Глава 36

Лера

Такси медленно ползёт по дороге, которую и назвать таковой сложно. Грязь и огромные лужи – это всё, что выхватывает свет фар перед капотом.

В посёлок за чертой города, где Никольская должна ждать Ваню, мы добрались минут за тридцать. Непримечательные домики без света в окнах и тёмные улочки явно указывают, что жизнь здесь начинается только с дачным сезоном.

Рядом на заднем сиденье ёжится Ваня, а я не выпускаю из рук телефон. Жду звонка Кирилла, но мой мобильный молчит и готов умереть буквально в любую секунду. Мне остаётся лишь мысленно молиться, чтобы Кир не дал себе и секунды сомнения.

– Дальше не поеду, – водитель такси тормозит машину прямо посреди дороги, – боюсь, в грязи застряну. Уж простите.

– Идти отсюда далеко? – обращаюсь к Ване, сосредоточенно всматриваясь в лобовое стекло.

– Нет. До конца улицы, – тихо отвечает пацан, шмыгнув носом.

– Хорошо, мы выйдем здесь, – холодно бросаю таксисту, открывая дверь машины.

И, едва такси исчезает за поворотом в сторону города, в узком переулке остаёмся только я, пацан и единственный тусклый фонарь на всю округу.

– Веди, – сухо приказываю Ване.

И он покорно ведёт меня куда-то в глубь переулка. Грязь противно хлюпает под ногами, ботинки сразу вязнут в ней. Но плевать я на это хотела. Если сейчас Ваня приведёт меня к моему сыну, то я готова и на коленях ползти, и по самое горло тонуть в этой жиже.

Мы так и идём молча, пока пацанёнок не тормозит у слегка покосившегося забора из досок.

– Здесь, – тихо отвечает Ваня.

Я осматриваюсь. Но в плотных сумерках могу лишь выловить взглядом очертания кирпичного домика. И моё сердце дёргается к рёбрам: в отличие от всех домов в округе, в его окнах заметен слабый свет.

– Где вход? – в моём голосе появляется дрожь.

– Нужно обойти его с другой стороны, – сдавленно отвечает мальчишка.

– Звони Никольской. Скажи, что ты ждёшь у двери.

Но неожиданно Ваня срывается с места. Я лишь успеваю выбросить вперёд руку и скользнуть ладонью по капюшону его куртки, но вот ухватиться не получается.

Собираюсь крикнуть на него во всё горло, но вовремя срабатывает стоп-кран. Заору – могу привлечь внимание той, кто в доме.

Поэтому я лишь с шипением сокрушённо втягиваю воздух сквозь зубы. Хочется с размаху ещё долбануть ногой по этому хилому забору.

У меня совсем нет времени. Этот пацан, возможно, уже набирает Никольскую. Оперативно докладывает, кто сейчас стоит под её окнами.

А под её окнами я совершенно одна. С блеклой надеждой достаю телефон из кармана пальто, но тот уже показывает тёмный экран окончательно.

Я остаюсь один на один с необъятным страхом никогда больше не увидеть своего сына. Смотрю на этот дом и понимаю, что ничто и никто не имеет никакого права отнимать у меня Пашу. Ни одна живая душа во вселенной.

И только это держит меня идти до конца.

Касаюсь ладонью шершавых кольев калитки и толкаю её от себя. И делаю всё, о чём успел рассказать мне Ваня: по кривой каменной дорожке обхожу дом вдоль его стены, пока не оказываюсь перед дверью, обитой старым дерматином.

Я заталкиваю в себя все эмоции. Запихиваю их так глубоко, чтобы сейчас не дать панике утопить меня.

Медленно открываю дверь в дом. Всё проходит бесшумно и без скрипа. Делаю шаг и оказываюсь в небольшом предбаннике, где уже настежь открыта дверь в сам дом.

И я как будто дежавю ловлю. Сегодня я уже стояла в полной темноте и прислушивалась к звукам. И точно такую же тишину уже слышала.

Неужели в доме никого? Но я видела свет в одном из окон, да и дверь открыта. Тогда где Никольская?

Меня здесь или ещё не ждут, или уже по звонку Вани притаились. Если там мой сын, у меня нет права пасовать. Поэтому решительно набираю в лёгкие воздух:

– Алла Сергеевна, я знаю, что вы здесь. Я пришла поговорить, – резко выдыхаю из себя.

Тишина. Только сердце моё вовсю скачет по грудной клетке.

– Алла Сергеевна, – повторяю чуть твёрже, – я не уйду, пока вы мне не скажете, что с моим…

Я не договариваю. Не успеваю. Потому что из глубины дома слышу тихий, но знакомый детский скулёж. Знакомый до того, что весь мир сходится у меня только в этом звуке.

– Паша! – Я срываюсь к нему на отяжелевших ногах.

И они ведут меня правильно. Не зная ни дома, ни комнат, я оказываюсь именно там, где вижу старую железную кровать с пружинами и потрёпанным матрасом.

В этой холодной комнатке с тлеющим огнем в печке горит всего лишь неяркий светильник, стоящий на полу в одном из её углов. А на самой кровати среди кипы одеял я замечаю темноволосую голову.

Всё переворачивается у меня внутри…

– Паша…

Два шага, и я падаю у кровати на колени. Руками разгребаю ворох одеял. И внутренности в моём теле переворачиваются ещё раз, когда мне удаётся схватить сына и прижать к себе.

Я нашла его, господи! Нашла! Он всё в той же пижамке со слониками, в которой был тогда, в тот вечер. Я была права! С самой первой секунды моё сердце меня не обманывало. Оно просто не могло этого сделать.

Душа разрывается на бесконечное множество ран. Таких болезненных, что сейчас я могу только рыдать, прижавшись носом к темноволосым прядям.

Понимаю, что надо хватать сына и бежать отсюда куда глаза глядят, но сдвинуться с места не могу. Ледяной страх вонзается в меня острыми когтями, лишая возможности двигаться. Потому что замечаю на полу у кровати пластинки таблеток и детскую бутылочку для кормления.

Я сильнее прижимаю Пашу к своей груди. Вдруг с чётким ужасом осознаю: он никак не реагирует в ответ. Не обхватывает меня за шею своими ручками, как это делал всегда. Он просто вяло растекается у меня на руках. Я даже не чувствую тепла его тела.

– Нет. Нет. Нет, – сиплю я сыну в макушку, пока сердце холодным комом ползёт куда-то в желудок.

К жуткой правде, что творила здесь с ним Никольская, я оказываюсь не готова.

– Маленький мой, проснись, пожалуйста, – бормочу я Пашке. Пытаюсь растормошить его, но его глазки с шикарными чёрными ресницами закрыты. Он издаёт всего лишь слабое хныканье, пару раз вздрогнув у меня в руках.

Я сцепляю зубы до боли в челюсти. Неужели эта ненормальная чем-то накачала его, отчего Паша сейчас больше похож на сонный овощ, чем на годовалого ребёнка?

Придерживая сына одной рукой, другой я хватаюсь за край первого попавшегося одеяла. Стягиваю его с кровати, собираясь закутать в него Пашу. Какой бы страх и паника сейчас ни пытались меня сожрать, нам нужно бежать отсюда.

– Положила моего внука обратно и отошла в угол, – раздаётся безэмоциональное у меня за спиной.

Каждый нерв во мне оголяется. Мои руки наливаются свинцом. Я держу Пашку у своей груди, поднимаюсь на ноги и оборачиваюсь к Никольской.

Мы сразу же сталкиваемся взглядами. Алла Сергеевна замерла в дверях. Её волосы элегантно собраны в пучок, на плечи накинуто чёрное пальто, а в руках она держит несколько рубленых поленьев.

– Нет. – Мой ответ однозначный. Я смело не отвожу взгляда от прищуренных глаз Никольской.

Она же медленно делает несколько шагов, наклоняется и аккуратно складывает дрова возле печки. Словно её вообще ничего не беспокоит. Тогда как я слежу за каждым движением Аллы не дыша.

– Тебе с ним отсюда не уйти, – хмыкает она и, взяв одну деревяшку, бросает её в топку.

– И без него я не уйду тоже.

– Как ты нашла меня? – В руках Никольской не пойми откуда появляется длинный железный прут. И Алла преспокойно продолжает возиться возле печки.

Я с трудом сглатываю нарастающее внутри напряжение. Такое спокойствие матери Кирилла лишь сильнее натягивает мои нервы тетивой.

– Никто мне не верил, что это вы, – вполголоса хриплю я. – Пришлось копать самой. Так я и познакомилась с Ваней.

Никольская наконец выпрямляется, слегка прикрывая заслонку печи. Но из рук железный прут не выпускает…

– Ясно, – раздосадованно и очень театрально вздыхает Алла. – Надо было уезжать отсюда ещё вчера.

– Алла Сергеевна, дайте нам уйти, – на одном дыхании выпаливаю я, сильнее прижимая к своей груди сына. Он такой холодный. Его нужно завернуть в одеяло, но сделать лишнее движение под пристальным взором Никольской просто не получается.

Алла расплывается в расслабленной улыбке. Пугающей и обездвиживающей меня полностью. А ещё она плавно приближается ко мне, слегка прокручивая прут в руке.

– Ты отсюда уйдешь только вперёд ногами.

Мелкой, болезненной дрожью окатывает меня с головы до самых кончиков пальцев.

– Вы сумасшедшая, – с надрывом шепчу я, отступая, но сразу же упираюсь ногами в кровать позади себя. – Что вы дали Паше? Чем его пичкали?

– В отличие от тебя, я никогда не причиню вреда моему внуку. – Никольская продолжает улыбаться и, как хищник, загоняющий жертву в угол, двигается ко мне.

– Что это за таблетки?

– Снотворное. Чтобы Паше здесь не было страшно одному, пока я решала проблемы в городе.

Я ошалело хватаю ртом воздух. Её слова как молотом по моему сознанию. В глазах темнеет, а к горлу подкрадывается удушающая тошнота.

– Вы больная, – отчаянно трясу я головой. Изо всех сил обнимаю сына, который почти никак не реагирует на меня.

А Никольская лишь пожимает плечами, мазнув по мне отсутствующим взглядом:

– Я знаю. Несколько месяцев назад мне сказали, что у меня ещё есть время лечиться. Но я ведь сама врач и понимаю, что такое опухоль в голове. Да я уже и так хотела умереть, чтобы поскорее увидеться с Андрюшей. Когда появился Кирилл, я даже подумала, что, может, мне стоит начать лечение. А потом я увидела Пашку, – глаза Аллы Сергеевны уставились на моего сына у меня на руках. – И я поняла – это знак. Знак от моего Андрюши, что он вернулся ко мне. Я должна жить.

– Вы понимаете, что совершили преступление? – шепчу я. – Вы похитили ребёнка, из-за вас моя сестра в коме.

– Не-ет! Нет! – возмущённо тянет Алла. – Я не хотела её трогать. Я случайно толкнула, она ударилась головой о комод, когда падала. Я просто хотела увидеть Пашеньку. А она не пустила…

Она замолкает. И смотрит на спящего Пашу словно блаженная. Это жутко. По моей спине стекает мерзкий пот. Господи, да Никольская самая настоящая шизофреничка.

И, пока я стою, прикованная шоком к полу, Алла Сергеевна вдруг меняется в лице. Каждая его мышца зловеще искажается, а глаза… В них истинная, чёрная ненависть.

– После того как ты убила моего Андрюшу… – Никольская угрожающе понижает голос и снова делает полшага вперёд.

Расстояние между нами всё меньше.

– Я не убивала его – Осторожно двигаюсь в сторону выхода. – Ваш сын сам сел за руль пьяный.

– Замолчи! – змеёй шипит она.

– Зачем вам мой сын? Вы же так хотели, чтобы я сделала аборт. Сами желали мне потерять ребёнка. Хотели, чтобы я убила Пашу. – Ещё один аккуратный шажочек, и я уже краем зрения замечаю распахнутую дверь из дома.

Мне лишь нужно поймать момент и рвануть…

– Заткнись! Сука! Рот закрой! – взрывается криком Никольская. – Я и тебя убью, если надо будет, но Пашу не отдам. Он мой.

Её ор режет уши. Заставляет страх разливаться по моим венам, ползти по мне, но я стою с сыном, не дрогнув.

– Кирилл знает, где я. Знает, что вы сделали, – говорю спокойно, насколько вообще могу быть таковой.

Никольская ядовито усмехается и опять, и опять вертит в руке ту железяку.

– Он не поверит тебе. Кирилл хороший, но слишком добрый и доверчивый. Я его мать. А мать всегда знает, что сказать своему ребёнку, чтобы он ей верил. Я что-нибудь придумаю. В этот же раз придумала…

– Паше нужен врач. Ему нужна помощь, – уже молю я. Вдруг хоть это её приведёт в чувство? – Он же ни на что не реагирует.

– Да он просто спит, – с кошмарным равнодушием произносит Никольская, закатывая глаза.

А я уже готова встать прямо перед ней на колени:

– Я прошу. Отпустите нас.

– Нет, милая моя. Ты забрала у меня всё. Мою жизнь. Из-за тебя погиб Андрюшенька, а его отец не выдержал скорби и ушёл вслед за ним. Из-за тебя я одна. Я ведь столько раз ходила к колдунам и ведьмам, чтобы они вернули мне Андрюшу. Даже дом продала и клинику. И они вернули. Это мой Пашенька. Мой, – взгляд Никольской, направленный лишь на Пашу в моих руках, теряет свою человечность. Сейчас на нас смотрит всё звериное нутро этой женщины. – Но я даже рада, что ты здесь. Я просто избавлюсь от тебя…

Мое сердце останавливается.

– Мама! – чёткий бас разлетается по комнате.

Кирилл возникает на её пороге как из-под земли. Запыхавшийся, в одной клетчатой рубашке, накинутой поверх футболки. И я вижу, как он бледнеет, меча взгляд между мной с Пашей и своей в край обезумевшей матерью.

Всего лишь на мгновение мне становится легче. Он успел. Приехал. Поверил…

– Кирюша… – тут же елейно проговаривает Никольская.

Кир не реагирует. Уверенными, но осторожными шагами он приближается к нам, не сводя взгляда с Аллы.

– Отошла от Леры, – грубо цедит он ей.

– Кирюша, детка. Поверь мне…

– Не делай глупости, мама. Пожалуйста.

– Не могу, – в глазах Никольской вдруг появляются слёзы. – Тебе не понять. Ты меня поймёшь, лишь когда у тебя будут свои дети… – И она делает резкий взмах рукой, а я слышу тихий свист, рассекающий воздух, и приказной крик Кирилла:

– Лера, в машину!

И меня словно прошибает невидимой силой. Я прижимаю к себе Пашку и рвусь со всех ног прочь.

Только каждое моё движение тяжёлое и тягучее в пространстве. Но происходящее вокруг не меняет свой ритм.

Я вижу, как Кирилл одним рывком бросается вперёд, к матери, отгораживая её от нас с Пашей. И истошный вопль Никольской звенит в моих ушах вместе с громогласным:

– Всем оставаться на местах! Полиция!

А через секунду крохотная комната заполняется людьми в форме. Крики. Суматоха. Шум. Я лишь сильнее прижимаю сына к груди, найдя опору у ближайшей стены. Бежать куда-то у меня уже нет сил. Сердце бешено скачет под рёбрами, выбивая из моих лёгких кислород. Я глажу Пашины волосы, не понимая: то ли мне плакать, то ли кричать.

– Лера… Лер. – Не замечаю, как рядом со мной оказывается Кирилл.

Он сгребает меня в свои объятия, хаотично скользя ладонями по моим плечам, спине, голове. Будто бы проверяя, цела ли я.

И тут же перед нами появляются врачи скорой. Им приходится буквально выдирать из моих рук всё ещё спящего Пашу.

– Родная моя, они помогут. Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Не бойся, – сбивчиво причитает Кир, помогая врачам разомкнуть мои руки.

Они забирают Пашу, и только тогда я вдруг теряю силы. Словно в каждую мою клетку запихали вату.

Если бы не Кирилл, я бы рухнула плашмя. Он ловит меня в падении и просто вместе со мной плавно оседает к полу.

– Тихо. Всё хорошо. Я с тобой, – гладит, шепчет, касается сухими губами моих щёк, виска, скулы, пока я пытаюсь намертво вцепиться пальцами в его плечи.

И я наконец поворачиваюсь к нему. Бледное, почти белое лицо и живая, горячая темнота его глаз. Кирилл испуганно изучает меня взглядом, не выпуская из своих рук.

– Ты приехал, – шепчу, почти не слыша собственный голос.

– Прости. Я должен был слушать только тебя…

От его бормотания меня вдруг отвлекает что-то теплое, что стекает по моим заледеневшим от страха пальцам. Я перестаю сжимать плечо Кирилла, уставившись на свою ладонь, раскрашенную красными потёками.

– Кирилл, кровь… – шепчу я и не могу отвести взгляда от своей руки.

– Прости меня, – хрипит Кир, делая свои объятия ещё теснее и крепче. Он зарывается носом в мои волосы и судорожно дышит в них. – Всё закончилось. Всё…