41. Большой. Судьба благосклонна

Когда я увидел, как на идущую ко мне через дорогу Воробушка летит машина, даже мыслей никаких в башке не возникло.

Тело сработало само, без участия мозга, по глубинному, самому нутряному инстинкту защищая то, что ему в этот момент было жизненно необходимо.

Что встроилось в нервную систему, позвоночник, клеточную структуру, блядь!

То, что не вырвать никак и ничем.

Так, как в тот момент, я в жизни не двигался. Не бегал, не прыгал, не летал.

Балерун гребаный.

Это не мои слова, если что.

Это Бешеный так окрестил. После.

И за дело.

Я потом с камер наблюдения глянул картинку по таймингу и пришел к выводу, что ни в одной из реальностей я не успевал.

Слишком далеко был. Слишком машина близко. И Воробушек, веселая, удивленная, беспечная, шла, даже не глядя по сторонам…

Никто бы не успел.

А я успел.

Чудо, не иначе.

Сродни тому, что когда-то совершил отец Воробушка, вытащив меня с того света.

Правда, после я пережил нехилый такой приступ паники, когда Воробушек глаза не открывала.

Лежала подо мной, маленькая-маленькая, бледная такая. И волосы мокрые на лице. И полное ощущение, что уже не дышит. Что я нихуя не успел!

Меня накрыло так, что потом, когда она все же открыла глаза и посмотрела на меня ярко, безумно глубоко, в душу сразу проникая… Я даже не поверил сначала. Решил, что кажется. Что просто свихнулся от ужаса. От потери.

Я держал ее, аккуратно просунув руку между тонкой хрупкой фигуркой и холодным асфальтом, а пальцами второй убирал волосы от лица. И орал что-то про скорую. Матерно орал.

А еще выглядел, наверно, до того дико, что к нам не решались подойти мои люди. Они терлись молчаливым испуганным эскортом на расстоянии метра, не двигаясь ближе и не отходя дальше. И только Бешеный, определив издалека, что Воробушек признаки жизни подает, аккуратно присел рядом с нами на корточки.

— Большой… Давай ее в машину, да? Или скорую?

Я медленно, с огромным усилием оторвал взгляд от бледного лица Воробушка и посмотрел на Бешеного.

— Че?

За его спиной мои люди массово шатнулись назад. Наверно, взгляд у меня был… Диким.

А Бешеный ничего, лишь чуть побледнел, и все.

— Я говорю, не надо лежать тут… Простынуть можно.

Я все еще ни слова не понимал, слышал, а смысл просто улетучивался.

И в этот момент Воробушек подняла руку и мягко провела пальчиками, холодными и мокрыми, по моей щеке.

Клянусь, током долбит легче!

Я тут же забыл про Бешеного, снова пропадая во взгляде своей женщины.

— Привет, Зевс Виталик, — улыбнулась она мне, — ты тут откуда?

— За тобой приехал, Воробушек, — прошептал я, — а то на день оставить нельзя… То на вертолетах с чужими мужиками летаешь, то в судах чужих мужиков защищаешь, то под машины чужих мужиков шагаешь… Пиздец просто, Воробушек…

— Прости… — смущенно сказала она, — я просто как-то… Не могла сказать… Подумала, что вдруг это по тебе ударит…

— Ударило, — кивнул я, — когда женщина моя пропадает, оно, знаешь, бьет. И я бью в ответ. Не люблю щеки подставлять. Хоть и верующий.

— Ты? — она удивленно распахнула ресницы, отчего глаза сделались еще больше, огромными просто. Поглощающими.

— Ага, — сказал я, — прикинь? Сам в шоке. Храм обещал построить. У нас там…

— Если обещал, надо строить, — серьезно ответила она.

— Построю. Теперь — сто процентов.

— Эм-м-м… Большой… — голос Бешеного был чуть-чуть виноватым и напряженным, — проверить надо, нет ли серьезных повреждений у Алевтины Семеновны. И, если нет, то переместить ее…

— Ты как? — спросил я у Тины, — встать сможешь? Болит где?

Она чуть уперлась в мои плечи, давая понять, что хочет сесть, я, скрипнув зубами, позволил.

Воробушек села, аккуратно провела пальчиками по волосам, повела плечами, согнула ноги в коленях, затем посмотрела на меня:

— Знаешь, вроде бы все хорошо… Сейчас попробую встать…

— Нет, я сам.

Я поднялся и подхватил ее на руки.

— Большой, надо ее в больницу… — попытался скорректировать мой маршрут Бешеный, но я его не воспринял.

Я нес свою женщину в свою машину. С тем, чтоб в самое ближайшее время увезти ее к себе в берлогу. Там запереть на десять замков и больше никогда, НИКОГДА, мать ее, не повторять однажды совершенных ошибок!

Бешеный, по выражению моей физиономии поняв, что тут никто ничего не услышит, просто вовремя отшагнул с пути бронепоезда.

А я определил Воробушка на заднее сиденье своего джипа, содрал и выкинул мокрое пальто и обувь, укутал в пушистый плед, который мне передал один из помощников.

И коротко приказал водителю:

— Домой.

Моя квартира в Питере, в районе Мурзинка, пустовала все это время.

Ждала.

И дождалась.

И вот сейчас мы едем через весеннюю питерскую хмарь, легкий дождичек уже переходит в стадию нелегкую, но мне похер.

Мне даже Питер теперь нравится.

Все же, он вернул мне мое.

А значит, с ним можно договариваться.

Мое сидит у меня на коленях, укутанное по самые уши в мягкий плед, и я не могу перестать ее трогать, жамкать, стараясь сдержаться и не сдавить судорожно, лишний раз утверждаясь тактильно, что мне не померещилось. И все мое — тут, в моих руках.

И что в этот раз судьба была ко мне благосклонна.

Мы молчим.

Воробушек, должно быть, переживает, не зная, что сказать, а я… У меня все еще нет слов.

Я все еще не человек.

Зверь, жадно и судорожно обнюхивающий чудом уцелевшую самку.

В парадную захожу с Воробушком на руках. И взлетаю на лифте на тридцать четвертый этаж, крепко прижимая к груди свою драгоценную ношу.

Водила еле успевает за нами, запрыгивает в соседний лифт, и буквально в последнюю секунду вырывается вперед, чтоб открыть нам дверь.

И предупредительно закрыть ее с другой стороны, оставляя нас наедине.