Глава 25

Глава 25

Вечером, когда Майя уснула, я долго стояла у её двери, не решаясь идти дальше. В доме было тихо. Такой тишиной обычно накрывает места, где слишком много красивых вещей и слишком мало простых ответов. Я знала, что Арсений ждёт меня на террасе, но тянула время, будто лишние пять минут могли что-то изменить. Не могли. И всё же я медлила, потому что догадывалась: после этого разговора назад уже не будет даже видимости дороги.

Терраса была полутёмной, с мягким светом ламп и влажным запахом сада после вечернего полива. Он стоял у перил спиной ко мне — без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и я вдруг подумала, что это нечестно — быть таким спокойным снаружи, когда у меня внутри уже всё вывернуто наизнанку.

— Я думала, вы будете проводить допрос в кабинете, — сказала я, подходя ближе.

— Я тоже так думал, — ответил он, оборачиваясь. — А потом понял, что если начну говорить это там, будет похоже на деловой отчёт. А это не отчёт.

Я села напротив. Он — не сразу. Сначала постоял, будто собираясь не просто с мыслями, а с той частью себя, которую обычно никому не показывал. Потом всё же опустился в кресло.

— Мы познакомились с Инессой, когда мне было двадцать семь, — начал он. — Ей — двадцать три. Она была яркая. Очень. Из тех женщин, которые входят в комнату — и всё перестраивается под них. Красивая, умная, нестабильная. Тогда мне это казалось живостью.

Я молчала. Потому что в его голосе не было ни злости, ни позы, ни попытки красиво пересказать прошлое. Только усталая точность человека, которому давно надоело врать самому себе.

— Сначала всё было… бурно. Легко. Громко. Потом начались качели. Исчезновения, примирения, скандалы. Потом беременность. Потом Майя. И после родов стало хуже. Намного.

Он взял стакан воды, но так и не отпил.

— В тот период я почти не понимал, что происходит. Я знал слово «депрессия», но не понимал, как она выглядит в жизни. Думал, пройдёт. Думал, надо просто собрать себя, её, дом. Думал, можно переждать. Был идиотом.

Я невольно отвела взгляд в сад. У меня слишком хорошо получилось представить эту картину: молодой, ещё не окончательно окаменевший Арсений, женщина, которую он любит, младенец, дом и полная неспособность признать, что одними усилиями здесь уже ничего не починить.

— Были панические атаки, срывы, провалы, — продолжил он. — Потом таблетки. Потом отказ от таблеток. Потом однажды она ушла из дома на сутки, оставив ребёнка с няней и меня с ощущением, что если я сейчас не заберу всё в жёсткий контроль, мы все просто утонем.

— И вы забрали, — тихо сказала я.

— Да. Как умел. Через врачей, через клинику, через юристов. Через запреты. Через контроль. Через всё, что я ненавижу в себе до сих пор, но тогда считал единственным способом спасти Майю.

Пауза. Долгая. Непростая.

— Инесса лечилась, — сказал он. — Иногда искренне пыталась вернуться в контакт. Иногда приходила в ресурс, потом снова срывалась. А ребёнок каждый раз надеялся. И каждый раз потом оставался без неё снова.

У меня защемило в груди. Потому что вот она, вся мерзкая взрослая правда. Не чудовище-мать и не святой-отец. Два человека, сломанных каждый по-своему. И ребёнок между ними.

— Почему вы не рассказали мне хотя бы часть? — спросила я.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы и без того слишком быстро стали значить для Майи больше, чем я был готов допустить. Мне не хотелось ещё и вас втягивать в эту грязь.

— А вы решили, что лучше втянуть меня слепую?

— Да.

Я моргнула.

— Чудесно.

— Я не говорю, что это было правильно.

— Но сделали.

— Да.

Я нервно усмехнулась.

— Мне иногда хочется вас ударить.

— Знаю.

— А иногда… — я осеклась.

— Что иногда? — спросил он тихо.

Я подняла на него глаза. И поняла, что если сейчас скажу правду, назад уже не отмотать.

— А иногда мне вас жалко, — ответила я.

Он замер. По-настоящему. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Худшее, что вы могли сказать.

— Почему?

— Потому что я не хочу вашего сожаления.

— Это не сожаление.

— А что?

Я выдохнула.

— Понимание.

Тишина стала глубже. Тяжелее. И именно в ней я впервые ясно почувствовала: между нами уже нет только спора. Есть ещё что-то, куда страшнее.

— Не делайте этого, — сказал он тихо.

— Чего именно?

— Не понимайте меня слишком сильно.

— Почему?

Он усмехнулся без веселья.

— Потому что именно с этого всё становится опасным.

Сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на себя.

— А вы? — спросила я. — Вы меня не понимаете?

Он ответил не сразу.

— Понимаю больше, чем хотел бы.

Я ничего не сказала. Просто смотрела на него и понимала, что мы уже давно не разговариваем как работодатель и участница проекта. И, наверное, даже не как враги. Намного хуже. Намного ближе.

Он встал первым и подошёл к перилам. Я поднялась через секунду и встала рядом. Не касаясь. Но слишком близко, чтобы это было безопасно.

— Что будет, если Инесса подаст в суд? — спросила я.

— Будем отбиваться.

— А если Майя захочет общаться с ней больше?

Он долго смотрел в тёмный сад.

— Тогда мне придётся пережить то, чего я боюсь больше всего. Что она выберет человека, который может снова её ранить.

Я повернулась к нему.

— Вы не можете выбрать за неё всё.

— Знаю.

— Но всё равно будете пытаться.

— Да.

Я вздохнула.

— До чего же вы упрямый.

— Вы тоже.

Мы замолчали. Ветер шевелил листья, где-то в глубине сада шумел фонтан. Ночь пахла влажной травой и чем-то предельно временным — как будто сам воздух понимал, что сейчас происходит нечто, после чего всё уже будет иначе.

— Ева, — сказал он вдруг.

— М?

— Если вы останетесь, будет сложно.

Я повернулась к нему всем телом.

— А если уйду?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Тоже.

Вот тогда я поняла окончательно: лёгких вариантов больше нет. Ни для него. Ни для меня.