Глава 8. Бульканье богатым внутренним миром

Устинья Валерьевна Фомина готовилась к участию в выставке… Ах как ей бы хотелось, чтобы это была выставка персональная, в правильном месте, с правильными людьми, способными оценить её творения, с серьёзным и, разумеется, исключительно положительным отзывом критиков – а иначе и быть не может!

Но… увы, увы… пока это было всего лишь участие в творческой «сборной солянке» на территории одного из арт-клубов. Она бы и не полезла в эту низкопробную мешанину, если бы не её цель!

– И ничего ты мне не сделаешь! – усмехнулась она, припоминая звонки, сообщения, а когда она заблокировала контакт, и записки с угрозами. – Понял, гад такой? Ни-че-го!

Она выглянула в окно и увидела, как из припаркованной машины выбираются два шкафа – иначе не скажешь – здоровенные широкоплечие мужики очень серьёзного вида.

– Вот и хорошо! Явно мозгов ноль, но уж надавать как следует Алексу сумеют! Отец говорил, что у них служба безопасности на высоте.

Прибывшие к дверям охранники были встречены мамой Устиньи и препровождены к объекту:

– Пожалуйста, только защитите её! – переживала Фомина-старшая.

– Не переживайте так, всё будет хорошо, – успокаивал её Бошинов, а потом, переглянувшись с напарником, осторожно спросил:

– А как вы думаете, о личности человека, который угрожает вашей дочери, она знает?

– Нет, что вы! Она с такими людьми не общается! – убеждённо ответила мать, правда, объяснить, с какими именно «такими», толком не могла, одно знала точно:

– У Тиночки прекрасный круг общения, она художница, очень талантливая, многообещающая. Понимаете, классического плана – она рисует только руками.

– А чем ещё можно? – удивился Петровский, у которого в памяти всплывали какие-то обрывки информации о странных людях, которые даже пятой точкой рисуют, более того, эти «картины» активно покупаются.

Примечание автора: этот вид «рисования» действительно существует.

Впрочем, выяснилось, что его собеседница имела в виду совсем другое:

– Да ведь сейчас всё заполонил искусственный интеллект! А кроме этого – ремесленники, которые вырезают фотошопом картинки, приляпывают их в композицию, а потом раскрашивают на графических планшетах, понимаете? Это не художники, это так… дизайнеры какие-то. А Устинья всё рисует руками, как положено! – с гордостью заявила мать художницы. – Она создаёт истории и их сама иллюстрирует!

– Ааа, – с уважение протянул Бошинов. – Тогда понятно!

Когда из комнаты появилась сама художница, стало ещё более понятно – она была в светлой блузке, изрядно перепачканной красками.

– Тиночка, ты бы переоделась, – мягко напомнила её мама. – Мне уже пора на работу, ты же сама соберёшься, да?

– Конечно, мам, иди! – Устинья смерила взглядом своих охранников, а потом велела им:

– Вот эти свёртки возьмёте вы, а вот эти – вы!

– Извините, нет! – Петровский покачал головой. – Мы присланы для вашей охраны.

– Что? У вас руки отвалятся? – зло прищурилась Устинья.

– Нет, не отвалятся, но, если мы с напарником будет заниматься переноской ваших… картин, да? Это же картины?

– Да, – недовольно буркнула Фомина.

– Так вот, если мы будем их переносить, а на вас в это время нападут, то ни один из нас не успеет должным образом среагировать.

– А! Вы об этом… – Устинья пренебрежительно махнула рукой. – Сейчас ничего не будет…

– Так, то есть вы всё-таки знаете, о ком идёт речь? – насторожились и Бошинов, и Петровский.

Устинья недовольно поморщилась:

– Нет, конечно…

– А давайте мы с вами в комнату пройдём и побеседуем! – ни один из безопасников ни на секунду не поверил в то, что эта девица не знает того, кто ей угрожает.

Нет, правда, как бы повела себя девушка, на вид отнюдь не оторва, не мастер спорта по вбиванию зубов в плечи, не истеричная скандалистка при реальной угрозе от неизвестного? Явно бы не пыталась использовать охрану как носильщиков, отмахиваясь от разумных предупреждений!

Устинья фыркнула, но в комнату их пропустила, правда, тут же из неё выглянула, чтобы махнуть рукой уходящей по делам матери, а потом повернулась к охране и мрачно на них уставилась:

– И о чём нам с вами беседовать?

– О том, кто вам угрожает, – объяснил Бошинов.

– Я же вам русским языком сказала, что не знаю! Вы что, русский не понимаете? Могу по-английски сказать!

– Если правду, можете и по-английски, – согласился Петровский. – Даже по-немецки и по-французски можете – мы поймём. А вот врать не нужно.

– Что? Да как вы смеете? – разозлилась Устинья. – Вас прислали, чтобы меня охранять, вот и охраняйте, а будете оскорблять, я отцу позвоню, вас вообще уволят!

– Вась, набирай Палашова! – вздохнул Петровский.

– Кто это ещё такой? – Устинья гневно сверкала глазами на этих двух болванов, которые вместо того, чтобы помогать, начали её подозревать во вранье.

– Слушаю! – отозвался суховатый голос Палашова в смартфоне Василия.

– Игорь Игоревич, у нас тут объект явно знает, кто именно ей угрожает, но рассказывать не хочет, зато хочет, чтобы мы ей картины грузили… – объяснил Бошинов.

– Понятно! – Палашов прекрасно понял, что именно подчинённые хотели ему сказать. – Раз так, снимаем охрану. Её отцу я сам позвоню, а вы возвращайтесь.

– Да вы что! Да как вы так можете! – взвизгнула Устинья. – Я папе позвоню! Он вас уволит!

– Увольнение сотрудников, обеспечивающих безопасность, не входит в компетенцию вашего отца, – педантичная, правильная до скрипа на зубах речь Палашова, как-то разом утихомирила бушующую гневом Устинью. – Если вам действительно что-то угрожает, то вы обязаны рассказать детали, которые вам известны. Если вы пытаетесь использовать моих подчинённых в качестве носильщиков, то это означает одно – никакая опасность вам сейчас не угрожает.

– Так и есть, – крайне неохотно признала Устинья. – В данный момент и не грозит, он сейчас побоится подойти – у вас охранники здоровые, а он… ну, субтильный.

– Кто он? – тем же скучным голосом осведомился Палашов. – Если вы не отвечаете, я отзываю своих людей! – напомнил Игорь Игоревич подзамолкшей Фоминой.

– Мой… мой бывший бойфренд, – наконец-то призналась Устинья.

– Письмо было от него?

– Да, он и звонил, и писал в мессенджерах и через соцсети. Я его везде заблочила, вот он и написал на бумаге.

– Почему он угрожает?

– Он… он не хочет, чтобы я участвовала в выставке… требует уничтожить работы!

– Причина?

– Он… тоже художник! Но так, как я, он не умеет рисовать.

– Понятно, – Палашов заметил, что при ответе на два последних вопроса их охраняемая явно притормаживала, скорее всего, говорила не всю правду, а может, и вовсе ложь.

Более того, он знал, что и Петровский с Бошиновым это заметили, а значит, учтут в работе.

– Просьба наших сотрудников грузчиками не делать – это вы думаете, что ваш бывший знакомый не нападёт, а им, если что, за вас отвечать. Вызовите водителя, он вам поможет, – распорядился Палашов. – Дмитрий, Василий, действуете по обстоятельствам.

«По обстоятельствам» – это такая всеобъемлющая формулировка, куда включается и то, и это, и пятое, и десятое, и даже несколько кусочков стомиллионного, конечно, если потребуется, но… Но вот лекция о средствах художественного выражения, а также о тяжкой судьбинушке истинных художников в это явление была, на памяти Петровского и Бошинова, включена впервые.

– Понимаете… у нас люди тупые! – вещала Устинья с заднего сидения автомобиля. – Им только красивую картинку подавай, а я считаю, что главное в искусстве – внутренний мир художника! Вот возьмём «Чёрный квадрат» Малевича.

Бошинов и Петровский синхронно подумали о том, что брать ЭТО категорически не хотят, но увы… никто их не спрашивал, а выйти из машины и пойти пешком не представлялось возможным, равно как и заткнуть охраняемый объект силой.

– Так вот – это ценнейшее достижение искусства, потому что это – отражение внутреннего мира художника, его душевной драмы, глубины, понимаете?

– Угу, – по-совиному согласилась охрана, отчаянно надеясь, что если они согласятся, то продолжения лекции не будет.

Тщетные надежды – дева оседлала любимого конька и не собиралась прерывать процесс просвещения.

– Так вот, любое творение художника несоизмеримо ценнее красивенькой картинки, которую можно наляпать на планшете, или, тем более, сгенерировать в ИИ!

– Извините… а вот такое, тоже ценнее? – осторожно прервал лектора Бошинов, кивнув на эпохальную скульптуру, установленную на набережной Москвы-реки каким-то художественным злодеем.

Огромная скульптура напоминала… гм… некую кучку чего-то. Возможно, что-то и символизирующую, но крайне неаппетитную.

– А! Это скульптура Урса Фишера «Большая глина №4»! – обрадовалась Устинья этой кучке, словно что-то родное и близкое увидела. – Ну, конечно, ценнее! Это же именно что отражение внутреннего мира художника, понимаете? Это его богатство, его внутренний конфликт, его развитие, его…

Бошинов затосковал, отчаянно жалея, что вообще рот открыл.

Петровский тоже затосковал, потому что был железно уверен, что заказчику, который нанимает художника, чтобы он нарисовал какой-то рисунок, как-то слегка плевать на богатство внутреннего мира этого самого художника, ему картина на заданную тему нужна, а не внутренние конфликты чужого человека.

Водитель вообще почти впал в транс, потому что они застряли в пробке, и, как назло, в аккурат напротив «Большой глины», прозванной в народе далеко не так… изящно. А ему, как человеку, далёкому от художественных самовыражений, всё это напоминало некие природные образования, которые остаются от его собаки на газоне, и которые он честно убирает.

И тут Бошинов, который чувствовал себя перед собратьями по несчастью слегка виноватым, сообразил, как исправить ситуацию:

– Устинья, а можно где-то посмотреть ваши работы?

– О, да! Конечно! У меня есть своё сообщество в соцсетях! Сейчас я вам всё покажу, пришлю ссылку! Это вот те работы, которые я везу на выставку! – она нежно оглянулась на багажник автомобиля. – Смотрите, ну как вам?

Петровский и Бошинов перелистывали на экранах «работы», которые вообще-то представляли собой… комикс. Да-да, герои что-то делали, куда-то бежали, общались, причём некоторые рисунки были настолько откровенными, что странно, как это сообщество не было заблокировано.

Особенно доставалось одному из персонажей – тощему типу с длинными тёмными волосами. Практически все рискованные моменты, унизительные и мерзкие для любого мужчины, происходили именно с ним.

– Это я вам сейчас платный раздел показываю, – пояснила Устинья, по-своему расценив их изумление. – В бесплатном, который доступен для всех, такого сейчас уже не выложить. Такое ханжество, да?

Оба её охранника промолчали – обоим категорически не хотелось бы, чтобы на что-то подобное наткнулись через несколько лет их дети.

– Ну и как вам? – не выдержала Устинья.

– Эээ, везде очень чётко прорисовано лицо… у некоторых персонажей… – обтекаемо отозвался Петровский.

– Да, это прямо моя гордость! – довольно рассмеялась Устинья. – Я хорошо потрудилась! Теперь вы понимаете, да? Внутренний мир – вот что главное и ценное!

На смартфон Петровского пришло сообщение от Бошинова, он покосился на экран и согласно кивнул, благо знал, что напарник увидит его ответ на послание: «Сидит такая и булькает своим богатым внутренним миром».

Насколько Василий был прав, они оба поняли, когда машина наконец-то доехала до арт-клуба и мрачный водитель начал выгрузку «предметов искусства», на которых был щедро излит внутренний мир Устиньи.

Стоило только водителю занести последний свёрток в приоткрытую дверь, как сбоку вывернулся какой-то худощавый парень. Он быстро подскочил к свёрткам, одним махом резанул плотную бумагу, их упаковывающую, и начал поливать содержимое чем-то из пятилитровой канистры:

– Я тебя просил! Я тебя предупреждал! – крикнул он. – Я сказал, что я всё это уничтожу!

– Что вы стоите? Хватайте его! – завопила Устинья. – Он… он же напал и испортил мои картины!

Впрочем, парень и не собирался бежать и скрываться, он тряхнул длинными волосами, собранными в низкий хвост, и мрачно уставился на охранников.

Петров и Бошинов переглянулись – оба сразу узнали этого человека…

– Да уж, так своему бывшему ещё никто не мстил, – почти беззвучно сказал Петровский.

– Ага, объект наш расстаралась на совесть, да ещё на выставку ЭТО приволокла. И что со всем этим делать?