Эпилог

Лера

– Папа! Па-а-ап! – громкий крик, кажется, разносится не только по первому этажу дома, но и на улице.

– Я здесь, Паш! – басисто и так же громко отвечает на этот вопль Кирилл.

А я морщусь. Вот же два любителя поорать на весь дом. Я ведь только уложила Тёмку. Он, бедный, не спал почти всю ночь. Если у Пашки зубы резались так, что я и не заметила, то в случае с Артёмом – это крах. Уже несколько дней подряд у меня бессонные ночи.

– Папа! – Пашка влетает в кухню, а от набранной им скорости скользит по плитке и едва не врезается в огромную кадку с цветком у окна.

– Паша! – я не выдерживаю и шикаю на сына.

Откладываю нож и не до конца нашинкованные помидоры, устремляя осуждающий взгляд на Пашу. А заодно прислушиваюсь к радионяне на кухонном столе. Ура! Тихо!

Но Паша как и не замечает меня. Его цель – Кирилл в фартуке, стоящий рядом за кухонной стойкой и самозабвенно маринующий мясо на шашлык.

– Пап, смотри! Нашёл. Я просто в учебник её засунул и забыл. – Паша подлетает к Киру и сразу тычет ему каким-то листком бумаги в нос.

Кирилл на секунду хмурится, вчитываясь в буквы, но сразу же приподнимает уголки губ, как кот, обожравшийся сметаны.

– О-о! Благодарственная грамота присуждается Доронину Павлу Кирилловичу за усердие и успехи в учебе, – Кир зачитывает уже вслух, не скрывая горделивых нот в голосе. – Ну круто же!

– Я старался, – не менее гордо задирает нос сын.

А Кир, не вынимая ладоней из миски с маринадом, утыкается носом в макушку Паши и смешно взъерошивает его волосы, раздувая их своим дыханием.

Пашка ржёт как конь, Кир тоже, а у меня в груди ёкает. Взгляда не могу отвести от них двоих.

От Кирилла, который за почти десять лет совместной жизни, раздался в плечах, татуировок на теле стало больше. А ещё на родном лице теперь почти всегда есть лёгкая небритость. Она ему идёт. Кир выглядит с ней брутально-сексуально настолько, что я тихо радуюсь, что по специфике своей работы он взаимодействует исключительно с мужчинами.

Потому что это только мой мужчина. Мой муж. Отец моих детей: Пашки и Артема. И он действительно отец не на словах, а на деле.

Кирилл стал чем-то бо́льшим для нас. Конечно, мы стараемся не вспоминать о том, что случилось десять лет назад, только из песни слов не выкинешь. Это общее прошлое, которое легло в фундамент нашей семьи. Да, с плохими моментами и воспоминаниями, но, может, оно и делает этот фундамент крепче?

Мы не говорим об этом. Я никогда не поднимала тему о Никольской. Кирилл не виноват в сумасшествии своей матери. Такое принять сложно, какая бы мать она ни была. Он и так долго корил себя за всё. Я знала, что Кир иногда ездил к ней, но не спрашивала ни о чём. Мне хватает шрама на его плече как напоминания.

Но спокойнее мне стало, лишь когда Никольская умерла. Это случилось примерно через год после суда. Болезнь взяла своё. Теперь Алла Сергеевна действительно рядом со своим сыном. Надеюсь, от этого ей легче. Правда, простить её я так и не смогла.

В нашей семье не скрывается от Паши, что Кир – не его биологический отец. Только это никому не важно. У Кирилла и Пашки какая-то своя связь. Паша порой так тянется к Киру, что у меня дух перехватывает. У этих двоих даже есть какие-то секреты от меня… Я это точно знаю. Они порой шушукаются и косо поглядывают на меня. Оболтусы, блин!

А вот то, что Пашка уже одиннадцатилетний школьник, в моей голове никак не укладывается. Он вот только был смешным бутузом, а теперь долговязый кареглазый брюнет с вечно растрёпанной шевелюрой.

Даже боюсь представить, что Артём вот так вот вымахает, а я и моргнуть не успею. Поэтому стараюсь смаковать все прелести, пока он ещё девятимесячный кроха. И пусть эта прелесть – очередная бессонная ночь. Всё же мой первый опыт материнства в восемнадцать воспринимался совсем иначе.

Я, залипнув в моменте, заворожённо глазею на смеющихся мужа и сына, но таймер духовки громким «дзынь» возвращает меня на кухню.

– Так, – пытаюсь сурово прокашляться, – Павел, ты в комнате убрал? Тётя Вика с дядей Гошей будут здесь через полчаса.

– Упс, – и без того огромные глаза сына округляются ещё больше, – забыл. Уже бегу.

Вжух, и Пашку как ветром сносит с кухни.

– Вот жук, – с улыбкой качаю я головой, возвращяюсь к своим помидорам.

Уже собираюсь провести остриём ножа по бордовой выпуклости, как на мою щёку прилетает несколько нежных поцелуев.

– Я люблю тебя, – с придыханием шепчет мне в ухо Кирилл, придвинувшись ко мне.

По телу сразу же проносятся мурашки. Такие тёплые и приятные, что на мгновения я прикрываю глаза, наслаждаясь этим ощущением. А потом снова, отложив все овощи и поварские заботы, поворачиваюсь к Киру.

Он смотрит на меня, просто прожигая бездонной темнотой своих глаз. И всё-таки она какая-то нереальная…

Я обхватываю ладонями лицо Кирилла. Провожу большими пальцами по скулам и ниже…

– И я тебя люблю. И даже не знаю, за что мне судьба тебя подарила, – задумчиво закусываю нижнюю губу.

А ведь этот вопрос до сих пор меня тревожит… Но знаю одно. Никогда и ничего я бы не стала в своей жизни менять. Даже в прошлом.

– Ни за что, а просто так, – спокойно жмёт плечами Кирилл, а его глаза хитро прищуриваются. – Мы есть друг у друга, потому что так и должно быть.

Я согласно киваю и тянусь оставить на губах Кирилла нескромный поцелуй. Всё-таки в этой огромной, светлой кухне мы одни. Можно себе позволить…

Но весь первый этаж дома снова заполняет Пашкин радостный возглас:

– Папа!