!

Он приехал за мной!

За мной!

Он… Не обиделся? Мой суровый карельский любовник. Жесткий, но такой надежный. Мрачный, но невероятно теплый. Тот, в чьих руках я чувствовала себя самой защищенной в этом мире!

Я иду к нему, даже не глядя по сторонам, свято уверенная, что никто и никак не сможет мне сейчас помешать, мгновенно забывшая обо всем, что было только что, в зале суда. Это — прошлое. Это — несущественно.

И он идет ко мне. Тоже взгляд не сводит. Мы еще далеко друг от друга, и я не могу рассмотреть, что у него в глазах, но уверена, что мне понравится то, что я там увижу.

Пешеходный нерегулируемый переход, но машин нет, и я ускоряюсь.

Смотрю только на него.

Откуда появляется та машина, не вижу. И потом тоже не вспомню даже. Справа? Слева? Из-за угла выруливает?

Не знаю.

Но в какой-то момент Зевс почему-то перестает смотреть на меня, лишь на пол секундочки, щурится в сторону, а затем резко ускоряется.

А дальше все в пару мгновений умещается.

Мое удивление, внезапно оказавшийся невероятно близко Зевс, визг тормозов, дикий, бьющий по ушам!

И твердый асфальт, очень больно ударивший в спину.

Мир пропадает, дыхание сбивается.

И сквозь внезапную черноту и дурноту я ощущаю лишь огромную, такую знакомую тяжесть, навалившуюся на меня.

Закрывшую собой от всего мира. Надежную, как скала.

— Воробушек… Воробушек, ты чего? Приходи в себя… — тихий, взволнованный шепот, жаркое дыхание на лице, — блядь… Скорую, придурки! Воробушек…

Я открываю глаза и вижу перед собой лицо Зевса. Моего бога, Громовержца. Опять спасшего. Защитившего. Закрывшего собой.

И это даже не удивляет.

Потому что иначе просто не может быть.

Его же папа спас когда-то именно для меня.

И привел ко мне.

И сейчас — тоже.