Глава 6

Глава 6

После подписи всё понеслось с такой скоростью, будто до этого моя жизнь просто ждала разрешения официально развалиться. Я ещё не успела толком испугаться, а Влад уже хлопал в ладони и диктовал новый распорядок с радостью человека, искренне считающего хаос видом искусства.

— Прекрасно! — заявил он. — Тогда сегодня база, завтра образ, потом психолог, фотофиксация, медиабриф, знакомство с домом, персоналом и участницами.

— Подождите, — сказала я. — Чего?

— Ты же не думала, что просто подпишешь бумажку и исчезнешь до премьеры?

— Я вообще думала, что после этой бумажки мне дадут хотя бы морально умереть в одиночестве.

— На это нет времени, — бодро сообщил он.

Я прикрыла глаза.

— Я уже жалею.

— Поздно, — отозвался Воронцов.

Он поднялся из-за стола, забрал планшет и коротко кивнул Сафронову:

— Проверьте клинику и переведите первый транш сегодня.

— Будет сделано.

— И подготовьте временный пропуск в дом.

Я резко повернулась.

— В какой ещё дом?

Он посмотрел на меня так, будто это было очевидно.

— В мой.

— Зачем?

— Потому что проект не будет сниматься в автобусе.

— А если я не хочу жить у вас дома?

— Тогда вам придётся ежедневно перемещаться туда и обратно под объективами камер.

— Прекрасно. Значит, выберите мне вариант, где меньше хочется утопиться.

— Уже выбрал, — сказал он.

Я сжала зубы. Ненавижу. Просто ненавижу это его спокойствие, в котором каждое решение уже принято за всех заранее.

— Я не могу сразу переехать, — отрезала я. — У меня своя жизнь.

— Она у вас всё равно закончилась вчера у ведра, — любезно заметил Влад.

— Влад, — очень тихо сказал Воронцов, — я ценю твою тонкую психологическую настройку. Но ещё одна реплика — и я отправлю тебя снимать брачные танцы улиток.

— Молчу, молчу. Но мысль же верная.

Я встала.

— У меня учёба. Брат. Работа.

— Работы у вас больше нет, — спокойно напомнил Воронцов.

Вот эта фраза ударила в солнечное сплетение, хотя я и так всё понимала. Конечно меня уволили. Конечно не будут держать сотрудницу, которая облила владельца клуба при журналистах. Но одно дело знать это умом, и совсем другое — услышать вслух.

— Прекрасно, — тихо сказала я. — Просто прекрасно.

К моему удивлению, именно Влад первым сбавил тон.

— Ева, — сказал он уже без обычной клоунады, — мы можем не устраивать тебе переезд прямо сегодня. Дадим два дня на личные дела. Но потом включается полный режим.

Я посмотрела на него с подозрением.

— А ты умеешь быть не только бесстыжим?

— Иногда. Очень редко. Не привыкай.

Воронцов бросил на него короткий взгляд и ничего не сказал. В этот момент в дверь постучали. На пороге появилась молодая женщина в светлом костюме с планшетом.

— Арсений Владиславович, ваша дочь…

Она осеклась, увидев меня, и это было уже настолько привычно, что я даже не обиделась.

— Что с Майей? — спросил он мгновенно.

— Она отказывается идти на занятие и требует… Еву.

Я шагнула назад.

— Нет.

— Да, — одновременно сказал Влад.

— Нет, — повторила я. — Мы ни о чём таком не договаривались.

— Технически, — заметил Влад, — уже начали.

— Технически я могу сейчас очень нетехнично уйти.

Воронцов перевёл взгляд на помощницу.

— Где Майя?

— В игровой студии. И… она плачет.

Я увидела, как в его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы стало ясно: вот это настоящее. Не контракт, не проект, не шоу. Испуг за ребёнка.

Он уже взял телефон со стола и направился к двери, когда остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Идёте со мной.

— Нет.

Теперь он всё-таки повернулся.

— Это не просьба.

— А я не кнопка на вашем пульте.

— Тогда считайте это проверкой.

— На что?

— На то, почему она выбрала именно вас.

Сволочь, подумала я. Холодная, умная, идеально собранная сволочь. Но уже знала, что пойду. Потому что если ребёнок плачет и зовёт тебя, ты либо камень, либо человек. А я, к несчастью, человек.

Игровая студия оказалась огромной светлой комнатой, где было всё: мягкие зоны, книжные полки, деревянные игрушки, мольберты, развивающие панели, будто сюда стащили весь каталог «идеального детства». Но Майя сидела на полу у окна, обняв колени, и вся эта красота не стоила ничего рядом с выражением её лица.

Вокруг стояли две воспитательницы и психолог с выражением лица «мы пробовали всё, кроме чуда». Когда вошёл Воронцов, Майя даже не подняла головы.

— Зайка, — сказал он. — Что происходит?

— Ничего.

— Майя.

— Ничего!

Он опустился перед ней на корточки. Осторожно, не давя, не командуя. И я вдруг увидела в нём то, чего не было ни в кабинете, ни в коридоре, ни во всём этом ледяном величии. Усталость. Страх. Бессилие. Он действительно не знал, как до неё дотянуться.

— Ты не хочешь на занятие? — спросил он.

Она покачала головой.

— Почему?

— Не хочу.

— Из-за чего?

Майя молчала. Потом подняла глаза и сразу увидела меня.

И всё.

Будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо девочки дрогнуло, она вскочила и подбежала ко мне. Не обняла, нет. Просто вцепилась в рукав и уткнулась лбом мне в бок так, будто я была единственным понятным предметом в комнате.

Я оцепенела. У меня вообще не было сценария на такие случаи. Я умею спорить, язвить, считать деньги, выживать и не спать по ночам. А вот что делать, когда в тебя так тихо врезается чужая детская нужда, никто не объяснял.

— Привет, — сказала я осторожно.

— Ты пришла.

— Пришла.

— Я думала, он тебя выгнал.

Я подняла взгляд на Воронцова. Он стоял напротив, тоже смотрел, и в его глазах было что-то сложное. Не злость. Не только.

— Пока нет, — ответила я.

Майя шумно выдохнула, словно весь день держалась на одном страхе — что меня больше не будет.

— Они все скучные, — пожаловалась она. — И говорят со мной как с маленькой.

— Так ты и есть маленькая.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Но не глупая.

— А вот это факт.

На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. Воспитательницы синхронно выдохнули. Психолог что-то быстро записала в планшет, наверняка пометив: «контакт установлен, объект оживлён, феномен изучить».

— Хочешь, — спросила я, — мы сядем?

Она кивнула.

Мы устроились на ковре у окна. Майя подтянула к себе коробку с карандашами и молча высыпала её между нами.

— Рисовать умеешь? — спросила она.

— Ужасно.

— Это хорошо.

— Почему?

— Те, кто хорошо умеют, потом говорят: тут не так, тут не так. А я не люблю, когда у меня не так.

Я невольно улыбнулась.

— Тогда я твой идеальный вариант. Я вообще во всём не так.

Она подумала и серьёзно кивнула.

— Да. Мне подходит.

Господи, ребёнок. Маленький, умный, раненый ребёнок.

Мы рисовали минут десять. Она — дом с жёлтой крышей. Я — нечто, подозрительно похожее на перекошенного кота после тяжёлой жизни. Майя наконец хихикнула, и это хихиканье моментально поменяло весь воздух в комнате.

Я чувствовала на себе взгляд Воронцова. Постоянный, внимательный. Он стоял чуть в стороне и ничего не говорил, но я почти физически ощущала, как внимательно он следит за каждой её реакцией рядом со мной.

— Ева, ты придёшь ещё? — спросила Майя, не отрываясь от рисунка.

Сердце неприятно сжалось. Вот почему такие сделки всегда грязнее, чем кажутся. Взрослые подписывают бумаги, договариваются, торгуются. А привязываются потом дети.

— Если разрешат, — сказала я.

— Я разрешаю, — моментально заявила она и повернулась к отцу. — Пап?

Он подошёл ближе.

— Мы это обсудим, — сказал он.

— Это да или нет?

— Это значит, что решения принимаю я.

— Это значит нет, — мрачно перевела Майя.

Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:

— Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.

Тишина.

Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.

— Он боится?

О нет.

Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.

— Ева, — произнёс он очень спокойно, — на минуту.

Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.

— Нет.

— Майя.

— Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!

Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.

— Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.

— Обещаешь?

Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.

— Обещаю, что постараюсь, — сказала я мягко.

Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.

Как только дверь закрылась, я развернулась:

— Не смейте так на меня смотреть.

— А как мне на вас смотреть? — спросил он тихо.

— Не как на человека, который только что пробил вашу броню.

Он приблизился. Неспешно. Опасно.

— Вы лезете туда, куда не имеете права.

— Я сказала правду.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.

— Я контролирую всё.

— В этом и проблема.

Он остановился совсем близко.

— Считаете себя умной?

— На вашем фоне — особенно.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.

Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил — не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего именно?

— Смотреть так, будто вам стало интересно.

— А если стало?

— Тогда у нас обоих большие проблемы.

Он чуть наклонил голову.

— У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.

Я усмехнулась медленно, зло.

— А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.

— Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.

— Не врите хотя бы себе.

Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение — что-то другое.

Потом отступил на шаг.

— Возвращайтесь к Майе.

— С удовольствием.

— И Ева.

— Что ещё?

— Не делайте из неё способ победить меня.

Я замерла. Потом очень тихо ответила:

— А вы не делайте из неё способ купить меня.

И вышла.