Глава 37

Кирилл

Иногда говорят, что ложь может быть во благо. Может. Только не самому себе.

Последние несколько недель мне всё чаще кажется, что я занимался именно этим. Лгал себе.

И в том, что случилось, нельзя отрицать моей вины.

А я всего лишь хотел оставить конфликт мамы и Леры в прошлом. В том прошлом, где рядом с Лерой был Андрей. Не тащить старые недопонимания в настоящее.

Я пытался понять боль потери мамы и принять обиду Леры. Я не лез в подробности, почему вдруг маме пришлось вернуться и просить помощи у своего бывшего мужа. Мне казалось, что это всё депрессия, что моя мать просто потеряла смысл жизни. А она, оказывается, отказалась от всего, что имела, сама. Спустила остатки своей жизни в мнимые мечты о воскрешении Андрея. Уже тогда нужно было понимать, что с её психикой не всё в порядке.

Все мы совершаем ошибки, но, как оказалось, не все можно исправить.

Я старался не принимать ничью сторону. Так ведь проще: быть хорошим для всех. Для скорбящей матери – каким-никаким сыном, для любимой девушки – крепким плечом.

И, возможно, ничего бы не случилось в тот жуткий вечер, если бы я не спустил всё на тормозах, а поставил сам себя перед выбором.

Я виню себя каждую секунду. Виню за мысли, в которых допускал, что мама не могла сотворить всю эту дичь.

Только зачем-то же ездил к ней? Прислушивался к звукам в её доме… Чёрт возьми! Мне нужно было отключить мозг и довериться мерзким чувствам, что что-то идёт не так, а не слепой вере…

И я проклинал себя до костей, когда жал педаль в пол, несясь по адресу, полученному от Леры. Думал, чокнусь, слушая автоответчик: то её, то своей матери. Только тогда я перестал сомневаться раз и навсегда.

Моя мать больна. Во всех смыслах. Судебно-психиатрическая экспертиза это подтвердила. У неё проблемы с психикой, с разделением происходящего на настоящее и прошлое.

Но она всё рассказала на допросе, не скрывая деталей.

Следить за Лерой мать начала незадолго до того вечера. И оказался в этом виноват тоже я, пригласив её в дом Ивановых.

Моя мать почти каждый день приходила во двор их дома и просто смотрела: куда, когда и с кем Лера и Пашка уходят. Зачем? Она ответила, что ей нужно было знать, что Лера не пытается убить её внука.

И в день рождения Леры она тоже следила за ней. Видела, как мы уехали в ресторан. А через какое-то время решила подняться в квартиру. Моей матери вдруг почудилось, что её туда пустят, раз Леры нет дома.

Порой мелочи определяют нашу судьбу. Так и вышло. Вика, решившая, что в своём доме ей нечего бояться, а уж тем более мою мать; и моя мать, которая, видимо, в тот момент окончательно съехала с катушек.

На отказ увидеть Пашу она толкнула сестру Леры, а та очень неудачно при падении нашла головой угол…

По словам моей матери, она не думала никого красть. Просто так получилось. Пустая квартира, она и Паша. У неё не было плана. Она действовала по наитию. А голос моего умершего брата в её голове подсказал украсть Пашу, а потом скрыться с ним в другом городе.

На повторном допросе мама утверждала, что совсем не помнит, как добиралась до дома той самой женщины, матери мальчика Вани. Ей теперь тоже грозит наказание. И за дачу ложных показаний, и как соучастнику преступления. Моя мать заплатила ей за молчание и помощь, сдав остатки своих драгоценностей в ломбард.

Как оказалось, материнская любовь может не только созидать, но и рушить: чужие жизни и судьбы.

Одна помешалась на погибшем сыне, другая хотела спасти своего онкобольного ребёнка.

Именно в таком медицинском центре мама и познакомилась с матерью Вани и Полины. Ведь моя мать больна не только душевно. У неё опухоль, и она никому об этом не говорила.

Неделю назад был суд. Мою мать приговорили к принудительному лечению в психиатрической клинике. Я видел растерянность в глазах Леры после речи судьи и безмятежную пустоту на лице матери. Но ни одна из них не произнесла ни слова после оглашения приговора. Лишь перед тем, как мою мать увели, их взгляды пересеклись. Обе смотрели друг другу в глаза так, что воздух в зале суда готов был вспыхнуть.

А я чувствовал себя, словно по мне проехались катком. Несколько раз. Сровняли с землей. Раздавили все мои эмоции, кроме вины.

Мне бы очень хотелось повернуть время вспять. Если бы я только знал…

Лера ни разу меня ни в чём не упрекнула. Ни одного обвинительного слова или взгляда. Она лишь сказала, что готова принять любые мои чувства и сомнения.

Только нет у меня больше никаких сомнений. Лера нужна мне. Пашка нужен мне. Я хочу защищать их и знать, что больше никогда с ними ничего подобного не случится. Моё решение было окончательным – я перевёз их к себе.

А мелкий самый настоящий боец и герой. Жуткая выходка моей матери не ударила по здоровью Пашки сильно. Несколько дней в холодном доме, накачанный снотворным, он смог быстро прийти в себя.

В отличие от Вики. Она всё ещё без сознания. Мой отец нашёл самых лучших врачей, но пока никто из них не даёт нам никаких гарантий. Мы просто ждём чуда.

Ждём и пытаемся наладить новую жизнь. С трудом, но Лера кое-как сдала сессию, а я пытаюсь решить свои проблемы с учёбой. Пока что никто из близких знакомых и моих друзей не в курсе о том, как перевернулась моя жизнь.

Сейчас Лера настолько морально напугана и выпотрошена, что мне едва удалось уговорить её оставлять Пашу с Кариной и моим отцом. Ведь она была готова таскать малого с собой по аудиториям на зачёты.

Но я и моя семья стараемся изо всех сил дать Лере такое нужное ей чувство безопасности. Иногда ночью она кричит. В эти моменты мне словно душу выворачивают.

Я чувствую вину. Ненавижу себя за то, что позволил отпустить всё в руки следствия. Что в тот чёртов дом к моей матери она поехала одна.

Больше таких ошибок я не допущу. Не имею права. Даже сейчас, когда я знаю, что больше Лере и Пашке ничего не грозит.

Мой отец помог определить маму в одну из закрытых специализированных клиник. У неё отдельная палата и круглосуточное наблюдение.

И сегодня я был там. Первый раз с момента, когда суд вынес ей приговор. Мне нужно было время. Знать, что моя мать больна душевно и физически, что она совершила преступление, которое чуть не стоило жизни дорогим для меня людям… Я ведь всё ещё помню её безумный взгляд, когда она вонзила мне в плечо тот железный прут. Это правда, которую хотелось бы забыть, но нельзя. И пока что этот шрам ощутимо ноет во всех смыслах.

Поэтому я так и не зашёл к матери в палату. Не готов. Я оставил все необходимые лекарства и вещи, но переступить порог её палаты не смог.

Всё, что я знаю: сейчас мою мать держат на сильных транквилизаторах. Без них она практически невменяема.

И пускай мы никогда не были с ней близки, пускай я стал для неё своеобразной заменой другого – любимого – сына, и у меня нет никаких душещипательных воспоминаний из детства, связанных с ней, она всё равно моя мать… И мне с этим жить.

Именно с таким тяжёлым для себя решением я подъезжаю к воротам, за которыми прячется высотка из светлого кирпича. И, пока створки медленно разъезжаются, я вытягиваю шею, выглядывая в лобовое стекло. Глазами скольжу по этажам и окнам, пока не нахожу нужные на десятом этаже.

В двух широких окнах, выходящих во двор, горит свет. И я не сдерживаю улыбку. Даже пальцы, всё время в оцепенении обвивавшие руль с тех пор, как я выехал с территории спецклиники, наконец покидает напряжение.

Всего два светящихся в вечерних сумерках окна, и мне становится легче. Потому что меня там ждут.

***

– Я дома, – громко объявляю на всю квартиру, как только закрываю дверь за собой.

Но даже разуться не успеваю. В коридоре появляется Лера. На ней широкая домашняя футболка и штаны, на которых заметны следы муки. И я снова расплываюсь в глуповатой, широкой улыбке. Да, в этом доме теперь появилась мука и хозяйка. Но стоит мне только поднять взгляд на лицо Леры, как моя улыбка прячется по щелчку:

– Что случилось? – выпаливаю я, делая резкий шаг к Лере. Хватаю её за плечи, а в серо-зелёных глазах уже блестят слёзы.

Она сразу же машет головой:

– Да. Мне только что звонили из больницы. Вика…

– Что?! – моё сердце пропускает тяжёлый удар.

– Вика… – Лера всхлипывает, а её бледных губ неожиданно касается полуулыбка. – Кир, представляешь, она в себя пришла. Поехали к ней. Пожалуйста. Мне очень нужно, – взмаливается она уже шёпотом.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Боже. Спасибо! Этой новости мы ждали как никакой другой на свете. Хочется присесть прям на пол и выдохнуть из себя все нервы. Но я притягиваю Леру к груди и бормочу ей прямо в макушку:

– Да. Едем однозначно. Ты, я и Пашка. Все вместе.

– Спасибо, Кир. Спасибо, что ты с нами. Рядом… – слышу тихий голос Леры и чувствую, как осторожно скрещиваются её руки у меня за спиной.

У меня щемит под рёбрами. Так сильно, что приходится прижать к себе Леру ещё крепче, чтобы между нами и миллиметра не было.

Несколько минут мы так и стоим посреди коридора. Я хаотично дышу ей в волосы, а она жмётся ко мне. Маленькая. Хрупкая. У неё и Пашки есть только я.

А я хочу стать им чем-то большим…

Наше хрустальное спокойствие нарушает заливистый смех Пашки из гостиной и глухой грохот чего-то, доносящийся оттуда же.

– Пойди посмотри, что там, а я пока быстро переоденусь, – тихо смеётся Лера, отстраняясь от меня.

Осторожно заглянув мне в глаза, она так же осторожно тянется к моим губам, оставляя на них всё такой же осторожный поцелуй.

И тут же бежит в спальню, уже на ходу стягивая домашнюю футболку, а я лохмачу пальцами волосы и выдыхаю. Надеюсь, это не последние приятно-важные новости.

Быстро стянув с себя ботинки, топаю в гостиную. Всё же мне было поручено приглядеть за Пашей.

А он сидит посреди пушистого белоснежного коврика, что расстелен у дивана, и радостно громит свои построенные пирамидки. Пластмассовые кубики с грохотом разлетаются, и Пашке это ой как нравится.

На его голове темноволосый бардак, кофточка с Микки Маусом вальяжно расстёгнута, на попе только памперс, а на правой ноге один носок. Второй валяется среди этих же кубиков. Ну бунтарь, не иначе!

– Что, мелкий? К тёте Вике поедем? – серьёзно интересуюсь у Пашки, когда плюхаюсь к нему на пол в этот разноцветный хаос из кубиков.

И Пашка неожиданно перестаёт дебоширить. Повернувшись, прямо-таки протыкает меня не по-детски внимательным взглядом. Я аж замираю под такой смышлёной темнотой в огромных глазищах пацана. Моргнув несколько раз своими чёрными-пречёрными ресницами, Паша протягивает мне ярко-синий кубик, очень важно и чётко заявляя:

– Па… па.