Глава 23

Киллиан

Я смотрю на Алексу и борюсь с желанием прибить ее на месте и тут же заменить другой, стоящей за моей спиной. Как бы Эрика не врала о том, что не любит детей, я вижу, как она общается с Милли. У моей девушки – задерживаюсь на этой мысли, в который раз смакуя на языке ее новый статус, – с моей дочерью полное взаимопонимание. Мне даже кажется, что она лучше понимает Панду, чем мать ребенка. Тут дверь в гараж за моей спиной хлопает, и я сжимаю челюсти, на секунду зажмурившись. Ткнув пальцем в сторону Алексы, ментально пригвождаю ее к месту, а сам разворачиваюсь и быстрыми шагами преодолеваю расстояние от кухни до гаража.

– Эрика! – рявкаю, распахнув дверь и захлопнув ее за собой.

Эрика резко разворачивается лицом ко мне и выставляет руки так, как будто я собираюсь ее атаковать. Это немного отрезвляет, и я останавливаюсь, глядя на нее.

– Слушай, я не хочу участвовать во всем этом, – говорит она, кивая на дверь в дом. – Вам с женой… бывшей женой… нужно выяснить отношения, а я в это встревать не хочу. Пожалуйста, не втягивай меня в ваши дрязги.

– Эрика, – делаю шаг к ней, но она отступает назад. Я хмуро смотрю на нее. – Алекса попала сюда случайно. В смысле, без моего на то согласия. Неужели ты думаешь, что я бы привел тебя домой, зная, что она здесь?

– При чем здесь это? – всплескивает она руками. – Разве я тебя в этом обвинила?

Снимаю шапку и провожу рукой по волосам. В голове такой бардак, что я уже не понимаю, кто и в чем меня обвиняет. Я просто хочу, чтобы Алекса свалила из моего дома, уложить дочку спать и наконец почувствовать Эрику в своих руках по-настоящему.

– Вернись, пожалуйста, в дом, – прошу я. – Сейчас я от нее избавлюсь.

– Как, Кил? На улице начинается метель.

– Я успею. Только вернись в дом, пожалуйста. Забери Милли в ее комнату, а я все решу. Пожалуйста, доверяй мне.

Эрика еще пару секунд колеблется, а потом обходит меня и, сбросив вещи в прихожей, идет в гостиную.

– Милли, крошка, пойдем в твою комнату? – слышу голос Эрики. – Покажешь мне свои игрушки.

– Эй, дамочка, отойдите от моего ребенка, – цедит сквозь зубы моя бывшая.

– Алекса, – произношу строго, входя в гостиную. – На выход.

– Но Кил…

– Пойдем, крошка, – боковым зрением я вижу, как Эрика подхватывает Милли на руки и уносит по коридору в детскую.

– Как ты себе представляешь, я доберусь до дома в такую погоду? – Алекса встает с ковра и ставит руки в боки.

– Разве это моя проблема? Когда ты притащилась сюда, то наверняка знала, что грядет метель.

– Киллиан, в чем ты меня обвиняешь? В том, что я хочу вернуть свою семью?

Я усмехаюсь. Семью она хочет вернуть. Несколько лет не хотела, а тут внезапно проснулось желание. Просто мать года и жена века, блядь!

– Одевайся и проваливай, – устало произношу я. – У меня совсем нет желания выяснять с тобой отношения. Я уставший после командировки, и хочу отдохнуть. Ты мешаешь.

Внезапно она меняет тактику. На лице появляется улыбка, на которую я когда-то наивно повелся, тело как будто становится мягче и пластичнее, когда она двигается в мою сторону. Становится прямо передо мной. Поднимает ладонь, но не касается. Знает, что я оттолкну, и тогда ее шансы на соблазнение упадут ниже отметки «ноль».

– Давай я приготовлю тебе ванну. Когда-то ты любил принимать ее со мной после изнурительных командировок. Мы можем понежиться в теплой пене, а потом я сделаю тебе массаж. Ты же все еще хранишь то масло для массажа, которое я оставила в ящике прикроватной тумбочки? Я помню, что только это и секс расслабляют тебя после командировки. Давай уложим Милли спать, и я смогу заняться твоим расслаблением.

Еще пару лет назад я бы повелся на это. Более того, я бы, наверное, с радостью спешил в спальню, чтобы она могла проделать со мной все то, что озвучила. И секс потом был бы дикий и необузданный. Возможно, мне бы даже пришлось заткнуть ей рот ее собственными трусиками, чтобы не кричала… Прислушиваюсь к себе. Нет, не заводит. Больше нет.

– У тебя минута, чтобы одеться и свалить.

– Кил, – она внезапно скисает. – Но как я поеду? На улице такая погода, а я даже без машины.

– Сюда же ты как-то добралась.

– Но такси уже не ездят! И вообще! Это и мой дом тоже!

– Больше нет, – отвечаю равнодушно. – Проваливай, Алекса, тебе здесь не рады.

Она резко разворачивается и бежит… к сожалению, не в прихожую, а в ванную. Запирается там, а я, закатив глаза, вздыхаю. Что на нее нашло? Ведет себя, как гребаный псих. Подхожу и дергаю ручку двери.

– Алекса, открой.

– Отвали, Кил! – выкрикивает она с другой стороны двери. – Я никуда не уйду! Вы моя семья, и я хочу остаться с вами! Я осознала все ошибки, которые совершила, и больше их не допущу!

– Алекса, открой дверь, иначе я выбью ее к чертовой матери! – рычу я, ударяя в полотно кулаком, а потом слышу плач Милли.

Поворачиваю голову в сторону ее спальни. Тяжело дыша, едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать дверь ванной прямо с петлями, потом схватить Алексу за шиворот и не вывалить на снег перед домом, захлопнув дверь. Но сейчас важнее успокоить Милли. Думаю, мы с бывшей женой напугали ее своими криками и ругательствами. Панда не привыкла к такому. Она всегда в безопасности в окружении любящих ее людей, а вот такие стычки между мной и Алексой всегда случались только наедине, когда малышка не могла нас слышать. Сегодня же моя бывшая жена перешла все границы.

Еще раз хлопнув ладонью по двери, иду в спальню дочери. Они с Эрикой сидят в углу за креслом. Милли жмется к Эрике, сжавшись у нее на коленях, а она крепко прижимает мою дочь, ладонями прикрывая ее ушки.

– Эй, Панда, – присаживаюсь рядом, отнимая руки Эрики от дочери. – Ну ты чего, малышка?

– Пусть она уходит! – резко кричит Милли, а потом всхлипывает, разрывая мне сердце. Я пытаюсь взять ее на руки, но она вцепляется в шею Эрики мертвой хваткой, расплющивая между ними потрепанного Гризли. – Нет!

– Ш-ш-ш, Милли, она уйдет, обещаю.

– Пусть уже идет! И кролика заберет! Он уродливый!

– Доченька, – ахает за моей спиной Алекса.

Я крепко сжимаю челюсти и зажмуриваюсь, а потом встаю и наступаю на жену, а она пятится назад в коридор. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, выражение моего лица настолько красноречиво, что она, не проронив ни звука, хлопает ресницами, закрывая и открывая рот. И пятится, как будто я иду на нее с бензопилой, не меньше.

– Ты сейчас вызываешь такси, – произношу севшим от ярости голосом, – и сваливаешь. Если хочешь видеться с дочерью, звонишь мне. Если хочешь передать ей подарок, звонишь мне. Без моего ведома не приезжаешь, не приближаешься, не беспокоишь.

– Она… она такая же моя дочь, как и твоя, – дрожащим голосом говорит Алекса, продолжая пятиться и периодически оборачиваясь, чтобы ни на что не наткнуться.

Я смотрю в ее жалкое лицо, не отягощенное интеллектом, и в который раз за эти годы задаю себе вопрос, как меня угораздило связаться с этой женщиной.

– Она под моей опекой. И, если сейчас в твоей больной голове зреет план отобрать ее у меня, я протащу тебя по битому стеклу, а потом брошу в пламя, где твое прекрасное тело будет обугливаться, пока не превратится в пепел. Я обещаю тебе годы ада, если только ты решишь забрать у меня дочь. Не провоцируй, Алекса. Эту мою сторону ты еще не знаешь, но у тебя может появиться шанс познакомиться с ней.

– Раньше ты никогда против меня не воевал, – говорит она то ли с сожалением, то ли с упреком.

– «Раньше» закончилось, Алекса. Вызывай такси.

Я наблюдаю за тем, как она подходит к дивану, на котором лежит ее сумочка. На моем лице появляется гримаса отвращения. Как? Как меня могло так угораздить? Сумочка в стразах – в этом вся Алекса. Телефон с блестящей панелью и какими-то светящимися брелоками на чехле.

Пока она вызывает такси, я, сложив руки на груди, наблюдаю за ней, как коршун, не сводя взгляда. Хочу, чтобы она убралась из моего дома, и желательно навсегда. Понимаю, что связывающий нас ребенок – это на всю жизнь. И я наверняка еще не раз увижу свою бывшую. Но иногда приятно помечтать, что Алекса, например, сваливает в другую страну с каким-нибудь продюсером, в которого влюбляется до беспамятства. А потом максимум, который от нее получит Милли, – это открытки на Рождество. Ну, и неизменные плюшевые кролики. Надо же продолжать радовать детишек в больнице.

– Я так сильно тебя любила, – говорит Алекса, присев на подлокотник дивана, когда заканчивает разговор со службой такси. – Смотрела в твои потрясающие глаза и не верила, что такой парень – будущий пилот, красавец, настоящий мужчина, – мог запасть на меня – простую певичку из бара. Тогда мне казалось это таким волшебным.

– Ты сама все испортила.

– Чем, Кил? Тем, что не отказалась от карьеры ради твоего комфорта? Ты несправедлив. Ведь я ни разу не попросила тебя бросить карьеру пилота ради того, чтобы наша дочь была под присмотром. Зато ты требовал это от меня. Бросить мечту, карьеру, сцену, свою жизнь к твоим ногам. Тебе всегда было мало. Ты нуждался в том, чтобы мир крутился вокруг тебя. И сейчас, – она кивает в сторону коридора, – посмотри на эту девушку. Она хотела уйти. Но разве ты дал ей выбор? Ты давишь, Киллиан. На каждую женщину, которая тебе начинает нравиться, ты давишь. Ты уже попросил ее бросить работу ради того, чтобы присматривать за нашим ребенком? Предложил жить вместе? О, – усмехается она, – по твоему лицу вижу, что предложил. Я ничего не знаю о тебе и о ней. Знаю только, что ее зовут Эрика, Милли сказала. Но я вижу, как ты медленно затягиваешь удавку на ее шее. Нацепляешь поводок с рулеткой, чтобы контролировать то, как далеко она от тебя отойдет. Что ты так удивленно на меня смотришь? Не такая уж и дура твоя бывшая жена, правда?

Я молчу. Она действительно удивляет меня этой речью. Но самое неприятное то, что она, похоже, права. Если не во всем, то во многом. Сейчас я смотрю на ситуацию ее глазами, и у меня во рту собирается горечь.

То, что я требовал от Алексы бросить карьеру, было продиктовано, наверное, эгоизмом и несерьезным отношением к ее работе. Мне тогда казалось, что карьера певицы – это развлечение, хобби. Патриархальные устои, в которых я воспитывался, приучили меня, что дети – это, в первую очередь, забота женщины. Сейчас же я пытаюсь посмотреть на это с другой стороны и понимаю, насколько дискомфортно чувствую себя после слов Алексы. Мне не нравится то, что я должен чем-то жертвовать в этой жизни. К тому же, я не готов уступать ради компромисса. Точно не с Алексой.

А с Эрикой? Что, если она сейчас идет мне навстречу, а потом скажет, что все же ее жизнь и ее работа дороже нас с Милли? Что, если на первое место она будет ставить себя? Я! Я должен быть у нее на первом месте! Потому что любящая женщина должна ставить во главу угла интересы любимого мужчины. Разве нет?

Вспоминаю все наши разговоры с Эрикой. Я ведь не требовал от нее бросить работу или приют для животных. Но я предложил ей жить вместе. И, да, я рассчитывал, что забота о Милли ляжет по большей части на ее плечи. По крайней мере, пока я в отъезде. Но я ведь тоже иду навстречу! Я даже меняю свою привычную команду на другую, чтобы чаще бывать дома. Это разве не жертва?

– Ты так крепко задумался, – вырывает меня из мыслей Алекса, вставая, когда слышит сигнал автомобиля с улицы. – Я люблю свою дочь, Киллиан. Но короткие встречи – это все, что я могу себе позволить. Потому что после каждой такой встречи я снова и снова умираю, зная, что не могу быть с ней.

– Ты вполне могла быть с ней каждый день и каждую минуту, но выбрала карьеру.

Она качает головой.

– Певицы, как и пилоты, рано выходят на пенсию, Кил. Это была карьера моей мечты, и я хотела ее осуществить любой ценой. Может, я никогда не стану второй Мадонной или Уитни Хьюстон, но, поверь мне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы приблизиться к ним. Потому что я – и ты это, мать твою знаешь, – хороша в том, что делаю! – Она тычет в меня указательным пальцем, и я вижу, как в ее глазах собираются слезы, когда Алекса встает и, схватив сумку, направляется на выход. Срывает с вешалки белоснежное дутое пальто, застегивает на ногах сапоги на каблуках, натягивает белую шапку. Снова смотрит на меня с сожалением. – Ты не видишь дальше своего носа, потому что не хочешь, Киллиан. Тебе неудобно понимать кого-то. Я не буду напоминать, сколько раз повторяла тебе, почему именно сейчас мне важно заняться карьерой. Но ты, уверена, даже не вспомнишь ни одного аргумента, ведь тебе было неудобно вникать и понимать меня. – Она склоняет голову набок и усмехается. – Я буду приезжать к дочери, буду продолжать дарить ей подарки.

– Только не гребаных кроликов, она их ненавидит.

Алекса кивает, и по ее щеке стекает слеза. Она тут же смахивает ее и улыбается.

– Сегодня Милли рассказала мне, почему так не любит кроликов и зайцев.

– Год назад ее укусил домашний кролик.

Алекса снова кивает.

– До встречи, Киллиан. И не спугни девушку, иначе тоже сбежит от тебя. Не души ее, а услышь, как не смог услышать меня.

Наконец, широко улыбнувшись, она выходит из дома, а я стою и пялюсь на закрывшуюся за ней входную дверь. Поворачиваю голову и сталкиваюсь взглядом с Эрикой, стоящей у входа в гостиную. Блядь! Сколько она услышала?