Глава 24

Эрика

– Моя мама меня не любит, – судорожно вздыхая, говорит Милли, а я прижимаю ее крепче.

Истерика уже миновала, и слезы подсохли, но ее носик и щечки до сих пор красные после плача. Легонько покачиваю ее на руках, а она засовывает в рот большой палец. Сегодня я даже не буду делать ей замечаний. В этот момент Милли остро нуждается в чем-то, что дарит ей покой и умиротворение, когда ее маленький, но такой важный мир рушится.

– Твоя мама тебя очень любит, – убеждаю ее, поглаживая спину. – И папа тебя любит. Бабушка с дедушкой тоже.

– Мама не знала, что я боюсь кроликов, – шепчет Милли так, как будто это самая страшная тайна в ее жизни.

– А почему ты их боишься?

– Кролик Тори меня укусил, когда я была у нее на дне рождения.

– Ты, наверное, испугалась.

– Было больно, – кивает она, понемногу успокаиваясь. А потом вцепляется пальчиками в мой свитер. – А ты не уйдешь?

– Нет, Милли, я не уйду.

Она устало прикрывает покрасневшие от слез глаза и зевает.

– Никогда не уходи. Папа тебя любит. И я.

Эти ее слова заставляют мои внутренности содрогнуться, а сердце – забиться чаще. Дыхание становится быстрым, и я шумно втягиваю воздух ноздрями. Убеждаю себя, что Милли просто ребенок, который озвучивает то, что ей кажется. Она видит мир совсем другими глазами, может дофантазировать то, чего не существует, но чего бы ей хотелось. Она ведь совсем не имела в виду то, что сказала, правда? Малюсенькая, просто крохотная надежда, которой совсем не место в наших обстоятельствах, сотрясает мой мир. Я стараюсь подавить неуместное чувство, но оно, словно прорвавшись через сдерживаемые оковы, начинает расцветать, заполняя мою грудь теплом.

Не задумываясь, слегка покачиваю Милли на своих коленях и чувствую улыбку, которая растягивает мои губы. Прикусываю нижнюю, чтобы сдержаться, но она все равно то и дело появляется.

Милли быстро засыпает у меня на руках, и я перекладываю ее на кроватку с балдахином. Не сдержавшись, целую нежную щечку и, прикрыв малышку одеялом, выхожу из комнаты. В коридоре до меня долетают голоса. И я уже хочу развернуться и снова скрыться в детской спальне, но следующие слова бывшей жены Киллиана тормозят меня:

– Посмотри на эту девушку. Она хотела уйти. Но разве ты дал ей выбор? Ты давишь, Киллиан. На каждую женщину, которая тебе начинает нравиться, ты давишь. Ты уже попросил ее бросить работу ради того, чтобы присматривать за нашим ребенком? Предложил жить вместе? О, по твоему лицу вижу, что предложил. Я ничего не знаю о тебе и о ней. Знаю только, что ее зовут Эрика, Милли сказала. Но я вижу, как ты медленно затягиваешь удавку на ее шее. Цепляешь поводок с рулеткой, чтобы контролировать то, как далеко она от тебя отойдет. Что ты так удивленно на меня смотришь? Не такая уж и дура твоя бывшая жена, правда?

Киллиан молчит в ответ на эти слова, а по моему телу проходит волна дрожи. Как бы мне ни хотелось выйти и сказать этой Алексе, что Кил совсем не такой, даже я своим затуманенным влюбленностью мозгом понимаю, что каждое ее слово – правда. Он действительно не дает вздохнуть. Захватывает мое внимание без остатка, давит, заставляет подстраиваться под отношения, а не под свои нужды. Я, конечно, пока еще не перестроила свою жизнь настолько кардинально, чтобы можно было говорить о том, что Киллиан добился своего, но уже на пути к этому. И от осознания простой истины мне становится не по себе.

– Ты так крепко задумался, – снова заговаривает Алекса в момент, когда с улицы доносится сигнал автомобиля. – Я люблю свою дочь, Киллиан. Но короткие встречи – это все, что я могу себе позволить. Потому что после каждой такой встречи я снова и снова умираю, зная, что не могу быть с ней.

– Ты вполне могла быть с ней каждый день и каждую минуту, но выбрала карьеру.

Мое сердце сжимается. Киллиан отвечает ей так холодно и сухо, что я едва узнаю в этом мужчине того, в которого успела влюбиться. Он как будто не слышал всего того, что она сказала раньше. А потом Алекса продолжает:

– Певицы, как и пилоты, рано выходят на пенсию, Кил. Это была карьера моей мечты, и я хотела ее осуществить любой ценой. Может, я никогда не стану второй Мадонной или Уитни Хьюстон, но, поверь мне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы приблизиться к ним. Потому что я – и ты это, мать твою знаешь, – хороша в том, что делаю! – Я слышу, как срывается и дрожит ее голос, а потом какую-то суету. Я даже не заметила, как подошла ближе к гостиной, чтобы лучше слышать то, о чем они говорят. Да-да, всех нас мамы учат, что подслушивать нехорошо. Но почему-то мне кажется чертовски важным узнать, что происходит. Как будто сказанное бывшей женой Кила как-то изменит мою жизнь. Может, и правда изменит. – Ты не видишь дальше своего носа, потому что не хочешь, Киллиан. Тебе неудобно понимать кого-то. Я не буду напоминать, сколько раз повторяла тебе, почему именно сейчас мне важно заняться карьерой. Но ты, уверена, даже не вспомнишь ни одного аргумента, ведь тебе было неудобно вникать и понимать меня. Я буду приезжать к дочери, буду продолжать дарить ей подарки.

– Только не гребаных кроликов, она их ненавидит, – цедит сквозь зубы Кил.

– Сегодня Милли рассказала мне, почему так не любит кроликов и зайцев.

– Год назад ее укусил домашний кролик.

– До встречи, Киллиан. И не спугни девушку, иначе тоже сбежит от тебя. Не души ее, а услышь, как не смог услышать меня.

Как только входная дверь щелкает, закрываясь, я обессиленно прислоняюсь плечом к стене. Передо мной стоит Киллиан с опущенными плечами, и смотрит на дверь. А потом резко поворачивает голову, и тяжелый вдох, который он делал, прерывается на полпути.

Мы смотрим друг другу в глаза долгие секунды. Они растягиваются, как желейная конфета, которую тянут в разные стороны. Становятся вязкими и какими-то даже душными. А потом Кил подходит ко мне и, обняв, зарывается носом в мои волосы. Я кладу руку на его грудную клетку и чувствую, как его сердце отбивает тяжелый ритм мне в ладонь. Поглаживаю, желая успокоить.

Я могла бы сказать, что все это пустяки, и совершенно меня не касается. Но правда в том, что слова Алексы задели меня. Как будто она взяла меня за воротник и хорошенько встряхнула.

Сейчас я проживаю с Киллианом то, что проживала всего один раз в жизни до него. Влюбленность, которая ослепляет и отключает мозги. Я как будто надеваю на глаза полупрозрачную маску, и смотрю на окружающий мир сквозь тонкую ткань. Она мешает видеть четко, мыслить трезво. Мне приходится то и дело насильно возвращаться в реальность, чтобы анализировать происходящее.

В старшей школе я была влюблена в парня. Или мне так казалось, сейчас уже и не знаю. Я идеализировала его. Мне казалось, что он – предел мечтаний. Так думала и вся оставшаяся часть школьниц, потому что парень был чертовски популярный. Я тогда натворила глупостей. Отправляла ему открытки и любовные письма, краснела при его появлении, почти призналась в любви. К счастью, я никогда не подписывалась своим именем и напрямую не говорила ему о своих чувствах. Как это часто бывает в таком возрасте, парень меня разочаровал. Я застала его обжимающимся в классе физики с чирлидиршей его команды по бейсболу. Мое сердце было разбито, мечты – разрушены. И тогда я думала, что больше никогда не стану влюбляться, потому что в это время я превращаюсь в глупую, совершенно не соображающую версию меня, которая мне совсем не нравится.

Но я позволила себе это с Киллианом. Потерять бдительность. Подала руку, чтобы он повел меня за собой. А по факту получаю то, чего так хотела избежать: он пытается сделать меня удобной. Подстроить под свой режим жизни. Я помню, как это случилось с мамой. Сначала она пошла в декрет со мной, потом забеременела во второй раз и уволилась с работы. Я даже помню тот их разговор с папой, когда мама носила под сердцем Рода. Родители шептались в своей спальне, но дверь была приоткрыта, а мне приснился кошмар, и я пришла под их двери, чтобы попроситься спать с ними. Мне было всего три года, но почему-то именно этот момент я помнила. Мама обещала папе, что Род – это последний ребенок, потому что она не собиралась жертвовать карьерой ради семьи. Папа тогда согласился, но уже через два года после Роджера родилась Крис, и мама окончательно осела дома. Да, у нее появлялись какие-то подработки, но это было скорее для души, чтобы не сойти с ума одной с тремя детьми. И все же мама так и осталась домохозяйкой.

Это не мой сценарий. Я слишком люблю свою работу, чтобы отказаться от нее. А что, если мама тоже свою любила? Вспоминаю, что надо сделать противозачаточную инъекцию, чтобы избежать нежелательной беременности. Нет, я пока точно к такому не готова.

– Алекса неправа, – наконец произносит Киллиан, когда его дыхание немного успокаивается. – Я не собираюсь запирать тебя дома и вешать на тебя Милли.

Я тяжело сглатываю, не зная, что на это ответить. Мне очень хочется ему верить, но настораживает то, что он ничего не ответил на обвинения бывшей жены. Я всеми силами сопротивляюсь тому, чтобы принять ее слова за чистую монету, только, боюсь, в них если не все правда, то, по крайней мере, большая часть.

– Я понимаю, какое впечатление производят ее слова и мое молчание. Но, поверь мне, Эрика, то, что происходит между нами, кардинально отличается от того, что было у нас с Алексой.

– Я не буду домохозяйкой, Кил.

Он негромко смеется, зарывшись носом в мои волосы.

– Заметь, я ни разу не попросил тебя об этом.

Вздыхаю, понимая, что я сделала такие выводы из того, что он попросил посидеть с Милли, когда его отец попал в больницу, а потом восприятие усилила Алекса со своими претензиями. Может, и правда в ее словах нет ничего, что имело бы под собой основания? Как бы я поступила на ее месте? Ловлю себя на мысли, что поставила бы карьеру на паузу, пока занималась ребенком, потому что он важнее любой карьеры. Ну вот. Я начинаю думать, как моя мама, а это уже плохой знак. Надо срочно записаться к врачу и сделать противозачаточную инъекцию, а еще надевать презерватив во время секса. А лучше два.

Обнимаю Киллиана, давая ему понять, что буря внутри дома миновала. Но за его пределами как раз набирает обороты.

– Как Панда? – спрашивает Киллиан.

– Уснула, – отвечаю я.

– Судя по всему, нам предстоит интересная ночь, если она проснется.

– Что ж, тогда предлагаю к этому подготовиться, – улыбаюсь и поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

Бровь Киллиана вопросительно поднимается, но я вижу улыбку на его губах.

– И как же мы будем готовиться, мисс Коулман? – он играет бровями, окидывая меня игривым взглядом.

– Можем для начала принять душ, а потом поужинать. Не знаю, как ты, а я чертовски голодна после работы.

Хватаю его за галстук и веду за собой в сторону его спальни.

– М-м-м, моя госпожа желает повелевать? – Кил шлепает меня по попке, я ахаю от неожиданности и заливаюсь смехом. Через плотные утепленные джинсы я не так остро чувствую шлепок, но само ощущение добавляет игривости в атмосферу, которая впервые с ухода Алексы делается легкой.

Мы проводим в душе больше времени, чем требуется для того, чтобы просто привести себя в порядок. Моем друг друга по очереди, и так увлекаемся, что дважды занимаемся сексом. Едва успеваем покинуть кабинку и завернуться в полотенца, как ручка двери ванной начинает дергаться.

– Папочка! – кричит Милли с той стороны, и мы с Килом на мгновение замираем. – Папочка, открой! Я хочу пи-пи!

– Милли, сходи во второй туалет!

– Не могу, там темно!

– Так включи свет, малышка, – отвечает ей Кил, быстро натягивая спортивные штаны и футболку. Но, когда он уже прикрывает голый торс, я вижу, что швы торчат наружу. Показываю это Киллиану, а он смеется, качая головой, и срывает с себя футболку, чтобы вывернуть.

– Но папочка! – кричит Милли и стучит в дверь.

Мы понимаем, что избавиться от маленькой настойчивой девочки на эти пару минут, чтобы одеться, нам не удастся. Киваю Килу, что дверь можно открывать, когда на мне уже его майка и спортивные штаны, пояс которых я закатываю, чтобы одежда не слетела.

Едва дверь открывается, в ванную влетает Милли и окидывает нас с Килом подозрительным взглядом, но при этом улыбается.

– А что вы тут делаете? Папочка тебя мыл? – спрашивает Милли, глядя на мои влажные волосы.

– Э-э-э… – не нахожусь что ответить. – Мы выйдем, а ты можешь сходить в туалет.

– А потом ты меня искупаешь? – спрашивает Милли, когда я уже практически вышла из ванной.

– Да… – отвечаю растерянно. – Да, конечно.

На ее лице появляется довольная улыбка, и Милли идет к унитазу.

Я закрываю за нами с Килом дверь и прислоняюсь к ней спиной, медленно, но довольно шумно выдыхая.

– Будь готова, Эрика, – говорит Кил. – Купание Панды – это целый ритуал. Пены должно быть не меньше и не больше, только в норму, все игрушки для купания нельзя разом вываливать в ванну, она сама должна отобрать те, с которыми будет купаться. В общем, – Кил наклоняется к моему уху и слегка прикусывает раковину, – развлекайтесь.

Подмигнув, он покидает свою спальню, и в этот момент дверь открывается, а на пороге показывается Милли. (3303c)

– Пойдем, – деловито говорит она, обходя меня и направляясь в коридор.

– Но ты же хотела принять ванну, – напоминаю ей.

– А игрушки? – выкрикивает Милли из коридора, и я плетусь вслед за ней.